Не знаю, доводилось ли вам бывать на похоронах. Если нет, то вы, наверное, думаете, что это жуткий и болезненный опыт. Но если вы хоронили того, кого любили, возможно, как и я, почувствовали облегчение. Как будто медсестра промыла и перевязала кровоточащую рану. Вам было страшно и больно, когда она к ней прикасалась, но потом боль немного утихла. Ужасными были дни до похорон. Мы как будто жили у какой-то границы, в лимбе[16], получали открытки и письма, родители все время отвечали на телефонные звонки, а я каждую секунду думала о Бене, который лежал в часовне похоронного бюро в двух милях от дома. И еще школа. Папа позвонил миссис Гордон, и она рассказала классу, так что объяснять мне ничего не пришлось, зато пришлось хлебнуть всеобщего сочувствия. Я видела, что ребятам неловко и они не знают, что сказать. Одни относились ко мне как к тяжелобольной, старались пресекать все громкие звуки и резкие движения, говорили со мной приглушенным тоном и были чудовищно тактичны. Другие меня всячески избегали. Я видела, как Сандра развернулась и побежала назад, заметив меня в дальнем конце коридора рядом со спортзалом. Она всегда мастерски обходила мощную защиту и лихо забивала шайбу в ворота, но перед жизненной проблемой спасовала. Я надеялась, что меня поймет Миранда, но она тоже подхватила вирус. Она прислала мне записку, от которой я расплакалась: ей действительно было жаль Бена. Миранда его очень любила. Но по-настоящему меня удивила непредсказуемая и невозмутимая Дебби. –Нет смысла притворяться, что я понимаю твои чувства, – честно сказала она, когда мы перед английским сидели у окна на батарее в ожидании миссис Гамильтон. – Потому что со мной ничего ужасного не случалось. Я даже не знаю, что сказать и, вообще, хочешь ли ты сама об этом говорить. Что скажешь? Ты хочешь? Мне понравилась ее прямолинейность. Дебби не выбирает извилистый путь, она идет напролом к самой сути, сметая препятствия так же легко, как смахивает со лба свои прекрасные волосы, и не понимает, почему другие не могут поступать так же. –Расскажи мне, как это случилось, – сказала она. – Ты все время была рядом с ним? Он плакал? Ему было больно? Я начала говорить, сперва неуверенно отвечала на ее вопросы, а потом меня будто прорвало, и я выплеснула все, что было у меня на душе, я прерывалась, чтобы взять у нее носовой платок, когда начинала плакать. Я описывала его последний день и то страшное утро, когда все случилось. Я даже не заметила, как все в коридоре затихли, подошли и стали слушать. Мне было все равно. Мне хотелось говорить. Я снова и снова повторяла одни и те же слова: –Почему? Почему он таким родился? Это так несправедливо. Почему он должен был умереть? О чем думал Бог, когда заставлял так страдать ребенка? Где был Бог, когда он умирал? Мои вопросы повисали в воздухе, и даже Дебби не пыталась на них ответить. Я видела, как кривляка Люси морщит лоб, пытаясь вспомнить и предъявить мне подходящую цитату из Библии. Она очень религиозна и думает, что знает ответы на все вопросы. Но тут внезапно зазвучал глубокий и красивый голос миссис Гамильтон. Наверное, она все это время стояла сзади и слушала.  Жестокое время доверье предастВсего, что имел на земле дорогого,Взамен лишь песок и морщины отдаст…[17]  У нее найдется строчка на любой случай. –Идемте! – сказала она. – Возвращайтесь на свои места. Анна задала очень важные вопросы, и мы с вами сейчас их обсудим. Я пришла в ярость. Подумала, она сейчас возьмет мои чувства и использует их как наглядное пособие на своем идиотском уроке. Но я была не права. Все прошло совершенно иначе. Возможно, стать актрисой миссис Гамильтон уже не могла, но у нее еще точно был шанс сделать суперкарьеру на телевидении, в передачах, куда приглашают людей, которые категорически друг с другом не согласны, а между ними сидит ведущий и как бы всем этим