Простыни касались кожи прохладной гладкостью – непривычная нежность после того, как ныло все тело и горели вчерашние ссадины.

Белье пахло свежестью. Какой именно аромат – не разобрать, но в нем чувствовалась забота, что-то очень личное. Я спала так крепко, что почти не помнила, как добралась до кровати. После поздних ночей все всегда расплывается, особенно если было замешано шампанское.

Шампанское.

Я чуть не забыла. Мы проболтали до рассвета.

Время утекло незаметно, и Фиби, должно быть, места себе не находит.

Щеки вспыхнули, и я накрылась подушкой с головой. Воспоминания были только о разговорах – и все равно от них в животе порхали бабочки. То ли я влюбилась, то ли серьезно больна. А может, и то и другое сразу.

А потом вместе с памятью вернулась и привычная вина.

Одна из наших погибла, а я нежусь в гостиничных простынях, которые стоят дороже моей недельной зарплаты. Девчонки из Гнезда, наверное, спят на полу, жмутся друг к другу, боясь, что повторится тот кошмар, и молятся, чтобы я договорилась с Сайласом.

Я вытянулась на животе, зарывшись лицом в подушку и спрятав под нее руки. Рядом с кроватью что-то звякнуло.

Я приоткрыла глаз. Сайлас поставил на тумбочку чашку чая. Уже полностью одетый – отглаженный, накрахмаленный. Судя по виду, проснулся несколько часов назад. Свежий запах одеколона бесцеремонно ворвался в мое утро.

Я зарылась обратно в подушку и застонала.

– И тебе доброго утра. – Голос прокатился низкой вибрацией, слишком грубой для ушей после сна. Кровать прогнулась – Сайлас сел рядом, пальцы скользнули по моему уху.

– Просто утра. – Слова утонули в подушке.

Дверь с размаху ударилась о стену.

– Фиби звонила утром… – Люка осекся. – Это кто?

– Стучаться не пробовал? – осадил его Сайлас, поднимаясь, чтобы вытолкать его за дверь. Та закрылась за ними, но даже сквозь нее было слышно перебранку.

– Она спрашивала, не видел ли я Алину, – понизил голос Люка. – Похоже, звонила не раз. Я, как всегда, узнаю обо всем последний.

– Я велел на ресепшене не передавать сообщения.

– Ясно. Так мне заверить ее, что все в порядке? Ты просто не слышал, какие угрозы способен извергать этот ангельский ротик.

– Скажи ей, пусть собирает девушек. Переезжаем в здание в центре.

– Значит, Алина… – прошептал Люка.

– Да, ты тоже вещи собирай.

– Я? Мы переезжаем с ними?

– Да, девушкам спокойнее, когда рядом есть подкрепление. – Сайлас сделал паузу. – Веди себя прилично, или я лично прослежу, чтобы ты голодал.

– Почему ты всегда думаешь, будто я что-то выкину? – Люка цокнул языком. – Вечно ищешь подвох.

– Потому что ты хуже всех, – почти прошипел Сайлас. – Поговорим позже.

Ответа не последовало, и дверь снова щелкнула.

Кровать опять прогнулась – его ладонь скользнула по моей спине, поглаживая. Я покосилась на него, потом перевернулась на бок.

– Я попросил в отеле постирать твою одежду. Она там, на стуле, когда надумаешь одеваться.

– Ты не останешься?

– У меня дела.

– Какие дела? У тебя не бывает дел.

– Нам нужно обставить целый доходный дом, забыла? – Он убрал с моего лица выбившиеся пряди. – Я бы взял тебя с собой, но подумал, что тебе, наверное, нужно дома кое-что уладить. Вызвать тебе экипаж?

Сердце болезненно сжалось – на меня нахлынули воспоминания. Я ведь пряталась от скелетов, которые уже и в шкаф не помещались. Боялась посмотреть девочкам в глаза после того, как не уберегла их.

– Вызывай. Я мигом. – Я выдохнула, выбралась из кровати и, стараясь не встречаться с ним взглядом, подошла к стулу с одеждой.

