Это единение должно было приносить радость. Быть среди своих, купаться в чужом внимании или хотя бы напиваться за чужой счет. Но для меня это была пытка. Мираж из прошлого, что дразнит запретными желаниями. Стоит протянуть руку – и видение рассыплется в прах.

Настоящая елка. Настоящие подарки под ней. Настоящие люди, которые, кажется, и вправду дороги друг другу. Все они – незнакомцы. Как незнакома мне и сама эта концепция.

Праздники никогда не были моим любимым временем, независимо от традиций. Для тех, кому повезло, – это пора радости. Для других – напоминание о том, чего нет, или о том, что Бог не удосужился им дать.

В приюте празднования были стерильными, безрадостными. Несколько столетий назад я только об этом и мечтал. И лишь сны тогда казались реальностью.

А теперь я здесь – непрошеный гость в очередном чужом доме, с чужой семьей.

И все же в моих руках – подарок, который я сжимал так крепко, что побелели костяшки. Подарок для меня. Этот факт удивлял больше, чем все остальное.

Я просидел в одиночестве какое-то время – не знаю, сколько именно. Эдит поднялась, чтобы вручить кому-то еще один подарок. И тут до меня дошло: меня вообще не должно было существовать в этом их рождественском обмене. Она сделала мне подарок по собственной инициативе.

Как же это жалко.

Ускользнуть с праздника оказалось нетрудно. Там царило такое оживление, что моего ухода никто бы и не заметил.

По сравнению с сиянием гостиной коридор – да и любая другая комната в этом здании – казался темным и холодным. Впрочем, этому могли способствовать и потертые полы, и обои, местами отклеившиеся и покрытые подозрительными пятнами, и тот факт, что чаще всего здесь горела лишь половина газовых ламп.

Раз уж Сайлас нашел, чем заняться, я был уверен, что смогу насладиться минутой покоя.

Его комната выглядела нежилой и заброшенной. Я не понимал, с какой стати ему полагается отдельная спальня, когда я вынужден ютиться на диване. Мне даже одеяла не предложили.

Угол с письменным столом был единственным доказательством того, что комната не совсем пустовала. На столе валялись бумаги и отчеты, которые я уже видел – черт, да я же помогал ему с подсчетами.

Я устало опустился в старое скрипучее кресло и взял маленькую фотографию, приколотую к одной из папок. Меня поражало, как мгновенно, по щелчку пальцев, такие деньжищи можно было спустить на призрачную идею женщины. Сайлас не скрывал ни своих амбиций, ни мотивов. Если он и прятал правду в речах, то дела выдавали его с головой.

Среди бумаг лежала небольшая стопка телеграмм, которые я же сам и подшивал, чтобы сохранить порядок. А рядом с ними – еще одна телеграмма. Новая.

Я выпрямился и коснулся уголка пальцем, проведя им по бумаге.

Этой телеграммы я не помнил.

«У тебя время до середины лета. Скоро увидимся.

Левиафан».

Я перевернул записку – вдруг там есть что-то еще. Словно надеясь, что это жестокая шутка. Почему Сайлас мне не сказал?

Я осторожно положил записку обратно, туда, где нашел, – прежде чем моя рука онемела так же, как и разум. Если бы я двигался чуть менее осторожно, меня бы вывернуло наизнанку.

Середина лета. Это слишком скоро.

Я ослабил галстук, расстегнул пару пуговиц на рубашке. Вокруг было слишком жарко, невыносимо. Но влага на затылке оставалась холодной, липкой.

Внутри все бурлило. Я чуть не согнулся пополам. Вцепившись в край стола, прижался лбом к его поверхности, зажмурившись.

Наружу рвался жуткий звук, сначала из нутра, потом из горла. Голова горела огнем – клянусь, боль плескалась внутри, как жидкость, и пар все нарастал, чем дольше это варево кипело.

Нет, все было плохо, и винить в этом стресс я уже не мог.

Мне нужно было заставить Алину понять. Нужно было снова питаться. Не мог же я вечно жить на крысах – их едва хватало на час.

Я извинюсь. Да, это первое, что нужно сделать. Примет ли она мои слова? Этого я не мог знать. Алина непредсказуема, как и ее любовник. Если я отброшу свою гордость, если останусь в долгу – возможно, этого будет достаточно, чтобы подкупить ее.

