За дверью жужжали восхитительные звуки утренней болтовни. Каждое утро мы все собирались за завтраком. Сегодня встали позже обычного из-за промозглой погоды и плохой теплоизоляции в доме.

Я покинула безмятежность простыней и побрела в свою личную гостиную. Пасмурное небо делало комнату тусклее. В камине остался пепел с прошлой ночи – мне было лень его убирать. Разберусь позже. Круглый стол по-прежнему благоухал свежим деревом, гордо возвышаясь посреди комнаты, в вазе осталось несколько плодов. Последний уцелевший апельсин стал моим завтраком.

Пока я чистила фрукт, моего обоняния коснулся еще один аромат.

Я невольно улыбнулась.

– Как трогательно. Прямо старые добрые времена. Вот только обычно тебя выдает сигаретный дым.

Сайлас вышел из кухни с чашкой только что сваренного эспрессо.

– Это такой способ попросить у меня прикурить?

– Что ты здесь делаешь?

– Хотел тебя увидеть.

– И поэтому решил войти без спроса?

– А что, если я вообще не уходил? – Он сделал глоток, на миг задумавшись, оценивая вкус. – К тому же, будь это старое доброе время, я бы не колеблясь смотрел, как ты спишь.

– Не лги, ты и сейчас смотришь.

Он усмехнулся и приподнял плечо.

Я поудобнее устроилась на диване, запахивая шелковый халат, чтобы прикрыть тонкую ночную сорочку.

Сайлас поставил чашку на столик и сел рядом.

– Зачем ты здесь?

– Неужели так трудно поверить, что я просто хотел пожелать доброго утра? – Он рассмеялся и закинул руку на спинку дивана. Пальцы его слегка коснулись моего плеча. Я поежилась.

– Трудно смириться с мыслью о том, что ты способен на какую-либо любезность или доброту.

– Неужели? Должно быть, у тебя совсем скверная память, если ты не можешь припомнить ни единой хорошей вещи, что я для тебя сделал.

Я покачала головой и доела апельсин, оставив горку кожуры на столе – потом использую ее для растопки.

Сайлас взял мои руки в свои. Он стянул кольцо, подаренное Фиби, с моего левого пальца и надел его на безымянный палец правой руки.

– Ты что делаешь?

– Освобождаю место.

– Для чего?

– Ты действительно думала, что я не подарю тебе кольцо после всех этих хлопот?– Он покачал головой.– Ты и правда дурного мнения обо мне.

– Я думаю о тебе худшее.

– Взаимно, – ответил Сайлас, но в его тоне послышалась нотка нежности.

Я закатила глаза и встала.

– Мне нужно переодеться, оставь меня.

Он тоже поднялся и положил руки мне на бедра сзади.

– Я мог бы помочь. – Он смял ткань, потянув ее вверх.

Я стиснула его руки на своей талии, грудь Сайласа прижималась к моей спине – он отказывался уходить.

Внезапно в животе вспыхнула ужасная боль, едва не заставившая меня согнуться пополам. Должно быть, Сайлас заметил перемену в моей позе, потому что тут же обхватил меня руками.

– Что случилось? – прошептал он у самого затылка.

– Ничего. – Я сглотнула, ожидая, пока острая вспышка утихнет. Я попыталась вырваться, но тут по ноге потекла струйка крови.

Глаза Сайласа сузились, и я услышала щелчки.

Тяжело сглотнула.

– Сайлас, – предостерегающе произнесла я, – не надо.

Он лишь крепче сжал мою талию.

– Всю неделю от меня бы пряталась, да? Если бы я сейчас не заметил?

– Прятаться, похоже, бесполезно, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

– Ты не хочешь, чтобы я помог? – прошептал он у самого основания шеи, пальцы скользнули вверх по затылку, прежде чем сжать прядь волос в кулак.

Я прикусила губу, сосредоточившись на боли, что пульсировала в коже головы.

– Хочешь, ведь так? – Он облизнул губы, сверкнув раздвоенным языком.

– А если скажу, что хочу?

Он удивленно вскинул брови.

– При одном условии.

– Каком?

Я высвободилась из его рук, стряхнула его ладони и резко развернулась к нему лицом. Отступила назад и выставила ладонь, приказывая Сайласу оставаться на месте.

Бровь его дернулась – он не понимал, что я задумала.

Я пятилась, шаг за шагом, к свету, льющемуся из оранжереи.

Кап. Кап. Кап.

Кровь из-под ног оставляла на плитке мелкие капли, следуя за мной, пока моя спина не коснулась холодного стекла.