Сайлас оказался рядом. Ладони легли на плечи, мягко надавили. Напряжение чуть отпустило. Я повертела головой, разминая шею, потом поставила ногу на стул и принялась натягивать чулки.

Прошлая ночь была безмятежной, но утро выдалось особенно отрезвляющим, до боли. Где-то внутри зудело, разрастался смутный дискомфорт.

– Встретимся в том доме в центре. Есть какие-то особые пожелания, прежде чем я уйду?

– Нет.

Его руки задержались на моем бедре, прежде чем соскользнуть. Шаги устремились в сторону двери, потом снова щелкнул замок – утро окончательно стало моим.

Платье было чистым, но в темной шерсти я заметила легкую перемену оттенка – никто бы и не увидел, но я видела. Я буду это замечать, и это будет меня грызть, пока я не брошу вещи в огонь.

Я запустила руки в карманы, ощупывая шерсть, и вот пальцы наткнулись на кожаный футляр. Я облегченно выдохнула, когда он показался наружу. Дрожащими пальцами открыла застежку: шприц и пузырек с лекарством – целые, невредимые, нетронутые.

Дорога в экипаже заняла всего полчаса, но с каждой минутой, приближавшей меня к дому, становилось только мучительнее. Место, которое я называла своим домом, теперь превратилось в скорбное напоминание о тех, кого мы потеряли. Даже добрая доза яда не могла бы унять страх перед неизбежной встречей.

Я тренировала на лице скорбь, пряча за ней тревогу. Мне правда было больно. Просто мысль, что девочки увидят безразличие, была невыносима. Покажешься бесчувственной – и твой шаткий статус в этом хрупком мире рухнет. В такие минуты важнее всего, что у тебя на лице.

Первое, что я заметила, – толпа собралась на поле за домом. Я часто шутила, что ношу черное на случай похорон, но вовсе не желала, чтобы это оказалось правдой.

Девушки стояли над двумя могильными холмиками – свежая земля, ни камней, ни имен. Все в черном, вуали закрывают лица. Они походили на древних жриц – спаянных общей болью и священным трепетом.

Когда я подошла, толпа безмолвно расступилась. В центре, словно алтарь у безымянных могил, застыла Ребекка. В ее глазах не было ни злости, ни печали. Только пустота.

Она читала маленькую Библию, умещавшуюся на ладони. Страницу отмечала бледно-голубая лента. Душу отпевали словами из ее же собственной книжки – впервые она покинула ночной столик Адди, чтобы ее прочли вслух в память о хозяйке.

Глубоко внутри меня поднялся ужас – нет ничего опаснее женской ярости, особенно когда она спокойна, точно застывший воздух перед ураганом.

Девушки одна за другой садились в экипажи, ждавшие неподалеку. Ребекка двинулась последней – закрыла маленькую Библию и прижала к себе, как делала Адди. Подняла глаза, и в темных зрачках я увидела отражение своей фигуры, одиноко чернеющей на фоне снега.

После скорбного прощания я зашла попрощаться со стенами, что хранили нас последние несколько лет, – с первым домом, который я могла назвать своим за долгое время. Без кипевшей внутри жизни здание посерело. Мы пробыли здесь не так уж долго, но на стенах остались следы от рамок, на полу – бледные призраки ковров. Все приметы дома, в котором жили с любовью.

– Ты готова? – окликнула меня с порога Фиби. Ветер свистел в щелях, врываясь внутрь. В ее вопросе таилась особая тяжесть – не просто про отъезд, про то, что будет дальше.

Я провела пальцем по стене там, где когда-то висела овальная рамка. Этот дом был полон призраков, и они будут преследовать меня вечно.

– Да. – Я сцепила пальцы, дохнула на них, согревая, и шагнула к ней.

Зеленые глаза Фиби что-то искали в моем лице, потом она положила обе ладони мне на щеки.

– Ты такая храбрая, Алина.

– Ты говоришь это из восхищения или из страха?

Она не ответила. А это уже само по себе было ответом.

Я ждала, что девочки будут на меня злиться, но, видимо, страх был напрасным – я сделала то, о чем они просили.

