– Ты читаешь Оскара Уайльда? – Генри пролистал небольшой буклет. – Удивлен. Думал, ты предпочитаешь документальную литературу.

– Полагаю, этот сборник подарил мне один из покровителей. – Я погрузила руки в перчатках глубже в труп, внутренности издали хлюпающий звук, когда я зашла по локоть.

– Как продвигается твое исследование?

– Нормально.

Генри вызвал меня для изучения очередного падшего, которого недавно доставили.

Кровь у него оказалась черной, и он был безнадежно мертв. Словно разложение началось изнутри еще при жизни. Внутренности у таких всегда в ужасном состоянии – будто им приходилось работать впятеро больше обычного, чтобы поддерживать жизнедеятельность. Хуже всего выглядела печень: у всех падших она оказывалась наиболее повреждена. Если здоровая печень отличается насыщенным, глубоко-красным цветом, то у этой ткань была настолько изрубцована, что напоминала цвет горелой говядины. И сердце – увеличенное, совершенно истощенное бешеным ритмом, который требовался лишь для того, чтобы падший оставался в сознании.

Далее следовали физические признаки. Падший был настолько тощим и жилистым, что я отчетливо видела его вены – кожа становилась почти прозрачной, позволяя разглядеть почерневшие структуры под ней.

– Следовало догадаться, что ты уже по локоть в трупе, – прощебетал Люка из дверного проема.

– Это кто? – нахмурился Генри.

– Друг. – Я глубоко вздохнула. – Сказала же тебе ждать снаружи, раз уж так уперся идти за мной.

– Ах да, мы лучшие друзья, очень близкие. – Люка непринужденно вплыл в комнату, с любопытством тыкая в инструменты для бальзамирования.

– Я бы посоветовал тебе держать своих ручных псов на более коротких поводках. – Генри сверлил Люку взглядом. – Они должны знать, что чужие вещи трогать нельзя.

– Я тебе покажу, где раки зимуют, – осклабился Люка через плечо, глядя на Генри.

– Люка! – прикрикнула я, вынимая руки из трупа и направляясь к раковине. – Прошу прощения, Генри, от его компании было не отвязаться.

Люка подошел к раковине и пустил для меня воду.

– А можно этого съесть? – прошептал он.

– Нет, – отрезала я, смывая остатки жидкости и выбрасывая перчатки.

– Вы, очевидно, популярны: сначала блондин, теперь брюнет? Вкус у вас, однако, разнообразный, – пошутил Генри, закидывая ноги на стол и углубляясь в книгу.

Люка оставил меня и уселся на стол рядом с лодыжками Генри, сталкивая его ботинки с поверхности.

– Антисанитария, – с улыбкой произнес Люка. – А ты вообще чем занимаешься, мальчик на побегушках?

– Я гробовщик. – Генри гневно уставился на Люку, но близость рослого брюнета явно выбивала его из колеи. Рядом с черноволосым русским Генри выглядел совсем щуплым.

– Кажется, Алина сейчас больше похожа на гробовщика, чем ты.

– Люка, – предостерегающе произнесла я с другого конца комнаты.

– Он что, ваш надзиратель? – нервно пошутил Генри, переводя взгляд с Люки на меня.

– Друг, – повторила я.

Люка нависал над ним, пока тот сидел, и Генри сглотнул.

– Давайте помогу. – Он поспешно вскочил со своего места.

– Только латунные инструменты нужно почистить, со стеклянной посудой я уже разобралась. – Я забрала свое пальто.

– Ясно, – пробурчал он, косясь на Люку, который занял место рядом со мной.

– Чудесных выходных, Генри! – Я помахала рукой и ослепила его сладкой улыбкой, прежде чем покинуть здание.

Солнце уже садилось, и воздух становился прохладнее. Земля твердела от смены температуры.

– И зачем ты терпишь этого жалкого червя? – спросил Люка, поравнявшись со мной.

– Мне нужно его рабочее пространство, к тому же он помогает мне отслеживать ситуацию с падшими. – Я взглянула на него. – Кстати о них – есть успехи?

Люка покачал головой.

– Сегодня вечером собираюсь наведаться в пару мест, может, перехвачу словечко-другое, пока в городе особо не судачат. Проверил городскую доску объявлений на площади, пока ты была занята, расспросил кое-кого. Там думают, это бешенство.

Я кивнула, засунула руки поглубже в карманы и наблюдала, как облачка застывшего дыхания вьются в воздухе.

– А вообще, чем ты занимаешься? Ну, кроме всего этого?

