Воспоминаний о первых неделях после похорон Бена у меня почти не осталось. Раз речь о ноябре, то, наверное, было холодно, дождливо и мрачно. Но ни погоду, ни то, что происходило вокруг, я, видимо, не замечала. Тупая тяжелая боль гирей лежала на сердце, а все остальное не имело значения. Странное дело, но в школе жизнь текла, в общем, как обычно. А я не представляла, как объяснить всем, что я безвозвратно изменилась. Я чувствовала себя не такой, как все, будто разговаривала на новом языке, смотрела сквозь новые очки или попала в другое измерение. Как-то так. Недели через две одноклассники решили, что все уже позади и я пришла в себя после случившегося. Больше никто при мне не смущался и не старался быть слишком добрым и приветливым. И это по-своему помогало. Я делала все то, что и раньше: играла в хоккей, вовремя сдавала домашку по французскому и волновалась из-за низких оценок по математике. Но внутри я носила свое клокочущее отчаянное горе. Иногда меня ненадолго отпускало. Я просыпалась утром и думала: «Как хорошо. Я сто лет так себя не чувствовала. В чем дело?» А потом я все вспоминала, и эта тонна бетона в сердце становилась еще тяжелее. Днем тоже случались моменты, когда я забывала о Бене. Я читала «Гордость и предубеждение» или спорила на тему абортов, а затем внезапно осознавала, что уже полчаса не вспоминаю Бена. Поначалу в такие моменты я чувствовала себя виноватой, мне казалось, я его предаю, и я шептала: «Прости. Я не забыла. Я никогда не забуду». Но мало-помалу периоды, когда я думала не о нем, становились дольше. И когда я думала о нем, мне становилось все труднее вспоминать, каким Бен был на самом деле, восстанавливать в памяти его голос или запах его свежевымытых волос. Дома тоже дела пошли в гору. Папа перешел на другую работу. Он уходил из дому рано и возвращался довольно поздно, но хотя бы больше не отлучался в командировки. А мама прекратила к нему цепляться. Они даже снова начали ворковать, как голубки, причем так, будто вокруг никого не было. Не поймите меня превратно. Мне не нравилось, когда они не ладили. Не хватало, чтобы вдобавок ко всему они тогда развелись. Просто сейчас у меня складывалось впечатление, что никто, кроме друг друга, им не нужен. Раньше, когда папа уезжал, мама обычно немного делилась со мной разными мыслями, а теперь прекратила. Может, она думала, что мне от этого станет только хуже. Даже если я знала, что ей грустно, при мне она все равно старалась это скрыть и притворялась веселой. Только с папой она позволяла себе отпустить вожжи, а он – только с ней. А я, похоже, не нужна была никому. Без меня обходилась даже Кэти. Впрочем, если на то пошло, ее можно было не считать за человека. Она была всего лишь ребенком. Другие знакомые и родственники были не лучше: они приходили к нам домой и вели себя так, будто хуже всех маме. Думаю, в каком-то смысле так и было, но почему-то никто из них не предполагал, что для меня это тоже горе. Возможно, сестры обычно не любят братьев так, как я любила Бена. Вполне может быть. В первые недели гости у нас бывали редко. Несколько раз заглядывал мистер Хендерсон, и еще приходили из дневного развивающего центра, куда Бен начал ходить. Одна миссис Рассел сидела у нас почти безвылазно, хотя всем нам она очень надоела. Чуть ли не на следующий день после похорон она ввалилась в кухню с черного хода и спросила у мамы: –А что вы собираетесь делать с его вещами: одеждой, кроваткой и прочим? Мама покраснела и довольно резко ответила: –Спасибо, мы с этим как-нибудь разберемся. А миссис Рассел сказала: –Просто моя Шэрон ждет к Рождеству третьего, и она будет рада купить новые вещи подешевле. Я сжала кулаки в надежде, что миссис Рассел сейчас провалится сквозь землю или что в дом ударит молния. Да пусть что угодно случится, лишь бы мама не отдавала драгоценные вещи Бена этой мерзкой Шэрон и ее мерзким детям, вечно сопливым, ноющим и испорченным. Но волновалась я зря. –Я сообщу вам, если найду что-нибудь подходящее, – произнесла мама с поджатыми губами, и я поняла, что она разозлилась. Потом всякий раз при виде миссис Рассел я вспоминала, как она пыталась заграбастать вещи Бена, и приходила в страшную ярость. К этим вещам никто не должен даже прикасаться. Как к святыне. После похорон я старалась не заходить в комнату Бена. Мама, видимо, убирала ее, как обычно, потому что пыли и грязи там не было. Не знаю почему, но мне просто не нравилось туда заходить. И не хотелось. Мне было не по себе даже от открытой двери, куда я могла заглянуть по пути в комнату. Пустая кроватка