Теперь мне нужна была только энергия. Того, чего у меня не было. Я держался на выпивке и на не самых светлых мыслях.

– Люка? – послышался голос Эдит.

– Уйди.

– Я пришла проведать…

– Уходи. Пожалуйста. – Меня вывернуло, последнее слово вырвалось почти вместе со рвотным позывом.

Она дернула меня вверх за волосы, спина с глухим стуком врезалась в спинку стула.

– Эдит…

Ее изящные пальцы вцепились мне в лицо, ногти впились в щеки, разжимая рот. Я схватил ее за корсаж, отталкивая. Она не отступила – устроилась у меня на коленях, сжимая в другой руке флягу. Мне на язык полилось что-то горячее и густое, и ладонь Эдит отпустила мое лицо, только чтобы зажать мне рот, удерживая жидкость внутри.

Я уже собирался укусить ее за руку, когда узнал металлический привкус, защекотавший горло, – зубы заныли от облегчения.

Эдит подняла окровавленный палец, все еще сжимая флягу, и приложила его к губам – жест, призывающий к молчанию.

Я выхватил флягу и практически вылил ее содержимое себе в глотку – глотать даже не пришлось. Когда тара опустела, я вцепился в нее обеими руками, словно надеясь выжать еще хоть каплю. В такие минуты любая пища сойдет. Я не мог позволить себе быть разборчивым, даже если кровь отдавала легкой кислинкой.

Эдит забрала у меня пустую флягу.

– Зачем? – выдохнул я между вдохами.

– Ты умираешь с голоду. Долго так не протянешь. – Она плотно завинтила крышку фляги.

– Если она узнает…

– Ты не нарушил никаких правил.

Я уставился на Эдит, вцепившись в подлокотники кресла. Не то чтобы я не мог пошевелиться – просто по мере того, как боль в голове утихала, я все отчетливее осознавал происходящее.

– Я взяла ее в больнице, у пациента, – быстро проговорила Эдит, заполняя повисшие в воздухе вопросы.

– Неважно, где ты ее взяла, Алина подумает, что это от…

– Ты мой единственный друг, – перебила она, устраиваясь у меня на коленях и вздыхая, но все еще не решаясь встретиться со мной взглядом. – Будь я проклята, если дам тебе умереть с голоду.

Я неуверенно кивнул, бросив взгляд поверх ее плеча на дверь.

Эдит смотрела на меня с иным голодом. Тоже с жаждой, но жаждой чего-то более глубокого. Того, чего я не мог ей дать. Эдит подалась ко мне, и я крепко перехватил ее руку. Она почти вздрогнула. Пауза вышла краткой – словно Эдит раздумывала над тем, что хотела сделать, но в итоге решила проигнорировать свои измышления.

И тогда она поцеловала меня.

Ее мягкая ладонь коснулась моей щеки – той самой, онемевшей от шрама. Я почти ничего не чувствовал. Ее губы дрожали, беззащитные, умоляющие меня открыться навстречу. Глаза зажмурились, а она все сжимала меня в объятиях, несмотря на мое сопротивление.

Я смотрел во все глаза, не размыкая губ.

Эдит подняла на меня взгляд, переводя его с моего здорового глаза на слепой – в поисках хотя бы слабой искры интереса. Наверное, ей давно стоило бы оставить попытки прочесть во мне хоть что-то.

Губы Эдит дрогнули, пальцы скользнули по моему шраму – от щеки вниз, к губам. Последняя мольба.

Я взял ее за руку и убрал от своего лица.

– Тебе лучше вернуться. – Я сглотнул. – Пожалуйста.

– Неужели ты не чувствуешь? – Голос ее сорвался, в нем звучало безумие. – Этой тяги?

– Уходи, – повторил я медленнее, и это больше не было просьбой.

Ее ноздри раздулись, губы сжались в тонкую линию. Я учуял слезы еще до того, как они потекли. Она поднялась с моих колен, выдернула руку и попятилась.

Я не мог решить, кому сейчас хуже – ей или мне.

Она вытерла лицо рукавом и вышла, хлопнув дверью.

Я так и сидел, окаменев, за столом. Наконец разжал пальцы, вцепившиеся в подлокотник, пришлось даже размять кисть, чтобы снять напряжение.

Мне нужно было это исправить. Я не мог допустить, чтобы снова стало так плохо, и уж точно не мог полагаться на Эдит.

Мне нужно поговорить с Алиной.