– Генри я сказала, что хочу стать гробовщиком. У меня и так неплохо получается с химией и обращением с телами. – Я пожала плечами. – Решила, что это неплохой способ занять себя и получить неприметный доступ к крематорию.

– У тебя хобби больше, чем у меня за всю жизнь – работы, – нахмурился Люка. – Ты вообще когда-нибудь устаешь?

– Нет, моя работа никогда не заканчивается, а я предпочитаю делать ее хорошо. Так что, если для этого нужно чуть больше усилий и занятий – значит, так тому и быть.

– Справедливо, – сказал Люка, когда мы остановились перед мастерской. – Зайдешь или сразу домой?

– Мне нужно кое-что привести в порядок, прежде чем вернуться. Передай Фиби, что буду не слишком поздно.

Он кивнул, но бросил на меня понимающий взгляд.

– Точно?

Я кивнула.

Было в этой опеке что-то до тошноты знакомое, приторно-горькое. Словно видение прошлого: прогулки по двору Королевского колледжа, поздние проводы домой. Даже сейчас я не была до конца уверена, что это был спектакль – по крайней мере, не целиком. Блаженное неведение длилось бы дольше, не знай я, какое опасное существо идет со мной рядом. Теперь-то я понимаю: то было представление матерого падальщика, отнюдь не лидера. Возможно, с этого и началось мое умение отличать настоящие привычки от показных – еще одна вещь, которую стоило бы проверить как-нибудь в другой раз.

Люка ушел, быстро растворившись в сумерках города.

Я отперла боковую дверь мастерской и поднялась прямо по лестнице в лабораторию.

Я скучала по старой лаборатории в Лондоне. Сколько инструментов мне пришлось там оставить. Сейчас они, верно, покрываются чудовищным слоем пыли где-то в Лондоне. Продать их я не могла, так что до сих пор плачу налоги. Вернее, за меня платит Фиби.

Я присела на табурет, уставившись на верстак. Даже пальто не потрудилась снять. Мне требовалось уединение, чтобы оправиться от дня, полного общения.

Под верстаком стоял покрытый пылью старый сундук. Черный, с латунной оковкой, на металлическом зажиме – инициалы «Д. Л.».

Мы бежали в спешке. Я упаковала только самое необходимое: инструменты, легкую простую одежду да несколько памятных вещей. Среди них был и отцовский сундук. Я не открывала его – боялась того, что найду, или того, что почувствую. Я знала: внутри он хранил дневники и безделушки, обычно брал их с собой на выставки. Я побросала туда самые важные вещи, вместе с кое-какими оставшимися мелочами. И лишь когда мы распаковывались в Буффало, я обнаружила, что в потайных отделениях внутри спрятаны несколько его дневников.

Я опустилась на колени, придвигая сундук к себе. Большим пальцем стерла пыль с застежки, смахнула налет с рук. Откинула крышку – пыль взметнулась, зашуршала, словно призрак, спасающийся бегством от внезапного движения.

Петли жалобно скрипнули, когда сундук открылся. Внутри лежали кипы бумаг, какие-то разрозненные инструменты и россыпь фотографий.

На одном снимке был мой отец в лаборатории. Он сидел, полуобернувшись к камере, словно его оторвали от бумаг, а вокруг за столом расположились остальные. Рядом с ним сидел доктор Хейс.

Из-за отсутствия цвета трудно было разобрать наверняка, но волосы у отца были светлые, ровного оттенка – блеклый пепельный блонд, без той седины на висках, что появилась у него позже, а глаза сияли так же ярко, как у меня.

К внутренней стенке был приколот мой собственный снимок. Я казалась такой крошечной, с чуть округлившимся лицом – до того, как переросла свои пухлые щеки. На фотографии мне, должно быть, лет шесть. Платье, в котором меня засняли, мне одолжила на этот случай Фиби. Нас снимали в один день: ее отец предложил включить и меня, потому что моего отца никогда не фотографировали. Поскольку снимок делали методом тинтайпа[4], мои бесцветные брови и ресницы проступали на нем куда ярче, чем следовало.

Среди бумаг я наткнулась на стопку неподшитых листов, которые уже перечитывала несчетное число раз, когда мы только приехали. Помню, как боялась заглядывать в работы отца, в его незаконченные труды. Возможно, я страшилась, что это сделает его слишком человечным.

На титульной странице значилось:

«Отравленные люди:

влияние болезней крови и адаптаций на человеческий организм»

Всего пятьдесят страниц, но в них было лишь то, что я уже и так знала. Все, до чего дошла сама. У отца была более простая гипотеза и проработка тщательного технического эксперимента для изучения границ базовых способностей вайперов и тех компонентов крови, что делали их особенными. Было приятно чувствовать себя более осведомленной, чем отец, хоть в чем-то, пусть это и нечестно. Возможно, он знал бы больше, если бы не я. В каком-то смысле у меня имелась фора.

