Кэти простудилась. Так, по крайней мере, сказала мама. Доктор же объявил, что это какой-то вирус. Он всегда так говорит. И не важно, посинел ли ты и покрылся зелеными пятнами, раскалывается ли у тебя голова, а кашель звучит, как извержение Кракатау, – у тебя все равно какой-то вирус. Тепло и обильное питье – единственное, что он рекомендует. Нет, я предпочитаю болезни с точными названиями: ветрянку или свинку. Тогда ты, во всяком случае, знаешь, что тебя ждет. Следующей стала я. У меня поднялась температура, и пару дней я чувствовала себя паршиво, но не так плохо, как Кэти. Пролежать пришлось всего день, а потом я просто слонялась из угла в угол на первом этаже, в основном в гостиной, пытаясь собраться с силами и доделать вышивку с двумя пони, которую тетя Дженис подарила мне на день рождения. Пони никакого особого восторга у меня не вызывали, но тете было плевать. Она думала, что я люблю их так же сильно, как она сама в моем возрасте. И было поздно объяснять ей, что это не так. Она успела надарить мне кучу «лошадиных» подарков. В любом случае самые интересные куски я уже вышила, остался только огромный скучный фон, и у меня не хватило терпения доделать его. Так что я валялась на диване с книжкой и присматривала за Беном, пока мама занималась какими-то хозяйственными делами наверху. В гостиной у нас есть книжный шкаф. На верхней полке стоят издания в мягких обложках, на средней – Библия, Шекспир, словари и парочка сувениров, а на нижней – тяжелые книги вроде «Сельского дневника эдвардианской леди»[15] или «Альбома модного журнала, 1919–1979». Бабушка обычно находит такие у букиниста в отделе уценки и дарит маме на день рождения. Почти все они в ярких, блестящих, притягивающих взгляд обложках. Наверное, поэтому Бен вечно не может оставить их в покое. Со временем Бен научился ловко перемещаться по полу. Думаю, если бы он попробовал ползать на четвереньках, ему было бы трудно контролировать свою большую голову. Понять, как именно он это делает, было сложно, но в один момент он жевал край шторы, а в следующий оказывался в другом конце комнаты и успевал наполовину спрятаться в серванте. Конечно, к этому возрасту дети уже вовсю ходят, но Бен умел передвигаться с поразительной скоростью, особенно на гладком ламинате в кухне. А на ковре немного замедлялся. Поверхностное натяжение, что-то типа того. В то утро я так увлеклась книжкой, что забыла о Бене. Я дочитала до места, когда сбежавшая дочь шахтера приехала в Лондон в почтовом дилижансе и бродила по улицам в поисках приличного жилья, опасаясь попасть в путы разврата похотливых аристократов или стать жертвой подкравшегося грабителя, лишенного сердца. Я очень люблю исторические романы. В них прекрасно мечтается. Все кажется более ярким, красивым, цветным, как в театре. Из книжки меня выдернул внезапный грохот. Бен вывалил на пол половину книг с нижней полки. –Нет! – сказала я громко. Он испуганно вздрогнул и оглянулся. Подбородок у него задрожал, и я подумала, что он вот-вот заплачет, но на его лице читался живой интерес. А рука потянулась к следующей книжке. –Нет, Бен, – сказала я. – Это плохо. Прекрати. – Глаза у него заблестели, а по лицу расплылась веселая хулиганская улыбка. Он перекатился чуть дальше, протянул руку к книгам и оглянулся в ожидании моего «нет». –Нет, Бен, – сказала я, стараясь спрятать улыбку. – Нет! Он убрал руку, прикрыл ладонями глаза и, хихикая от удовольствия, посмотрел на меня сквозь пальцы. Чего-то он недополучил, но чувство юмора у него определенно было. Я знала, что, начав какую-нибудь свою простую игру, он может продолжать часами, но мне не хотелось ему отвечать, так что я вернула книги на полку, принесла ему из кухни сухарик и забаррикадировала шкаф стульями, чтобы Бен не смог дотянуться. Он быстро отвлекся – сидел и грыз сухарик, то опуская плюшевого зайца в корзину для бумаг, то вынимая его оттуда. А я