Сайлас шагнул вперед.

– Нет! – выкрикнула я.

Он вздрогнул, во взгляде мелькнула тень раздражения.

– Разве ты не любишь смаковать? Уверена, небольшая отсрочка тебе по плечу, – поддразнила я. Потянувшись вниз, приподняла ночную сорочку, открывая лодыжку, затем выше колена – тонкая алая дорожка струилась по внутренней стороне бедра.

– Прошу, – сглотнул он. – Неразумно держать меня голодным слишком долго. – Голос его прозвучал низко, предостерегающе.

– По-моему, ты недостаточно сильно этого хочешь. – Я склонила голову набок. – Ты даже не на коленях.

Челюсть его дернулась, сжалась, пока он переваривал мою просьбу.

Затем он медленно опустился на одно колено, следом на другое – его безупречно накрахмаленные брюки и блестящие туфли выглядели особенно элегантно, царапая пол. Он откинулся на пятки, неторопливо закатывая рукава рубашки до локтей – уже предвкушал мою следующую просьбу.

– Ты слишком далеко для глотка, Сайлас. – Я указала на пол перед собой. – Ползи, – приказала ему.

Он подполз ко мне, опираясь на руки – то на одну, то на другую, заставляя себя не обращать внимания на каждую каплю крови, что падала на пол. Глаза его не отрывались от моих, и я видела, как их заливает чернота.

Когда он оказался возле меня, я подняла ногу и водрузила ему на плечо. Кровь потекла по икре. Сайлас следил за ней, не отрываясь. Но, прежде чем она успела коснуться его губ, я надавила на плечо, прижимая Сайласа грудью к полу.

– Если ты так жаждешь попробовать, придется принимать угощение в любом виде, – промурлыкала я, позволяя крови капать на пол возле его лица.

Поначалу он не двигался, просто осмысливая свое положение.

– Так и будешь тратить кровь впустую? – подтолкнула я, сильнее вдавливая пятку в его плечо. Он бросил на меня взгляд краем глаза, затем медленно провел языком по плитке, размазывая кровь. Глаза его закрылись, сопровождаемые стоном… или, если угодно, всхлипом.

– Хороший мальчик, – прошептала я, и в этот миг он схватил меня за лодыжку. – Отпусти!

– Хватит. Моя очередь, – прорычал он, поднимаясь на колени и перекидывая мою ногу через плечо. Ладони его скользнули вверх по бедру, когда он уперся подбородком мне в живот и взглянул на меня. В глазах горел порочный огонек. – Приподними сорочку для меня, дорогая.

Дрожащими руками я ухватилась за сорочку, потянула ее вверх и зажала ткань у груди. Сайлас придерживал меня за бедро, пока целовал тазовую косточку, затем спустился ниже, оставляя теплый след губ на животе, а после на бедре. Затем перешел к сокровенному чувствительному бугорку – взял его в зубы и нежно посасывал, проводя по нему языком, смакуя меня.

Я тихо застонала, подаваясь бедрами вперед – умоляя о большем.

Его язык путешествовал по коже меж моих бедер. Хотя я и без этого была уже достаточно влажной.

Почему он медлит?

– Ты устроила настоящий беспорядок, – произнес Сайлас, словно укоряя, и взглянул на меня сквозь ресницы, – и заставила меня ждать. Придется это исправить.

– А как же… – Я вздрогнула, когда его язык скользнул между ног, и влажные звуки, которые я услышала, заставили лицо нестерпимо гореть.

Одна его рука скользнула вверх по бедру, а язык проник за влажные складки, погружаясь внутрь. Кровь теперь была совсем рядом. Дыхание Сайласа щекотало при выдохе. Послышался характерный щелчок.

Я перенесла больше веса на окно – изморозь снаружи смягчала жар, пылавший в теле. Я откинула голову назад, прислонившись к холодному стеклу. Мне было жарко, несмотря на погоду, но прохладный воздух от окна помогал этой безумной лихорадке утихнуть.

Ногти Сайласа впились мне в бедра, пока он лизал и всасывал свежую утреннюю кровь. Я чувствовала его взгляд на себе – это обостренное восприятие всего, что я делаю, каждого звука, каждого подрагивания тела под его прикосновениями.

Язык нырял внутрь и выныривал, уделяя внимание клитору,– вся область намокла от крови и слюны, а раздвоенный язык извивался и игрался со мной так, как мне нравилось – он запомнил.

Я не могла заставить себя взглянуть вниз. Зажмурилась, вцепившись в сорочку побелевшими пальцами, но это почти не отвлекало от того, что делал Сайлас.