с подвесными игрушками и плюшевые звери, рассаженные на комоде, вызывали у меня приступ боли и тоски, и я вспоминала, что в ящиках лежит аккуратно сложенная одежда, как и в день смерти Бена. В комнате как бы царила предотъездная тоска. «Отъезд» спровоцировала моль. Я слышала, как папа прихлопнул ее на лестнице. –На этой неделе уже вторая, – сообщил он, заходя в гостиную, где я, как предполагалось, делала уроки, а мама сушила Кэти волосы. – Если не проследить, скоро разведется целое полчище. Помнишь съеденное пальто отца Билла, которое полгода провисело в шкафу? –Что это значит? – встревоженно спросила Кэти. – Хочешь сказать, что эти насекомые едят одежду? И могут съесть мои новые блестящие лосины? В этом вся Кэти. Повернута на тряпках. Не знаю даже, в кого она. Мама вообще не такая, и я тоже. –Не говори глупостей, – сказала мама как-то рассеянно. – Никто твои лосины не съест. Моль ест только то, что редко носят. – Я заметила, что она пристально смотрит на папу. –Рано или поздно нам придется с этим разобраться, любимая, – мягко сказал папа. – Это нельзя хранить вечно. Кажется, время пришло, как считаешь? Мама замерла с расческой в одной руке и феном, направленным на макушку Кэти, в другой. –Ай! – дернулась и вскрикнула Кэти, когда горячий воздух обжег ей кожу головы. Мама сунула мне в руки фен и расческу. –Уложи ей волосы, Анна, – сказала она и пошла следом за папой наверх. Это уже было слишком. Все, что они делали в последнее время, было слишком. Меня опять отодвигали в сторону. За ограду. Обращались со мной так, будто меня нет. Я отшвырнула расческу и всучила фен Кэти. –Давай для разнообразия сама уложи себе волосы, – сказала я. – И брови тоже, если хочешь. А сама побежала по лестнице наверх, рывком открыла дверь в комнату Бена и с порога взорвалась: –А я? Меня это тоже касается! Так же, как и вас. Почему я не… И тут я увидела маму и замолчала. Она сидела на полу и держала в руках зеленый комбинезончик, который Бен проносил все прошлое лето, и по ее щекам катились слезы. –Помнишь, – сказала она, посмотрев на папу, – как мы ходили на ярмарку и какой-то дурак дал ему сахарную вату? –Что вы собираетесь с этим делать? – Вместо гнева я теперь чувствовала боль. – Почему я не могу вам помочь? –Можешь, – сказал папа. – Садись. Это прозвучит нелепо, но в тот вечер мы каким-то странным образом были счастливы. Мы вынимали из ящиков жилетки, курточки и пижамы, снова прикасались к ним и испытывали почти облегчение. Вещи лежали все это время, как работа, которую ты обязан выполнить, но никак не можешь собраться с силами. Незавершенное дело. Это было одновременно и больно, и приятно. Как прикосновение к шраму, который не до конца зарубцевался. Мы сортировали все по стопкам, то и дело прерываясь на воспоминания. Иногда даже тихонько смеялись. Или плакали. Особенно мама, когда нашла шапку, которую она сама связала для Бена. Большая, как для взрослого, она выглядела странно рядом с нормальной детской одеждой. –Он надевал ее всего раз, – сказала мама, откладывая шапку отдельно. –Что мы будем со всем этим делать? – спросила я, когда все полки опустели. Я вдруг поняла, что мы не можем просто вернуть это на место. –Выбрасывать не будем, – сухо сказала мама. –И Шэрон не отдадим, – так же сухо сказала я. –Думаю,– начал папа, посмотрев на маму настороженно, как будто она могла взорваться,– нам надо отдать их в магазин «Оксфам»[18]. Я уже открыла рот, чтобы сказать нет, но тут же его закрыла. Воображение успело нарисовать оборвыша, такого, с большим животом, который натягивает на себя красивую мягкую курточку Бена, и мне это понравилось. –А можно, мы оставим парочку вещей себе? – спросила я. –Хорошая идея, – сказал папа. Лицо у него немного расслабилось, но он все еще посматривал на маму. Ничего не говоря, она вытащила из стопки красный кардиганчик, мягкие пинетки и вышитый нагрудник. Потом папа посмотрел на меня, ожидая, что я тоже что-нибудь возьму, но я не могла. Я не выдержала бы нового прикосновения к этим вещам – они стали холодными и неживыми. Мне внезапно захотелось, чтобы в доме их не было. –Все в порядке, – сказала я. – Если что, я всегда смогу взять мамины. – Я поднялась с пола и предоставила остальное им. Папа уже начал паковать вещи в пластиковые пакеты, и помогать ему мне не хотелось. Видимо, на следующий день он отвез их в «Оксфам», пока я была в школе, потому что, когда я вернулась, комната Бена была пустой, даже кроватка исчезла. Из старых предметов остались только комод и запасная кровать, которую перенесли сюда из комнаты Кэти.