Я наблюдала за кипучей деятельностью с лестницы, устроившись поудобнее у перил. В руках у меня были книга и ручка, но я не могла сосредоточиться ни на одной заметке, пока разглядывала новое окружение, словно перевезенный в другой вольер зверь.

Все двери были распахнуты, включая входную, чтобы вымести наружу грязь и листья. Окна тоже открыли настежь – пусть не застаивается воздух, пока мы наводим порядок.

Комнат хватило, чтобы у каждой девушки была своя, но многие все равно жались к подругам и кормилицам. Воздух здесь вибрировал – от этого гулкого оживления мне становилось легче. Можно просто греться рядом с чужим весельем, даже если сама в нем не участвуешь.

В первой комнате слева от лестницы Ребекка и Мэри застилали кровать и переставляли стулья, пытаясь сообразить, куда их втиснуть.

Две девушки неуклюже пытались скоординироваться, решая, как лучше затащить диван на второй этаж.

В холле трое девушек облепили Люку. Одна устроилась у него на плечах, чтобы добраться до витража над дверью, – счищала старую краску, заляпавшую стекло. Две другие крутились рядом, подавая то скребок, то тряпку.

Другая группа уже взялась за стены – скребли обои, брызгали уксусом, чтобы отошли. Петли на всех дверях требовали смазки, в половине комнат не хватало шпингалетов на окнах, а ковры прятали под собой пятна, которые могли оказаться чем угодно.

Даже Джон пришел помочь – носил мебель, которую доставили после обеда.

Это место было таким оживленным, что тревоги о переезде отступили. До чистоты, а тем более красоты, было еще далеко, но со временем здесь станет так, как должно.

Я привалилась головой к деревянным перилам, перелистывая страницы книги, раскрытой на коленях. Ни одной пометки – вдохновение не приходило. Обычно книги отлично отвлекали, но только не сегодня.

– Ты уже поднималась наверх? – спросил Сайлас, спускаясь по лестнице. Он и так знал ответ, но вопрос стал просто поводом заговорить.

Он сел рядом на ступеньку, плечом коснулся моего плеча. Я покачала головой и перевернула страницу. Сайлас выхватил книгу из моих рук, большим пальцем заложив место, где я читала, и глянул на обложку.

– «Преданный друг», – прочел он. – Медицинские журналы надоели?

– Да. – Я выхватила книгу обратно. – У меня не было времени собрать библиотеку. Это подарок. Я только рассказы и успеваю читать.

– Если любишь поэзию, могу принести тебе сборник.

– Хватит дарить мне всякое.

– Этого я, к сожалению, обещать не могу. – Он цокнул языком и сокрушенно покачал головой. – Невозможно смотреть на тебя и не осыпать наилучшими вещами.

Я фыркнула, встала и направилась вверх по лестнице.

– Не веришь?

Он двинулся следом.

– Верю. – Я не поднимала глаз от книги, но не могла сдержать улыбку. – Просто напомнило, как однажды ты наполнил мою ванну кровью, когда я была пьяна.

– Кровь – это жидкое золото! – пошутил он. – Я не мог придумать ничего совершеннее, чем две единственные вещи, способные насытить такое чудовище, как я.

– Забавно.

– Живу, чтобы радовать. В другой жизни точно был бы шутом.

– Значит, мы оба согласны, что ты дурак?

– Приятно знать, что без меня твой язык не затупился.

– Я точила его специально для тебя.

– Иного я и не ждал. – Сайлас рассмеялся, глядя, как девушки снуют туда-сюда по комнатам, разбирают вещи и пытаются сделать наше новое жилье максимально похожим на дом. – Они выглядят счастливыми.

– Не все.

– Ты всегда мрачная.

– Это я виновата, что они в опасности.

– Ты не можешь контролировать передвижения падших. Ты ничего не могла сделать.

– Могла принять твое предложение раньше.

– Ты взвешивала варианты, как и подобает хорошему лидеру.

– Я была эгоисткой, – пробормотала я, подчеркивая строчку в книге, пока поднималась на третий этаж.

– Ты просто защищала себя.

– А почему ты меня защищаешь? – Я резко подняла глаза от страницы.

– Потому что я знаю тебя, – просто ответил он. – Я и не ждал, что ты сразу согласишься. Учитывая твой характер, ты не сдалась бы просто так. Уж это мне известно.

