Лесную тропу давно уже протоптали – то ли путники до меня, то ли я сама, позабыв о собственном следе.

Снег отражал лунный свет, которого хватало, чтобы разглядеть забытую дорогу. Он просачивался сквозь промокшую ночную сорочку. Холод ткани сковывал суставы, леденил кости, грозя остановить меня, словно проржавевший механизм.

За деревьями открывалась прогалина – мелкий пруд, застывший, точно зеркало.

В центре, на льду, лежал олень. Еще теплый, только что испустивший дух: он проломил копытом лед. О его тепле напоминал пар, что поднимался в небо, отдавая последнее, пока не иссякнет.

Я шагнула на лед – он выдержал. В его глади отражалось мое мутное расплывчатое лицо, а в глубине, скованные зимним сном, застыли водоросли и пузырьки воздуха.

Я опустилась на колени рядом с оленем, провела пальцами по его шкуре, гладя виновато, словно извиняясь перед мертвым. Его тело по-прежнему хранило тепло – я чувствовала, как жар расходится по ладоням. Больше того – мне показалось, что под шкурой бьется пульс, гудит едва уловимая дрожь жизни.

С внезапным порывом силы одна рука порвала шкуру, за ней – другая.

Горячо. Невыносимо горячо. Я пылаю.

Суставы запястий и локтей оттаяли, к кончикам пальцев вернулась чувствительность, жар разжег внутри меня нечто иное.

Желудок взбунтовался: запах крови и плоти накрыл меня с головой, словно мокрую ткань натянули на лицо, не давая вздохнуть.

Внутри я чувствовала пульсацию. Я рвала плоть, но скользкая поверхность не давала ухватиться. Наконец я нащупала, впилась ногтями и потянула.

В моих руках оказалось сердце. Маленькое для зверя таких размеров, аорта сжималась и разжималась, перекачивая кровь. Поначалу орган подергивался медленно. Я поднесла его ближе к губам. Кровь, стекавшая по локтю, была горячей, вязкой и густой. Когда сердце оказалось возле моих зубов, оно забилось быстрее, быстрее – двести ударов в единый миг.

У меня потекли слюнки, рот наполнился влагой в предвкушении первой пробы. Сначала робкий укус, затем – полный рот. Это был вкус, не сравнимый ни с чем, – вкус жизни. Плоть была такой сладкой, что я не могла остановиться.

Трапеза согрела меня до самой глубины, холод испарился из моего тела. Я размазала кровь ото рта к шее, затем по груди. Она была словно одеяло, теплая ванна, исцеление, которое невозможно было игнорировать.

Я снова погрузила руки в грудную клетку, нащупывая ребра, и с досадой сломала одно, продолжая скрести и выдирать. Я впилась зубами в шкуру, в кожу, в сухожилия, в органы.

Медовая плоть была ароматной, но не так, как можно было бы вообразить. Сложный вкус, подобный вину, запаху пионов… кожа нежная, податливая.

Я лизала шкуру, не смея упустить ни капли, но и не желая растрачивать тепло попусту. Я взяла в ладонь грудь зверя, целуя кожу от грудины до самой шеи.

Я открыла глаза: передо мной была женщина, а не зверь.

Мое тело отшатнулось. Спотыкаясь, пятясь назад, я теряла тепло с каждым шагом. Меня могло вырвать, но тело отказывалось расставаться с трапезой.

Черты ее были чудовищно искажены, но меня не отпускало навязчивое чувство, будто я что-то забываю. Узнавание вертелось на языке, где-то в глубинах разума, но ускользало, стоило приблизиться.

Была ли это защита моего рассудка или просто дурной приступ дежавю – я не могла сказать.

Ее грудная клетка была разворочена.

Неужели это сделала я? Нет, нет… наверняка, это была работа зверя.

Порыв ветра вырвал меня из забытья – тепло покидало тело с той же скоростью, с какой таяли обрывки сна. Тело растаяло в снегу, и пейзаж вновь стал первозданным, кровь выцвела, сравнявшись с белизной полуночного снега.

Взгляд вниз, на свои ноги: края кожи покраснели от мороза.

Мне было знакомо это поле.

Я обернулась – предо мной стоял старый фермерский дом. Внутри жила семья, новая семья. Они были в гостиной. Я видела их смутные тени, марионетками пляшущие перед камином.

Откуда-то взялось глубокое одиночество, пустившее корни. Одиночество это выходило за пределы физического – томительная тоска по чему-то родному.

Тихая, как тень, я вернулась в Гнездо.