Что-то нарушило мой сон – низкая вибрация, пронзившая кости. Инстинктивный холодок под кожей… Я был не один.

Сел в постели, вглядываясь в фигуру в кресле у стены – прямо напротив моей кровати. Склонив голову набок, я усмехнулся этому восхитительному сюрпризу. Как приятно вспомнить те сладкие ночи, когда я наблюдал за спящей Алиной – и вот теперь она платит мне тем же. Она и впрямь умеет растопить мое холодное, мертвое сердце.

– Явилась среди ночи, чтоб поразвлечься? – усмехнулся я. – Пришла наложить на меня проклятие, злобная девчонка?

Ее фигура по-прежнему тонула в темноте. Из кресла, где она сидела, донесся резкий щелчок.

Моя усмешка слегка померкла.

– Пистолет?

– Просто подстраховка, – голос Алины сочился приторной нежностью.

– От чего? Я-то думал, мы перешагнули эту стадию. – Я потянулся к тумбочке, взял недокуренную сигарету, зажег ее и откинулся на спинку кровати. – Знал бы, что у нас свидание – приоделся бы. Я не привык принимать гостей в исподнем.

– Я пришла лишь за тем, чтобы заключить сделку. И все.

Мой взгляд скользнул к ней, и медленная усмешка тронула губы, пока я затягивался.

– Судя по пистолету, ты пришла сказать «да»?

– Сначала пересмотрим условия.

Я развел руками, обводя пустоту вокруг.

– Я само внимание.

– Никакого брака. Ты принимаешь устои и цели моего Гнезда. И вы с Люкой переезжаете к нам, – последние слова она почти пробубнила, но я уловил.

– Встречное предложение: все твои пункты – и ты становишься моей женой.

– Это твое непременное условие?

– Да.

– Почему?

– Потому что злить тебя – истинное наслаждение, моя дорогая.

Она молчала, пистолет на колене подрагивал в такт ее беспокойной ноге.

– Я не буду спать с тобой в одной комнате.

Я раздраженно вздохнул.

– Хорошо.

– Ты берешь на себя все финансовые обязательства Гнезда, а не только мои.

– Это само собой. – Я приподнял бровь, ожидая следующего неизбежного требования.

Снова пауза.

– Я хочу получать содержание.

– Сколько?

– Три тысячи в месяц.

– И все? – фыркнул я. – Думал, запросишь больше. Можешь иметь доступ ко всем моим деньгам, если хочешь.

Тишина.

– Алина?

– Да?

– Ты прямо на ходу эти условия придумываешь?

Очередная пауза из темноты.

– Я хочу, чтобы в моей комнате постоянно лежало тринадцать апельсинов.

Теперь она просто пытается меня довести.

– Хочешь апельсины – будут тебе апельсины. – Я стряхнул пепел в чашу. – Иди сюда. Нечего держаться со мной как с чужим. Переговоры не обязаны быть такими серьезными и отстраненными.

– Мне пора возвращаться, – сказала она дрогнувшим голосом.

– Алина, – предупредил я, – либо ты подходишь сама, либо я приволоку тебя за волосы. Выбирай.

Она выдержала паузу, выпустила раздраженный вздох. Поднялась с кресла и скользнула сквозь тени.

Уличные фонари бросали тусклый свет в окно, озаряя знамение, что стояло предо мной. Остатки запекшейся крови – вайпера и человеческой – нарушали изящные линии ее лица. Кожа вокруг глаз покраснела, на скулах – свежие царапины. Глаза наполнились слезами, губа дрогнула, губы сложились в мое имя – но ей не нужно было его произносить. Колени подкосились, горечь стала непосильной ношей. Впрочем, это уже не имело значения. Я в ту же секунду оказался рядом, мои руки сомкнулись вокруг нее, ладонь легла на затылок.

Она обхватила меня руками и сжала изо всех сил. Ее дрожащая хватка только усиливала мое желание прижать ее крепче – я отчаянно хотел унять эту дрожь.

– Что случилось? – шепнул я в ее волосы. Металлический запах крови и слез обжигал мои рецепторы.