– Как странно. Ты единственный мужчина, кого я знаю, кто способен так упорно преследовать после того, как ему отказали всеми мыслимыми способами. – Я рассмеялась, но в смехе сквозила злость. – Ты ведь и сам понимаешь, что не нужен.

– Ты просто упрямишься. И истязаешь себя.

– Истязаю себя тем, что держусь подальше от тебя? Не льсти себе. – Я фыркнула, толкая дверь в комнату на верхнем этаже.

Латунная ручка была такой новой, что отливала золотом, – когда я повернула ее, петли жалобно скрипнули.

– Ты отказываешь себе в удовольствии и счастье, поскольку считаешь, что есть другие, кто заслуживает их больше. – Сайлас говорил спокойно, будто между делом. Я обернулась – и этого хватило, чтобы он продолжил: – Ты считаешь себя иной. Женщин нужно лелеять – но не тебя, ты недостойна. Женщины слабы и нуждаются в защите – но не ты, ты же сильная и самостоятельная. Нельзя же, чтобы Алину застали мягкой, как пух, – она ведь должна быть тросом, что держит корабли. – Он выглядел почти скучающим, несмотря на жестокость своих слов.

– Ты просто хочешь меня уязвить.

Сайлас непринужденно оперся о дверной косяк, продолжая свою словесную атаку:

– Ты такая же женоненавистница, как любой мужчина. Ты обкрадываешь себя – крадешь у себя самые прекрасные радости жизни, потому что иначе и не умеешь. Ты наказываешь себя за то, что родилась женщиной в мире, где для тебя ничего не создано. Ты взваливаешь на свои плечи все беды этого мира, а потом злишься на себя за то, что не справляешься.

Я швырнула в него книгой, но он увернулся, и та врезалась в стену, с грохотом что-то разбив.

Сайлас взглянул на меня – торжествующий, довольный своей провокацией. Кивнул, словно ставя точку, и ушел вниз по лестнице.

Я перевела взгляд на осколки. Ну и бардак. Опустилась на колени, торопливо собирая стекло. Фотография под ним – мы с девочками – покоробилась, лица перекосились под тяжестью осколков.

Я кое-как сгребла обломки и положила снимок на стол.

Стоп… стол?

Я ожидала увидеть пустую комнату – чистый лист. И вдруг поняла, зачем Сайлас спрашивал, поднималась ли я наверх.

Главная комната, еще вчера пустая и открытая, теперь наполнилась мебелью – почти как моя лавка. Темное дерево стояло отдельными островками, дробило пространство на уютные маленькие закутки.

На кухне у окна притулился круглый стол с парой стульев. В хрустальной вазе посередине лежали апельсины. Я могла не считать – и так знала, что их тринадцать.

В дальнем конце комнаты, у окна, стояла скамья, зажатая с двух сторон книжными шкафами, – получился маленький укромный уголок. Перед скамьей устроился столик для чая, на столике – ваза.

Вдоль стен чего только не понаставили – чтобы место не пустовало. Сушеные цветы, гравюры с ядовитыми растениями Северной Америки под стеклом, всякие редкости, какие Сайлас, видно, откопал на рынке.

Пространство заполняли мебельные гарнитуры – аккуратно разделенные коврами, на которых стояли. Для отделки он выбрал шалфейный, темное дерево и латунь. Вероятно, чтобы все цвета хорошо сочетались и подчеркивали лучшее в комнате.

Прямо напротив входа сияла обсерватория – она выступала из стены огромным стеклянным эркером. Сайлас засадил ее монстерами, драценами, антуриумами и кустами фикусов. Словно в ботаническом саду. У каждой из трех стеклянных стен приткнулись диван или кресло, в центре – столик, на нем пепельница и зажигалка. Растения свисали с потолка по углам, теснились на полу и на тумбочках – кто где поместился. Зелень – вот по чему я тосковала каждой зимой.

Я последняя, кто это заслужил. Такое чувство, будто я променяла что-то бесценное на материальные блага, которые ничего не значили.