Оказалось, мой отец подозревал о существовании вайперов, но видел в них не созданий, а недуг. Людей, которым можно помочь. До чего же иронично: в этом конкретном случае оптимистом оказался он, а пессимисткой – я. Мой отец все-таки не был идеален.

Я давно не думала об отце. Видимо, когда тебя окружают те, кого ты считаешь частью семьи, потребность скорбеть об ушедших становится не такой острой.

Я смахнула влагу с лица – даже не замечала ее, пока она не собралась на подбородке и не закапала на руки.

До чего же глупы бывают такие чувства? Мне никогда их не понять.

По улице с кирпичными фасадами эхом разносился отчетливый звон металла.

Я отправилась туда, где обычно искала утешение, – в кузницу Джона.

Едва я показалась в распахнутых амбарных воротах, Джон замер, вытирая лицо засаленной тряпицей. При виде меня его лицо озарилось ярче пламени в горне – улыбка кузнеца растопила бы кого угодно.

– Алина! Не ждал тебя сегодня.

– Сама не ожидала, что зайду, – усмехнулась я, усаживаясь на табурет у небольшого деревянного столика. – Конь подкову потерял.

– Я же подковывал его всего пару дней назад. – Джон вскинул бровь. – Ты так и не дашь бедняге имени?

– Боюсь, что нет. Он уже привык, что это его кличка, – рассмеялась я.

– Что тебя тревожит, Ворона? – нахмурился Джон, придвигая еще один табурет и усаживаясь, смахивая тряпицей пыль со стола. – Необязательно придумывать повод, чтобы зайти.

– Сегодня чувствую себя особенно одиноко. – Я потерла шею сзади.

– Эти парни не доставляют тебе хлопот? – голос его прозвучал сурово.

– Нет… ну, то есть да, но я просто чувствую себя немного глупо. Перечитала отцовские записи. Сама не знаю, зачем продолжаю себе напоминать.

– Потому что ты скучаешь по нему. – Джон взял мою руку и сжал ее в своих ладонях. Моя рука казалась такой маленькой и хрупкой. Это пугало – быть уязвимой, говорить с кем-то. Кажется, за последние два года я беседовала с Джоном больше, чем за всю жизнь с отцом. И лишь встретив Джона, я осознала, насколько меня обделяли. Мне казалось: спроси я у призрака отца, какие фрукты я люблю больше всего, он бы ответил – яблоки. Или спроси, как выглядела мать, – он бы запнулся, прежде чем сказать, что у нее черные волосы.

– Не знаю, подходят ли тут такие слова… и это разрывает меня изнутри.

– Всегда помогает сосредоточиться на том, что есть сейчас. Бесполезно спорить, что было и чего не было.

– Пожалуй. – Я взглянула на пылающий огонь, согревающий комнату, словно летним днем.

– Эти парни, новенькие. Они… из тех, змеиных?

– Вайперы, – поправила я. – Да.

– А тот, блондин, – уточнил Джон.

– Сайлас.

– У вас что-то намечается? – поддразнил Джон. – Ты так смутилась, когда приводила его сюда.

– Он предложил мне выйти за него,– ответила я застенчиво, умалчивая, что на самом деле он это потребовал.

– Замечательная новость! – Джон сжал мои руки, лицо его засияло. – А где кольцо?

Я покачала головой.

– Я ничего у него не приняла. Не хочу, чтобы кто-то догадался, откуда у меня средства.

– Похоже, у него дорогой вкус, – рассмеялся Джон. – Когда я делал предложение Элизабет, я скрутил два медных проводка в узел, пока не смог купить что-то приличнее.

Я улыбнулась и кивнула. Не хотелось вдаваться в подробности, но притворяться счастливой было легко. Это лучше, чем гнаться за адреналином и видеть, как кто-то сияет от гордости и радости за то, как складывается твоя жизнь.

– Он хорошо к тебе относится?

Я опустила лицо, пряча румянец. Мне не хотелось отвечать.

– Он хорошо меня знает.

– Но ты счастлива?

– Да, – сказала я, хотя не была уверена, что могу ответить на это с полной честностью, не испытывая чувства вины.

Просто было приятно делиться новостями, которым радуются обычные люди, и притворяться, будто все нормально и хорошо, знать, что кто-то счастлив за меня. Кто-то, кто не ведает, насколько все это усложнило мне жизнь.