дирижирует. После этого в школе все наладилось. Не то чтобы стало совсем как раньше, но лед начал таять. Хуже было дома. Маму будто раскачивало на качелях: иногда она без умолку говорила с каждым, кто был готов слушать, причем в несвойственной ей манере, а иногда замыкалась в себе, уходила в свою комнату и не отвечала на самые простые вопросы. Соседи не особенно помогали. Почти все они вели себя, как раньше девочки в школе: слишком смущались, чтобы что-то сказать, и старались не попадаться нам на глаза. Ближайшая соседка миссис Рассел пыталась быть любезной. Она приносила маленькие подарки, букетик цветов или коробку домашнего овсяного печенья. Дело было не в подарках, а в ощущении, что она относится к нам с теплом. Но потом она все испортила, сказав маме: «Вы скоро с этим справитесь. Вы же понимаете, что это благословенное освобождение, да?» Мама ужасно рассердилась. Она и сама говорила бабушке – я слышала, – что Бен освободился от всех страданий, но ей не нравилось, когда так говорили другие. А еще она знала, и мы все знали, что никогда с этим не справимся. Есть вещи, с которыми нельзя справиться. Можно только научиться с ними жить. Миссис Рассел и дальше все портила, каждый раз повторяя, что она нас очень понимает, потому что у нее в прошлом году умер муж. И начинала так долго об этом рассказывать, что казалось, она приходит к нам только потому, что одинока и хочет, чтобы ей посочувствовали. Она упоминала Бена и сразу переключалась на своего Перси. От Кэти тоже не было никакой поддержки. Она то грустила и плакала, то становилась страшно оживленной и вела себя как маленькая девочка, пытаясь привлечь к себе всеобщее внимание. У меня не хватало на нее терпения. Но за два дня до похорон я обнаружила ее в шкафу, куда она всегда прячется, будучи в расстроенных чувствах. Выглядела она такой притихшей и несчастной, что мне стало ее жаль. –Что случилось? – спросила я. Она молча протянула мне маленького фарфорового олененка, которого бабушка подарила ей в три года. Это была ее главная драгоценность. Кэти часто повторяла, что, если в доме случится пожар, первым делом она бросится спасать своего Бэмби. –С ним что-то не так? Ты что, его разбила? Она покачала головой, а я села на пол и стала ждать. В конце концов Кэти всегда все рассказывала. Ей просто нужно дать время. Моя сестра из тех, кто не умеет хранить секреты. Не то что я. Я часто представляла, как меня пытают, но я не называю имен моих друзей-революционеров. Меня невозможно расколоть. И это мой величайший дар. Кэти довольно быстро все выложила. Ей было плохо, потому что она ни разу не позволила Бену подержать олененка, хотя он часто этого хотел. Бен показывал на него и хныкал, а она не давала и убегала с ним подальше. Иногда Кэти даже дразнила им Бена, показывала специально, чтобы тот заплакал. А сейчас ей так стыдно и плохо, что она хочет, чтобы Бен забрал олененка с собой. Я растерялась, мне это показалось неуместным. Кэти заплакала, а если она начинает рыдать, то не может остановиться. Пришел папа и спросил, в чем дело. Я ему все объяснила, он немного подумал и, к моему удивлению, принял сторону Кэти. Сказал, что это очень хорошая идея и вечером он сможет отвести Кэти в часовню, где она увидит Бена. Я не помню ни одного случая, когда папа хоть в чем-нибудь отказывал Кэти. Это его главный недостаток. Не знаю, зачем я сказала, что тоже хочу пойти. Наверное, потому, что я не находила себе места, все время думая о Бене, как будто между нами была натянута эластичная нить. Гроб на большом столе поминальной часовни оказался совсем маленьким. Он был белым, с серебряными ручками, и, когда сотрудник похоронного бюро мистер Робертс открыл его и убрал крышку, я увидела, что внутри он обит белым атласом. Мне это понравилось. Гроб напоминал кроватку, уютную и удобную. Я посмотрела на Бена, ожидая увидеть его