Я рухнула на диван, зарылась лицом в декоративную подушку, свернулась клубком, прижав колени к груди. Заорала в замшевую наволочку – и сорвалась на рыдания. Тело била дрожь, но не от холода.

Голова вопила, чтоб я держалась от него подальше. А сердце выло: пусть придет, утешит, обнимет, спрячет нас обоих в этом доме, который он выстроил, чтобы заточить меня.

Я и не заметила, как уснула. Прямо там, где лежала.

Я очнулась от щелчка двери. Фиби вошла с миской в руках.

– Прости, не знала, что ты спишь. – Она немного отвлеклась, разглядывая мою комнату. – Я принесла суп.

– Я и не заметила, как долго проспала. Спустилась бы к вам. – Я села и вытерла с лица засохшую слюну.

– День был долгий, – заметила Фиби и уселась на пол перед чайным столиком, напротив меня. Пододвинула миску и ложку. – Как ты?

– Нормально.

– Честно?

– Нет, – буркнула я.

– Что он на этот раз сделал?

– Он заваливает меня блестящими побрякушками, чтобы отвлечь от своих темных делишек, – фыркнула я. – Невыносим.

– Ясно, – протянула она.

– А потом еще смеет меня упрекать, что я не верю его намерениям. Ты такое можешь представить?

– Нет. – Она поджала губы, будто прикусила язык.

– Говори, – потребовала я. – Я же вижу, ты хочешь что-то сказать.

– Я думаю… – Фиби замолчала, подбирая слова. – Ты знаешь, я не фанатка своего брата, но, зная его мерзкий нрав… по-моему, он правда за тебя беспокоится. Какими бы сомнительными ни были его методы, он редко ради кого-то старается, кроме себя.

Я помешивала кусочки овощей и картошки в бульоне, глядя, как масло кружится на поверхности.

– Ты злишься, – выдохнула она. – Ведь сама просила сказать.

– Я не злюсь.

– Тогда чего молчишь?

– Забудь, – сдалась я.

– Пойми меня правильно. Я не верю, что ты сломана. Безусловно, травмирована им, да и мной тоже. Неудивительно, что твой разум пытается приспособиться, как когда-то приспосабливался, узнав мою сущность. Тебе нужно время. Ты не обязана принимать перемены быстро, особенно от него.

– Тогда почему мне кажется, что я всех торможу?

– Ты ведешь нас вперед, а не назад. – Она обняла меня за плечи и прижала к себе. – Без тебя у нас не было бы ничего. Никто не злится на тебя за то, что от тебя не зависит. Мы все благодарны. Девочки говорят о тебе только с восхищением и трепетом.

– Это ложь.

– Ни капли! Клянусь!

– Ты просто хочешь меня утешить.

– Ты пропустила самую забавную болтовню за ужином. – Она улыбнулась, но горло ее дернулось – сглотнула, будто прогоняя назревавший вопрос.

– Что такое?

– Люка, – выдохнула она. – Девочки спрашивают. Они никак не поймут, кто он для нас – друг или враг. Сказать им правду?

– Скажи им, чтобы не давали ему кормиться, – осторожно произнесла я. – Пусть промышляет в городе, хотя вряд ли местные Гильдии примут чужака.

Фиби кивнула и оглядела комнату, наблюдая, как снег кружится за мутными стеклами. Она пересела с пола на диван, рядом со мной.

– Что-то еще?

Она прикусила губу и покачала головой.

– Фиби, – простонала я, – что?

– Ничего!

– Фиби!

– Да не о чем волноваться! – рассмеялась она. – Просто… болтают о свадьбе.

Я лишь скривилась в ответ и отправила в рот очередную ложку супа. Обожгла язык – хоть какая-то отсрочка.

– Знаю, тебе эта тема не по душе, но они рады, что случилось что-то хорошее. То, что можно отпраздновать.

Последние слова Фиби будто выдавила из себя. Ее рука легла мне на бедро, ободряюще сжала. Я глянула на эту руку, потом на длинные рыжие ресницы, что бросали тень на глаза, – не уверена, была ли там печаль, но точно скорбь.

Выражение потери.

Я сглотнула, прочистила горло.

– Похоже, я и правда пропустила бурный ужин.