вернулась к своей книжке. Если бы я только знала, если бы могла предположить, что будет дальше, я бы играла с ним весь день напролет, пока он сам хотел и мог. После обеда я уснула, а когда проснулась, до меня донесся плач. Бен не успокаивался, и голоса мамы не было слышно. Я решила, что она отлучилась куда-то на минуту, и пошла посмотреть, что происходит. Мама была на месте. Она сидела в своем любимом кресле с Беном на коленях и пыталась его напоить. На вид он был красным, и казался горячим, и все время отталкивал чашку-непроливайку. –Он заразился, – сказала мама. – Так я и знала. Доктор сказал держать в тепле и давать много пить. Так что впереди, надо думать, опять тяжелые ночи. Жаль, что папа всегда уезжает именно тогда, когда он больше всего нужен. Вечером Бену стало плохо. Он метался в кроватке, стонал, у него поднялась температура. Я не придала этому особого значения. Такое с ним бывало и раньше. Кэти в первый вечер было намного хуже, а через два дня она уже носилась до дому как угорелая, примеряла мамины старые платья и вопила: «Посмотри! Посмотри на меня, Анна! Я же вылитая леди Ди, правда?» Мама дала Бену детский парацетамол, и он немного успокоился. Она попросила меня подержать его, пока стелила кроватку, и я ему пела. Бен это обожал. Он знал песню про Мишку Тедди, рождественские песни и «С днем рожденья тебя!». И даже прекрасно отбивал ритм. Я его легонько укачивала, пока пела, а ритм он отбивал все медленнее, пока его голова не упала мне на плечо. Он уснул. Мама взяла его у меня и положила в кроватку, мягкую, байковую, по-детски теплую. Кажется, я слышала сквозь сон, как хлопает дверь в комнате Бена, но не проснулась. Кажется, я слышала на лестнице мамины шаги и щелканье кнопок телефона, когда она набирала номер. Кажется, ее высокий, испуганный и отчаянный голос проплыл у меня в голове, слившись со снами о больницах и воспоминаниями о рождении Бена. –Доктор Рэндалл? Это миссис Пикок. Простите за ночной звонок, но это насчет Бена. У него затруднено дыхание, и он не может прийти в себя. Пожалуйста, вы не могли бы… я очень беспокоюсь… муж в отъезде. Я одна. О, спасибо, доктор. Вы сказали, пятнадцать минут? Трубка опустилась на рычаг, а мама побежала наверх в комнату Бена. Я снова провалилась в глубокий сон, в небытие из сплава сновидений и реальности. Наверное, в ту ночь меня отключила микстура от кашля, которую мне дала мама. И я не слышала ни как пришел доктор, ни как он пытался помочь лежащему в кроватке Бену, ни судорожных попыток мамы дозвониться в какую-то северную гостиницу, где остановился папа, ни ее первой реакции на случившееся горе. Я ни о чем не знала до шести утра, когда она тихо вошла в мою комнату, легла рядом со мной и разрыдалась. Ей не нужно было рассказывать мне, почему она плачет. Я проснулась с ощущением свинцовой тяжести на сердце. И уже знала, что Бена больше нет, как будто мне об этом сообщил сам Бог. Я не могла плакать: просто лежала неподвижно с сухими глазами, будто окаменев. В тот момент я не помнила его имени. Не помнила, как он выглядит. Не понимала, кто эта странная женщина, которая вошла в мою комнату и легла на мою кровать. Вытесняя все остальное, в голове стучало только одно слово: –Нет! Нет! Нет! Какой-то звук заставил меня оглядеться. В дверном проеме стояла Кэти, глаза у нее были широко раскрыты, губы дрожали. –Что случилось? – спросила она. – Почему мама плачет? Мама села и протянула к ней руки. Кэти бросилась в раскрытые объятия. Она тоже плакала, из сострадания, ничего пока не зная. –Бену было очень плохо, – сказала мама. На мгновение меня захлестнула радость. Я все не так поняла? Надежда еще есть? Кэти молча ждала, когда ей расскажут дальше. Я с бьющимся у горла сердцем готовилась услышать то, что уже знала. –Он ушел от нас, – сказала мама, – сегодня ночью. –Что ты имеешь в виду? – спросила Кэти. Смысла смягчать удар не было. Кэти