– От тебя всегда пахнет пеканом и тимьяном? – промурлыкал я, убирая темные пряди волос с шеи Гостьи.

– Я… Полагаю, да. Я-я обычно готовлю…

Я прижал ладонь к ее спине, проводя по каждому позвонку, прежде чем мягко прикусить мочку ее уха. Наши тела скрывала темнота пустого коридора, пока остальные пировали.

Такая мягкая, такая аппетитная.

Я чувствовал жар, исходящий от ее кожи – это делало процесс еще более волнующим. Мой желудок дрогнул, вынуждая меня закрыть глаза и продержаться еще немного.

Терпение. Терпение – добродетель.

– Щекотно, – выдохнула она со смешком, упираясь ладонями мне в грудь.

– Правда?– Я осыпал поцелуями ее плечо, оттягивая свободную сорочку. Подался ближе, другой рукой придерживая девушку за затылок, пока она опиралась о стену коридора.– Ты везде такая чувствительная? Или позволишь мне выяснить?

– Люка! – оборвала она, оглядываясь по сторонам, словно кто-то мог войти.

– Ты стесняешься? – прошептал я возле ее кожи, задерживаясь у шеи.

– Кто-нибудь может увидеть!

– И что в этом такого? – вкрадчиво спросил я, переводя взгляд с ее лица обратно на шею.

Я солгал. Пахло от нее не пеканом и не тимьяном. От нее пахло потом. Тревожным потом, который дразнил мой аппетит. Ее кожа была такой горячей. Жилка на шее пульсировала ровно, каждое вздутие артерии рисовало прекрасную картину того, как кровь толчками бежит по сосудам. Вскоре пульс на ее шее и мое собственное сердце забились в унисон.

Клыки скрежетнули по языку, выдвигаясь вперед. Извиваясь. Желая. Изнемогая от голода.

– Нет! – Резкий толчок в грудь.

По лицу стекла влажная дорожка. Я смахнул кровь с глаза, глядя на это жалкое создание. Нет?

– Ты же знаешь, что тебе нельзя. – Она сверкнула взглядом, между бровей залегла маленькая морщинка. – Гостья пыталась сохранить самообладание.

Я приподнял бровь, нависая над ней.

– А я-то думал, мы неплохо ладим.

– У нас здесь строгие правила, мистер Новиков.

– И для кого эти правила? А? – Я медленно наклонился, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и оперся локтем о стену у нее над головой.

– А-Алина сказала, что тебя кормить нельзя.

– И что ты выигрываешь от этого правила? Позволив мне питаться от тебя, ты вредишь лишь себе. Разве автономия не входит в ваши дурацкие правила?

Она судорожно сглотнула, и глаза забегали – куда угодно, лишь бы не смотреть на меня.

– Ладно, – прорычал я, выпрямляясь.

Она выбралась из ловушки между мной и стеной быстрее мокрой рыбы. Скользкая, пугливая.

Я откинулся назад, прислонившись затылком к стене, и легонько постучал по ней головой.

До голода мне было далеко, но, черт возьми, как же это выматывало. Люди в этом городе – будь то вайперы или человечки – как будто с подозрением относились к новым лицам. И запоминали их.

Зато здесь меньше свидетелей и есть быстрая река – идеальное место, чтобы сбросить тело.

Остаток вечера я провел в общей зоне. Первый этаж занимали комнаты и пространства общего пользования для всего Гнезда. Сегодня мы расположились в одной из гостиных, у камина. Из-за обоев мы называли эту комнату зеленой. Полумрак создавал идеальную атмосферу, чтобы расслабиться. Уютное местечко.

Обстановка напоминала фермерский дом, с той лишь разницей, что вокруг камина прямоугольником были расставлены три дивана, а в центре находился стол. Я сидел посередине одного из диванов, по обе стороны от меня были девушки. Фиби расположилась в похожем положении напротив. Каждый был занят своим делом: кто-то читал, кто-то писал, кто-то вышивал. Я изучал книгу, однако было весьма любопытно наблюдать, чем занимаются остальные в свободное время, особенно в такие тихие минуты.

– Ты завтра пойдешь на рынок? Мне нужно кое-что купить, – прошептала Фиби женщине рядом с собой, протягивая ей небольшой список.

– Думал, вы не любите лишних трат, – заметил я, отрывая взгляд от книги.

– Последние несколько дней выдались тяжелыми. Мне кажется, всем нам не помешало бы сытное застолье, чтобы поднять боевой дух.

– Ты хочешь сказать – поднять боевой дух Алины.

– Я имела в виду всех, – отчеканила Фиби.