таким, каким видела в последний раз, но он изменился. Он казался сморщенным и будто восковым. Но главное, именно тут я увидела, что он ушел. Его душа больше не парила в воздухе. Она улетела – осталась одна оболочка, бессмысленная, как куколка, из которой упорхнула бабочка. Я была благодарна Кэти и положила руку ей на плечо, пока мы смотрели на Бена. Она прильнула ко мне. Мы редко обнимались, но сейчас мне это понравилось. Я почувствовала к ней тепло и нежность. Кэти посмотрела на меня и сказала: –Я теперь младшая, да, Анна? Все-таки Кэти тоже было трудно. На два года ее детства Бен отнял у нее маму. И сестру. У меня не оставалось времени на нее, пока Бен был жив. Я сжала ее плечо. –Давай, – сказала я. – Где Бэмби? Она вытащила фигурку из-под свитера, поцеловала в последний раз, подгладила ее глянцевый бочок и положила рядом с Беном. –Как ты думаешь, он знает? – спросила Кэти. –Конечно знает, – ответила я с поразившей меня саму уверенностью, – он знает, и он рад. Ты правильно поступила. День похорон выдался ярким и солнечным. Это был один из тех дней в преддверии зимы, когда все вокруг переливается золотом и, где бы ты ни остановил взгляд, алые гроздья ягод, занавеси паутины, завитки желтых листьев и коричневые плодовые коробочки сами складываются в натюрморт. Мне все это казалось неправильным. Я представляла день похорон темным и мрачным, с мокрыми от дождя деревьями и густым туманом. Началось все плохо. Я хотела надеть что-нибудь черное или хотя бы максимально темное. И тщательно выбирала одежду. Папа сказал, что сейчас почти никто не носит траур, но мне хотелось одеться именно так. Мне это казалось правильным. А мама повела себя странно. Мы завели какой-то глупый спор, а потом она сказала: «Что хочешь, то и надевай. А я надену красное пальто, и можешь говорить что угодно. Бену нравился его меховой воротник. Он его всегда гладил». И она заплакала, а я заткнулась, потому что поняла, что полезла куда не надо. Я хотела было предложить ей свой красный шарф, просто чтобы показать свое раскаяние, но что-то мне подсказало, что это не очень хорошая идея. Вся церковь была в цветах – выглядело странно и красиво, как на венчании. Было много людей: пришли даже старые друзья родителей и все соседи с нашей улицы. Миссис Рассел заняла ближайшее к скамье родственников место. Если честно, у нее был такой вид, как будто от всего происходящего она получает удовольствие. Подошедший мистер Хендерсон выглядел иначе. Он был каким-то торжественным, уверенным и сильным одновременно – а я наконец увидела того, кто понимает, что происходит. Представьте, что вы оказались в незнакомом здании и нашли человека, у которого есть все ключи. Вот такие и были у мистера Хендерсона. Я имею в виду не ключи от церковного зала и прочего, а ключи от жизненных таинств, которыми он мастерски пользовался. Я плохо помню, что было на похоронах. Помню только усыпанный белыми и желтыми цветами гробик, блестящий, залитый солнцем, в похожих на драгоценности цветных отблесках витражного окна. Помню, что слова проповеди текли величественно, как морские волны, помню, что мне больше не хотелось проклинать и кричать: «Где ты был, Бог, в ту ночь, когда Бен умирал?» Я почувствовала, что смысл есть и однажды я его пойму. Почувствовала, что меня любят и я должна доверять этой любви, отпустить Бена в ее объятия, куда однажды тоже уйду. В конце службы наступила тишина, а потом викарий обвел всех нас взглядом, улыбнулся и сказал уверенно и твердо: –Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Я знала, что это какая-то цитата. Думаю, из Библии. Но это было идеальное описание Бена. Чистый сердцем, именно таким он и был. Мама снова заплакала и сжала папину руку, а я поняла, что киваю, соглашаясь. Кэти подняла на меня взгляд и улыбнулась – она тоже чувствовала, что Бен в безопасности, что он с Богом.