нужно было объяснить все прямо. Я услышала собственный голос, хриплый и резкий: –Она имеет в виду, что Бен умер. Кэти тут же заплакала. Она сидела на коленях у мамы и по-идиотски пыталась ее утешать. –У тебя же осталась я, – говорила она и, как бы спохватившись, добавила: – И еще Анна. Не плачь, мамочка. Я не могу это вынести. Пожалуйста, не надо. В дверь позвонили. Мама подняла голову. –Это медсестра, – сказала она. – Оставайтесь здесь. Я пойду. Пожалуйста, не выходите из комнаты. Анна, проследи, чтобы Кэти… – Я кивнула, и она вышла. Кэти продолжала всхлипывать, но все менее убедительно. Очевидно, она думала, что плакать сейчас правильно, но я знала, что, помимо прочего, она крайне возбуждена и ей очень любопытно. –А ты почему не плачешь, Анна? – наконец спросила она. – Тебе что, все равно? Я оставила это без внимания. Отвечать было бессмысленно. Бен никогда не принадлежал ей так, как принадлежал мне. К тому же в тот момент я вообще ни с кем не могла говорить. Я услышала звук льющейся в ванной воды, кто-то уверенно ходил по коридору, незнакомый женский голос что-то спокойно говорил. Наконец на лестнице раздались шаги, и в мою комнату вошла мама. –Спускайтесь и позавтракайте, – сказала она. – Папа скоро приедет. Идея с завтраком была отвратительной. Меня выворачивало при мысли о еде. Но это следующий пункт. Проснуться, одеться и позавтракать. Ты должен делать это, даже если в доме случилось горе. Если прекратить, прекратится жизнь. Мне удалось выпить чашку чая и притвориться, что я ем тост. Кэти съела полную миску хлопьев и попросила еще. Я все время напоминала себе, что ей всего десять. Мама вышла к телефону, и я слышала, как она говорит с бабушкой, потом она пошла в свою комнату, а я к себе. В доме стояла потусторонняя тишина. «Отныне так будет всегда, – подумала я. – Поначалу нам будет не хватать его звуков». Я прошла мимо своей двери и тихо проскользнула к Бену. Шторы были задернуты, в комнату проникал лишь тусклый свет. Медсестра переставила кроватку. Та стояла не на своем месте, а одиноко, в центре комнаты. Отсюда он не мог видеть голубей, которые уже курлыкали на подоконнике. –Я поставлю правильно, – прошептала я и передвинула кроватку. А потом посмотрела на него. Он не изменился. Будто просто спал. Только постельное белье было неестественно аккуратно застелено, и ничего больше. Одна его рука расслабленно лежала поверх одеяла, пальчики были поджаты. Медсестра его причесала, и локоны, как кремовый шелк, обрамляли большую голову в синих венах. «Дыхательная недостаточность», – сказала мама по телефону бабушке. Я боялась, что он будет выглядеть измученным. Но нет, он казался спокойным, тихим и счастливым. Я наступила на что-то мягкое. Это был его плюшевый заяц. Я подняла его и положила в кроватку: –Вот, держи своего зайца. Я коснулась рукой его лица. Оно было холодным, совершенно холодным. И тут я осознала. Я не могла больше притворяться, что сейчас он проснется и покажет, что хочет ко мне на ручки. Именно в этот момент я поверила, что он умер. Но даже тогда я все равно знала, что он по-прежнему со мной, по-прежнему рядом и любит меня. Его душа не ушла, она осталась тут, как запах духов того, кто только что вышел из комнаты. Потом я встала на колени рядом с кроваткой и нежно погладила его руку, потому что боялась его побеспокоить. Я поговорила с ним. Все ему рассказала. Как я впервые его увидела и как сразу его полюбила. Сказала, что он был лучшим братом на свете и я никогда не хотела, чтобы он был другим. Я сказала, что, пока жива, буду любить его вечно. Сказала, что с ним все будет хорошо. А потом я его поцеловала на прощание, и холодный ком у меня в груди начал таять. Я выбежала из комнаты Бена и упала на свою кровать. А позже ко мне пришел папа. И когда я его увидела, то наконец смогла заплакать. Я плакала, и он плакал вместе со мной до тех пор, пока не осталось слез.