– Как скажешь. – Я пожал плечами, уткнувшись в книгу, но возмущенный выдох девушки заставил меня усмехнуться.

– Слушай, что у тебя за проблемы? – Фиби впилась в меня взглядом. – Вечно ты лезешь с вопросами. Не прошло и недели, как ты здесь, а уже строишь из себя всезнайку?

– Я просто узнаю преданную душу, когда вижу ее, – улыбнулся я.

– И что это должно означать?

– Ты переживаешь не о том.

– Это моя обязанность. Иначе как, по-твоему, управлять Гнездом?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Да ты просто треплешься ради красного словца. – Она отмахнулась и снова взялась за вышивку.

– А ты когда-нибудь делаешь что-то для себя, Фиби? – Я захлопнул книгу, положил ее на колени и откинулся на спинку дивана. Остальные девушки оторвались от своих занятий, посмотрев на меня, но тут же отвели глаза. – Ты отдаешь ей все.

– Вовсе нет! – повысила она голос.

– Пока нет.

– Ты говоришь так, будто это неизбежно.

– Чувства творят страшные вещи. Я уже видел такое. – Я склонил голову набок, наблюдая за ее реакцией. – Позволяешь друзьям забрать у тебя все, позволяешь этим чувствам пожирать тебя до тех пор, пока не начинаешь благодарить того, кто обгладывает мясо с твоих костей.

В глазах Фиби полыхнул огонь, но она промолчала. Должно быть, понимала, что в моих словах есть доля правды.

– Ах, да что я знаю, – усмехнулся. – Я просто старый дурак, который прожил слишком много жизней.

В дверях что-то скрипнуло.

Мы оба резко обернулись на звук и увидели Эдит, которая вздрогнула от нашего внезапного движения. Выражение лица Фиби исказилось, когда она заметила маленькую блондинку.

– Прошу прощения, если помешала. – Эдит вошла в комнату и посмотрела на Фиби. – Не могла бы ты одолжить мне немного обезболивающего?

– Зачем? – Фиби продолжила вышивать, не удостоив ее даже взглядом.

– У меня зуб болит.

– Ты же медсестра. Почему не взяла в больнице?

– Потому что, когда я была там, у меня зуб не болел, – с досадой выдохнула Эдит, раздраженная допросом. – Пожалуйста?

– Нет.

Руки Эдит сжались в кулаки – она не могла справиться с разочарованием и не знала, как возразить Фиби. Остальные девушки прятали самодовольные усмешки, делая вид, будто не слушают.

– Эдит, иди сюда. – Я похлопал себя по ноге, приглашая сесть. – Дай я посмотрю. Кажется, у меня где-то было припрятано кое-что.

Остальные подняли глаза, когда я сделал этот жест, и стали переводить взгляды с меня на робкую блондинку. Эдит, кажется, удивилась не меньше, если не больше остальных. Фиби сверлила меня взглядом, впиваясь иглой в ткань с особой силой.

Мешаю твоей игре во власть? Забавно.

Эдит робко приблизилась и села ко мне на колено. Я потянулся к ней.

– Открой рот. – Я взял ее лицо в ладони, запрокидывая его назад.

Когда она открыла рот, ее клыки выдвинулись вперед, но один из них дрожал, будто ему требовалось невероятное усилие, чтобы оставаться снаружи. Вокруг десны виднелось небольшое воспаление – как раз в том месте, которое отвечает за выдвижение клыка.

– Похоже, ты их перенапрягла. – Я большим пальцем приподнял ее губу с нужной стороны. – Болит?

Она кивнула.

– В моей комнате, в ванной, есть лауданум, – сказал я.

Когда мой взгляд вернулся к Фиби, она замерла с иглой в руках.

Эдит кивнула, поднялась, неловко одергивая юбку, и выпорхнула из комнаты, словно канарейка, выпущенная из клетки.

Я усмехнулся, глядя на Фиби.

– Что? Просто помогаю.

– Не смей подрывать мой авторитет.

– Ты еще совсем «зеленая», и сама это знаешь.

Фиби фыркнула, недоверчиво качая головой.

– Как я уже говорил, безответные чувства творят страшные вещи. Они делают отвратительными даже самых прекрасных из нас. – Я взял свою книгу. – Мне пора спать. Хорошей вам ночи, леди.

Сам не знаю почему, но подшучивать над Фиби было забавно. Такая гордая женщина, а колючек в ней – как у дикобраза. Ревность ей удивительно шла. Еще немного – и, клянусь, она позеленела бы.