– П-прекрати… прекрати, – выдохнула я, но это лишь заставило его прижаться ртом плотнее к теплому источнику.

Сайлас снова скользнул внутрь. Это ощущение заставило меня вздрогнуть – я забыла, что у него язык, как у змеи. Двумя раздвоенными кончиками он давил на внутренние стенки, двигаясь вперед-назад, с каждым разом проникая дальше.

– Глубже, – взмолилась я, запрокидывая голову, бедра жадно подавались навстречу его рту.

Он ответил чем-то вроде рычания, доставая глубже и толкая язык вверх, затем заставляя его двигаться в нежном ритме, все быстрее и грубее по мере моего приближения к пику. Рука с моего бедра скользнула на живот – давление стало еще сильнее.

– А-ах! – вскрикнула я, и кровь прилила к щекам. Мне хотелось что-то сказать, но не находилось ни сил, ни слов, и я просто зажмурилась, поглощенная стремительно нарастающим напряжением, медленная пульсация становилась все чаще и чаще, пока…

Я достигла разрядки. Живот свело судорогой, внутренности пульсировали, словно пытаясь выстучать что-то азбукой Морзе. Сайлас высунул язык и провел им по губам, наслаждаясь послевкусием. Он и не подозревал, что я еще не закончила.

Моя нога соскользнула с его плеча, и я заставила Сайласа откинуться назад, опустилась к нему на колени и поспешно схватилась за его брюки.

– Мне нужно, чтобы ты был во мне, сейчас же, – выдохнула я.

Он не стал возражать, но мое требование заставило его быстрее расстегнуть брюки.

Я расположилась над его членом, но в короткий миг ясности вдруг заколебалась. А потом поняла – я не желала ни остроты ума, ни ясности мысли. Мне хотелось опьянеть, раствориться, делать лишь то, что дарит наслаждение.

Я стала опускаться, пока его горячая головка не скользнула внутрь. Он погрузился полностью, возможно, слишком резко, чтобы успеть привыкнуть, и я вздрогнула. Обвив руками шею Сайласа, я прижалась ближе, насаживаясь на его член, отчаянно желая, чтобы он вошел так глубоко, как только позволит мое тело. Я не забыла, какой он толстый, и каждый раз любила это ощущение. Оно добавляло дополнительную остроту, которую я уже не могла различить, – боль и удовольствие сплелись в едином танце, точно две птицы в брачном полете.

Близость Сайласа позволяла мне слышать каждый вздох, каждый стон, срывавшийся с его губ, пока он погружался в меня.

– Еще… пожалуйста… – умоляла я, двигаясь бедрами у него на коленях.

– Ты получишь все… я хочу дать тебе все, – прорычал он, кусая меня за плечо, пока одна его рука сжимала мой затылок.

Мои колени скребли по плитке под нами. Сайлас перестал проникать глубже, осторожно сдерживая себя, чтобы шипы не могли до меня добраться, – значит, он был близок к завершению.

– Сделай это, – прошептала я ему, игриво лизнув ухо. – Сделай меня своей, – взмолилась, двигаясь все грубее.

Он издал сдавленный стон, а после с силой сжал мои бедра, чуть опустил их вниз и удержал там. Между ног стало больно – шипы впились в стенки влагалища, фиксируя меня в одном положении, пока Сайлас изливался в меня с каждым толчком.

Я положила голову ему на плечо, вцепилась пальцами в широкие плечи, сосредоточившись на пульсации, а не на боли, хотя та утихала по мере того, как яд из шипов делал свое дело. Даже с концентрированной дозой, что я изготовила для себя, ничто не могло сравниться с Сайласом. Никакое блаженство не сравнится с моим светловолосым несчастьем.

Его руки обвились вокруг моей талии, крепко сжимая бедра. Он переводил дух.

– Мне нравится, когда ты так эгоистична, – прошептал он мне на ухо.

– Ты просто оказался в нужном месте в нужное время. Не обольщайся.

– Это как-то не вяжется с тем, как ты умоляла меня…

– Заткнись. – Я ущипнула его.

– То есть сейчас не время говорить, что от тебя сегодня особенно разит фертильностью? – поддразнил он.

Я метнула на него испуганный взгляд и ущипнула снова.

– Это не смешно. Ты сам говорил, что мы биологически несовместимы.

Мгновение – и он поменял нас местами. Моя спина встретилась с полом жестче, чем хотелось бы. Его пальцы сжали мой подбородок.

Сайлас тихо рассмеялся, пальцы впились мне в щеки, а после он поцеловал меня, медленно двигая бедрами – его член с шипами все еще был внутри.