– Бурный, но веселый. Это главное.

И снова я осталась наедине с собственными мыслями.

Я подняла голову к стеклянному потолку обсерватории – в темноте различались редкие звезды, разбросанные по небу. Иногда проплывало одинокое облако. Я засмотрелась. В этой стеклянной комнате можно было проторчать множество часов. Хорошо, что мне позволили жить одной – нужно же место, куда сбегать, если не суждено покинуть этот дом по-настоящему. Желание бежать давило на меня тяжелым грузом, а вина сжимала грудь ледяными пальцами. Мне повезло оказаться в таком положении – моя жертва даст девочкам безопасность и защиту. Так почему же кажется, что эта сделка сожрет меня заживо?

Я ушла в спальню, забрав с собой свечу. Кровать была с деревянным балдахином – тяжелые шторы аккуратно стянуты веревками, открывая темно-зеленое постельное белье.

Каждая новая находка в моей комнате оставляла в душе липкий след ужаса.

По стенам, вперемешку со старыми фотографиями в дорогих рамах, каких раньше не было, висели связки сушеных трав. Французские двери вели на маленький балкон. Рабочий стол – больше того, что был в старом доме – освещался как в мастерской. И конечно, как и все здесь, он был с иголочки – ни одной царапины, ни следа жизни. Все дороже, чем могло бы быть, и в то же время со вкусом. Знакомые вещи – но без истории. Не мои, просто декор.

Я должна бы радоваться подобному. Что не приходится думать, что выбрать – еду или приличную жизнь. Но мысль, что обо мне кто-то заботится, не укладывалась в душе. Она вообще отказывалась это принимать.

– Не могу, – простонала я, задула свечу и вышла из комнаты.

На втором этаже подошла к одной из деревянных дверей. Пришлось перешагивать через сумки и коробки. Я хотела постучать, но все внутри кричало: не смей. Я дышала, перебирала в голове сценарии, но решила их игнорировать. Подняла руку, чтобы постучать – и вместо этого взялась за ручку.

– Я уж думал, ты так и будешь там пыхтеть до утра. – Люка даже не оторвался от альбома.

– Считаешь, перед встречей с тобой не нужно перевести дух?

– Не понимаю, почему все так говорят. – Он поднял глаза. – По-моему, я само очарование.

Уголок его губ дернулся в усмешке. Он устроился поудобнее, прислонившись к спинке кровати, и отложил альбом. Его налитые кровью глаза изучали меня издалека.

– Почему у тебя глаза…

– Чтобы видеть цвета. – Он кивнул на россыпь масляных карандашей, разбросанных по кровати.

– Я думала, это непроизвольная реакция, – нахмурилась я.

– Непроизвольная. – Он оскалился, как голодный пес. – Возникает при сильном возбуждении, особенно…

– Хватит! Избавь меня от этих образов, – фыркнула я.

– Ты сама спросила, – усмехнулся он. – Раз пришла ко мне за утешением, значит, что-то гложет.

– Это ты будешь искать утешение, когда я закончу.

– Прости? – Люка издал недоуменный смешок.

– Мне не нравится, что ты здесь.

– Представляю. Но мы делаем то, что лучше для нашего Гнезда, верно? – Он прищурился, в голосе зазвенела насмешка, будто он бросал вызов.

– Тебе нельзя ими кормиться. Трогать их. Ничего.

– И кто это решает?

– Я. И они послушают.

Люка откинулся назад и кивнул, будто перебирая варианты у себя в голове.

– Тебе запрещено здесь кормиться. Я ясно выражаюсь?

– Несправедливо как-то, если честно.

– Последнее, чего ты заслуживаешь,– это справедливость.

– Ладно, найду себе еду сам. Только потому, что твои дворняги мне пищеварение испортят, – фыркнул он, но губы его дернулись в усмешке. – Если ты меня так ненавидишь, – он скользнул по мне взглядом, – почему я до сих пор не мертв, как мне обещали?

– Потому что Виктор для меня еще жив, и я пока не решила, стоят ли твои таланты того, чтобы тебя оставить.

– О? – улыбнулся Люка.