Когда я вышел из комнаты, желудок сжало, а стены поплыли перед глазами. Волна головокружения накрыла меня быстрее, чем если бы я осушил кувшин самогона – словно пытаешься идти сквозь сон. Я медленно побрел вверх по лестнице, по коридору и до самой своей комнаты в конце. Она стояла особняком от всех жилых помещений. Я никого не виню, но в этой изоляции была какая-то ироничная тоска – слышать смех и голоса издалека, словно они тихо поддразнивали меня.

В углу комнаты, в кресле, сидела Эдит, вертя в руках пузырек с темной жидкостью.

– Помогло? – пробормотал я, швырнув книгу на столик.

– Я знаю, у тебя доброе сердце… – начала Эдит. В ответ я лишь хищно усмехнулся. – Но нельзя так оскорблять ее. При всех, – закончила она, поднимая на меня глаза.

– Она вела себя отвратительно. – Я подошел к ней. – Как иначе они поймут, что нельзя безнаказанно говорить что попало?

– Это усложняет мое положение. Вдесятеро. – Эдит посмотрела на меня, нахмурив брови.

– Станет только хуже, прежде чем станет лучше…

– Люка! – оборвала она меня.

Слова застряли у меня в горле от такой резкости. Эдит и я страдали от одного и того же одиночества, хотя, думаю, сейчас ей приходилось немного легче, чем мне. Хотя бы потому, что ей не запрещали питаться, даже если с остальными у нее были нелады. Подозреваю, именно поэтому Алина и стала ее донором.

Сейчас Эдит стояла, выпрямившись, с надменным видом и суровой складкой у губ. Но даже за этой уверенной маской я видел, как пульсирует жилка у нее на виске, какое у нее поверхностное дыхание. Страх бесстыден в своей откровенности.

Эдит была на взводе. Пот от тревоги пахнет иначе, чем от страха. А это был не страх – это была ярость. Ее взгляд не отрывался от меня, но мое внимание оказалось приковано к пульсирующей жилке на ее тонкой шее, что виднелась из-под платка.

Стук в голове становился все громче, желудок сводило тошнотой. Я шагнул к Эдит – и тут же получил жесткий толчок в грудь.

Моя рука вцепилась в ее вьющиеся светлые волосы, платок сполз на шею. Она отбивалась, и от этого движения перед глазами все сузилось до тоннеля. Слюна во рту скопилась так быстро, что я начал задыхаться. Еще одна горячая капля крови из глаза скатилась по щеке.

Я запрокинул голову Эдит, открывая шею.

– Прекрати! – закричала она. – Люка!

Звук моего имени ударил в сознание – призрачная тень того, что еще осталось от цивилизованного меня. Но этого было недостаточно.

Я укусил ее. Прямо через шарф – моих клыков хватило, чтобы пробить ткань насквозь. Эдит взвизгнула, забилась, заколотила руками. Я пил, но кровь тут же подступала обратно. Я не мог проглотить ее – на вкус она была чистой кислотой.

Я резко оттолкнул девушку, повернулся к стене, согнулся пополам и закашлялся, выплевывая черную кровь на пол. Тело словно с самого начала не хотело пропускать ее дальше глотки. Но попытаться стоило. Хотя бы чтобы обмануть организм, заставить его думать, что он не так уж и голоден.

– Почему? – всхлипнула она, стаскивая шарф и разглядывая черное пятно на нем.

– Я умираю от голода.

– Но делить кровь…

– Знаю, – простонал я, разворачиваясь и приваливаясь к стене. – Я не знаю, что еще делать, Эдит. Она морит меня голодом.

– Мне все равно, что тебе придется сделать, – едва ли не прошипела Эдит, чего я за ней раньше не замечал. – Мирись с Алиной. Торгуйся, умоляй, унижайся – мне плевать. Думаешь, пересидишь – и она простит? Даже не надейся. Она не знает пощады.

– Я не стану умолять…

– Тогда ты можешь умереть.

Ее губа дрожала, она смотрела в пол в нескольких шагах от себя и теребила испачканный шарф.

Впервые я заметил тонкий неровный шрам у нее на горле. Бледно-белый, едва различимый. Метка создания, ее величайший позор.

От ее мрачности мне стало не по себе – это прозвучало не как совет, а как приговор. Я не понимал, то ли это лихорадка мутит рассудок, то ли Эдит говорит серьезно. Но взгляд ее твердил об искренности. Видя мое недоверие, она лишь покачала головой и вышла.

Только когда она ушла, я с трудом узнал то существо, в которое превратилась Эдит. Честно говоря, я не понимал, гордиться мне или тревожиться.

Что-то во мне перевернулось.

От голода или от стыда – я не ведал.