– Это не мешает мне фантазировать.

– Ты больной.

– Получается, ты – недуг, что отравил мой разум, пока в нем не осталось ничего, кроме тебя?

Я оттолкнула его лицо, глухо стукнувшись затылком о плитку,– смотреть на Сайласа я отказывалась. Что на меня нашло – не знаю, но сил переживать уже не осталось. Пол холодил спину, спазмы утихли, и меня охватило дикое желание залезть в ванну и помыться.

Первый этаж жил совсем другой жизнью, нежели моя комната, – и дело было не только в атмосфере, но и в освещении: здесь оказалось куда светлее. В просторном холле по креслам и диванам расселись девочки, наслаждаясь обществом друг друга.

Мы решили, что Гнезду нужно место для общих сборов, поэтому первый этаж целиком отвели под коллективные помещения. Так одна из квартир превратилась в библиотеку, кухня с самой современной утварью – в столовую, гостиная с огромным камином – в комнату отдыха, и так далее. В центральном холле расставили множество кресел и диванчиков, чтобы можно было болтать и проводить время вместе, а от лестницы к узкому коридору, ведущему к парадной двери, проложили длинную ковровую дорожку.

– Кто-то сегодня поздно встал, – поприветствовала меня Фиби у подножия лестницы. – Наконец-то выходишь?

– Надо покормить Эдит после того, как закончу кое-какую работу в лаборатории. Я ненадолго, – заверила ее, поморщившись, когда живот снова кольнуло.

– Тебе нужно что-нибудь от боли? – предложила Фиби, переводя взгляд с моего живота на лицо.

– Нет-нет, первый день всегда самый тяжелый. Если станет невмоготу, в лаборатории есть настойки.

– Как скажешь. – Она пожала плечами. – На рынок сегодня можно не ходить, со вчерашнего запасов хватит на что-то новенькое. Думаю приготовить охотничье рагу.

– Принято. – Я забрала пальто.

Фиби бросила на меня странный взгляд – что-то затаенное сквозило под маской вежливости. Какая-то неловкость, словно ей хотелось поморщиться от того, что она собиралась сказать, но сдержалась ради приличий. Мгновение длилось недолго, прежде чем она вернулась к компании, наслаждающейся утренним чаем.

Я не могла точно определить, что делало нашу компанию особенной, но мы определенно отличались от других. Между нами существовала особая близость – связь, рожденная травмой, всем, что мы создали вместе и через что прошли.

Впрочем, некоторые из нас – особенно Ребекка – снова превратились в ледяные статуи, будто и не знала она нас все эти годы. Возможно, я просто пытаюсь найти оправдание ее травме. Мне и вообразить подобное было трудно, но даже с подругами она держалась отчужденно. На Мэри почти не смотрела.

Я обмотала шарф вокруг шеи и шагнула к двери. Рука перехватила мое запястье.

– Уверена, что стоит выходить в таком виде? – Сайлас оглядел меня с пристрастием.

– На мне ничего необычного…

– Я не о том.

Кровь прилила к моим щекам. Тон, которым Сайлас это произнес, заставил меня почувствовать себя последней распутницей.

Фиби метнула на него сердитый взгляд, что-то шепнув Мэри, стоявшей поблизости.

– Меня не будет меньше часа. Не вижу проблемы.

– Не может кто-нибудь другой сходить? – возразил он. – Это же пустяковое поручение. Отправь кого-то еще. Кого-то не такого… заметного.

– Мне начинает казаться, что ты меня оскорбляешь. – Я вырвала запястье из его руки.

– Позволь помочь.

– С чем? Держать мою плетеную корзинку? – рассмеялась я.

Сайлас отпустил мою руку и нахмурился. Поза его была напряженной – явно чувствовал себя неловко. Я не понимала, то ли из-за нашей встречи наверху, то ли потому, что волновался. В любом случае, сопровождающий мне не требовался.

– Обещай, что не пойдешь за мной, – предупредила я.

– Скажи, куда идешь, и я останусь на месте.

Я стиснула челюсть, чувствуя, как дергается бровь.

– Только в лавку, а потом сразу в больницу. Может, еще прикуплю что-нибудь к ужину.

Он всматривался в меня, будто выискивал обман, скрытый замысел. При всей нашей натянутой вежливости не требовалось особой чуткости, чтобы ощутить в Сайласе ту глухую тревогу, которую я уже научилась угадывать.

Я отправилась в город пешком, а не верхом.