– Но, – не отступала я, – откуда мне знать, что наши с тобой цели вообще совпадают?

– Моя цель – выжить. Мне не важно, как. Если для этого нужно тебе помогать – значит, так и будет. Не путай самосохранение с благотворительностью.

– Ты жив только потому, что меня попросили тебя оставить.

– Должно быть, обидно: они тобой жертвуют, себя берегут. Пускают в дом того, кого ты на дух не переносишь, да еще и тепло твоего гостеприимства на него тратят.

Я выпрямилась и отвела взгляд.

– Они не знают, да?

– Нет. И не узнают никогда.

– А как же никаких секре…

– Скажешь им – и обе стороны твоей морды станут одинаковыми.

Он замолчал.

– Если они захотят, чтобы я тобой воспользовалась, значит, так тому и быть. Но ты сам в прошлый раз наглядно показал, что к делу относишься спустя рукава. Слишком много себе позволяешь. Ты скорее обуза, чем подмога.

Люка с досадой закатил глаза.

– Мне жаль.

– О чем ты?

– Ты знаешь.

– Я хочу услышать.

– Мне правда от всей души жаль, что ты влюбилась в мираж.

– То, что ты со мной сделал, – отвратительно.

– Затем и делал.

– Как мне знать, что тебе можно верить?

– Никак. – Выражение его лица не дрогнуло. – Но можешь быть уверена: мои цели совпадают с твоими.

– Этого мало. Ты уже предал меня однажды – предашь снова.

– Алина, не будь ребенком. – Люка закатил глаза. – Смотри на это так: мы оба дипломаты. За нами люди, и обеим сторонам нужно, чтобы сделка сработала – иначе не выжить. Убить тебя, конечно, было бы забавно, но для дела – катастрофа, да и моя голова тут же украсила бы вертел.

– Тогда будем надеяться, что ты усвоил урок: кусачих псов пристреливают.

Люка поймал мой взгляд. Без слов было только тяжелее – тишина давила. В этих карих глазах таилась такая глубина, что я вспомнила, как когда-то боялась в них утонуть. Я не знала, задели ли его мои слова, но надеялась, что хоть что-то они да сделали.

– Ладно, – наконец выдохнул он. – Когда ты не копаешься в прошлом, ты умеешь смотреть вперед. Может, ты и правда не дура.

Шею обдало жаром – злость поднималась медленно, но верно.

– Теперь можешь думать, как расширяться. Ресурсы у тебя есть.

– Какие ресурсы?

– У меня есть пара мыслей. – Он помолчал. – Если перестанешь сверлить меня взглядом, может, и расскажу. Я способен на большее, чем просто сидеть и ждать.

– Например?

– Например, разнюхать, что там с падшими.

– С какой стати?

– Затем, что твои проблемы – теперь мои проблемы.

Я вглядывалась в его лицо, взвешивая каждое слово.

– А что ты хочешь взамен?

– Возможность быть частью чего-то нового. И место на верхушке пищевой цепи.

– Сомневаюсь, что тебе можно доверять настолько, чтобы подпускать к верхам.

– Привыкай. Это неизбежно, раз уж мы с тобой будем рядышком. – В голосе зазвучали мурлыкающие нотки.

– Ты просто глупец, если думаешь, что я позволю снова этому случиться.

– Громкие слова для той, кто едва дотянула до конца своей первой жизни…

Люка не успел договорить – я перешагнула порог и захлопнула дверь так, что та щелкнула, плотно войдя в раму. Я прижалась к стене. Не надо было позволять ему забраться мне под кожу, но, бог свидетель, Люка умел это делать.

Меня окружал постоянный стресс из-за череды угроз, и я никак не могла это остановить. Настоящая головоломка. Если бы я держала все в себе, у меня бы разорвалось сердце, но мое тело, словно стеклянный сосуд, быстро нагревалось и грозилось лопнуть при малейшем усилии. От головных болей последних недель у меня уже глаза на лоб лезли.

И все же я должна была держать все в себе. Это ненадолго, скоро все уляжется. Мне просто нужно дышать, ведь сама жизнь – достаточная борьба. Просто необходимо отыскать способ связать воедино все рвущиеся ниточки.