В лаборатории особо ничего не делала. Хотелось бы сказать, что я продуктивно работала, но большую часть времени я либо отвлекалась, либо витала в облаках. Все, на что хватило сил, – вымыть стеклянную тару перед тем, как взять свежую кровь для Эдит.

Аппарат для переливания крови гордо возвышался на верстаке, рядом лежала марля, приготовленная для забора. Когда я открыла ящик, чтобы достать жгут, взгляд упал на бутылек с моим специальным раствором яда. Там почти ничего не осталось, но в последнее время я не могла позволить себе выделить его из общих запасов.

Я проигнорировала невыносимый зуд в затылке – нужно было сосредоточиться на деле.

Установила аппарат на столе: одна трубка вела в стеклянную бутыль, другая предназначалась для моей руки – принцип работы был как у обычного переливания.

Я набрала последние капли золотистого раствора в стеклянный шприц, изучая его на свету.

Еще один раз.

Вторгшись в нервы, раствор мгновенно погрузил меня в состояние безмятежности. Любая прежняя боль растворилась вместе с памятью о ней.

Я провела ладонями по лицу. Воздух, казалось, стал чище – он остужал меня изнутри. Я чувствовала себя пассажиром в собственной жизни, так почему бы не заняться хоть чем-то, что мне подвластно?

Я едва помнила, как надела пальто. Я плыла сквозь сцены, точно по книжке с картинками. Сначала была лаборатория, потом лестница, а затем другой образ – как моя юбка собирает снежинки, пока я иду по тротуару. В руке у меня была корзинка, и я трижды проверяла, на месте ли бутылек для Эдит.

Но несмотря на провалы в памяти, мне стало легче. Может, забывчивость – часть этого облегчения?

Время, видимо, тоже ускользнуло от меня: солнце почти исчезло, оставив после себя лиловые сумерки. Скоро должны зажечь фонари.

Я замерла на мгновение, глядя на проступившие звезды. Не смогла сдержать улыбки, когда они подмигнули мне, затухая и вспыхивая вновь – я смотрела на них затуманенным взглядом.

Мои мысли прервало единственное, что могло заставить мое сердце испуганно забиться. С другой стороны улицы донесся приглушенный булькающий звук из сдавленного горла.

В этот час экипажей уже не было – большинство горожан разъехалось по домам, лавки закрылись на день после Рождества.

На противоположной стороне улицы стоял сгорбленный мужчина, прикрывавший лицо шляпой. Одет он был прилично – добротное пальто, хороший покрой, – но внешность его была далека от собранности. Плечо перекосило на один бок, он прихрамывал, выходя на мостовую.

Нутро скрутило, накатила волна нервной дрожи.

Он замер. Поднял голову, трясясь, словно это требовало неимоверных усилий. Медленно из-под полей шляпы проступило его лицо – бледное, болезненное, отчего даже снег рядом с ним казался грязно-белым. Он заковылял вперед, прихрамывая все быстрее, едва завидев меня.

Я резко попятилась – внезапный выброс адреналина вызвал головокружение, ноги заплетались.

Мужчина приблизился быстрее, чем я ожидала, и вдруг повалил меня в снег на аллее. Он сдавленно хрипел, шипел и царапал меня. Я выставила вперед руку, и он впился зубами мне в ладонь. Я закричала, но не смогла вырвать руку из его челюстей.

Я потянулась к корзинке и свободной, дрожащей рукой схватила бутылку, со всей силы ударила ею по лицу нападавшего – несколько капель моей крови брызнули ему в рот.

Когда я попыталась встать на колени, он вцепился пальцами мне в ногу и впился в нее зубами, зарычал, как дикий зверь, и, мотнув головой, разодрал мне икру. Вырвавшийся из горла вой быстро заглушило прерывистое рыдание. Некогда было думать. Я не могла позволить себе впасть в шок.

Я разбила бутылку о кирпичную стену переулка и вонзила осколки мужчине в шею, в плечо – куда только могла дотянуться. Он не отпускал мою ногу, пока я не всадила ему в лицо остатки бутылки, а затем пнула осколок свободной ногой, загоняя глубже. Должно быть, стекло попало в глаз и проникло в мозг – тело его обмякло совершенно внезапно.

Я отползла. Жгучая боль в ноге была слишком сильной, чтобы яд в моем организме мог полностью ее заглушить, но он определенно помогал сохранять спокойствие. Я прижалась к стене, зажимая кровоточащей рукой рану.

Перед глазами одна за другой заплясали цветные точки, пока не затянули все пеленой. Звуки и краски слились в симфонию беспамятства, и все, что я видела, – красная кровь за закрытыми веками.