Она покачала головой и сглотнула, губа задрожала, стоило вопросу слететь с моих губ.

– Я устала от этого. Устала платить цену за то, чтобы быть порядочной, быть честной, и получать в награду лишь новые испытания.

Ее горе было мне знакомо. Эта ярость, злоба, что она швыряла мне в лицо перед тем, как уйти навсегда. Вот оно. Это ее предел.

– Иди сюда. – Я вынул пистолет из ее дрожащей руки и потянул ее на кровать. Устроил длинные ноги Алины у себя на коленях и прижал ее голову к своей груди. – Ты дрожишь.

Она не ответила, и я возненавидел это. Молчание Алины никогда не было добрым знаком.

Я гладил ее волосы, запекшаяся кровь склеила пряди. Приподнял ее подбородок, разглядывая ссадины на лице. Она не могла смотреть на меня. Ни единой искры, ни огонька в ее глазах – лишь совершенно сломленный вид.

Алина подняла на меня глаза, ожидая, что я скажу что-то.

– Неужели в тебе не осталось хотя бы злости на меня?

Ее тонкая бровь изогнулась.

– Верни мне пистолет – и узнаем.

Я вложил оружие в ее ладонь, сам навел ее палец на спусковой крючок и приставил дуло к своему подбородку. Ее рука с пистолетом покоилась в моих – сомкнутых, как в молитве. Каждую секунду я слышал, как бьются наши сердца. Одно ее на три моих. И все до единого принадлежали ей.

Она нажала на спусковой крючок – за пустым щелчком последовала тишина.

– Ты все-таки скучала по мне.

– Как могло мое сердце забыть такое предательство?

– Я и не знал, что у тебя есть сердце, – выдохнул я ей в ухо. – Но приятно знать, что его можно украсть снова.

Она попыталась сдержать смешок – и не смогла. Для моих ушей это была чистая музыка.

Я обвил ее руками, уткнувшись лицом в плечо.

– Как насчет того, чтобы отпраздновать? – предложил я.

– Мне не до веселья.

– С таким настроем – точно нет, – усмехнулся я.

Даже несмотря на мой шутливый тон, она не отреагировала. Была слишком измотана. Я погладил ее волосы, затем щеку. Сухая, запекшаяся кровь была на ощупь как корка. Могу представить, каково это – носить ее на себе.

Так не годится.

– Еще одно условие, – пробормотала она, жуя.

– Что дальше? Зебры? – усмехнулся я, придерживая ее подбородок, чтобы вытащить осколки из щеки и плеча.

Я заказал еду в номер, но Алина почти ни к чему не притронулась – съела только пирожные и выпила немного вина. Мы сидели друг напротив друга посередине кровати: она ужинала, а я обрабатывал ее раны.

– Я хочу, чтобы у нас было слово. Одно единственное – если мы его произнесем, даже шепотом, мы оба тут же прекращаем. Что бы ни делали.

Я прищурился, глядя на нее.

– Интересно. Зачем тебе это?

– Я тебе не доверяю, – пояснила Алина. – И раз уж мы заключили сделку, и я буду с тобой… мне будет спокойнее знать, что есть слово, которое спасет меня от тебя.

Слушать это было больно. Мысль о том, что ей нужно спасаться от меня… Но у меня не было права оспаривать честную просьбу.

– Какое слово ты хочешь использовать?

– Паразит.

– Не обязательно оскорблять, я стараюсь быть любезным.

– Нет, слово – паразит.

– Звучит так, будто ты все уже решила, – усмехнулся я. – Тебе нужно другое слово. Это ты слишком охотно используешь.

Алина замолчала, надолго.

Воротник блузки прилип к коже. Я расстегнул его медленно, не зная, насколько глубоко запеклась кровь. Плечо почти высохло, но осколки гильзы все еще сидели в ране, врезаясь глубже с каждым вздохом. Я ковырялся пинцетом, вытаскивая их один за другим, затем провел языком по свежим порезам, затягивая края.

Алина вздрогнула, но тут же обмякла – поняла, что я не укушу. Я ухмыльнулся, взял ее лицо в ладони и лизнул ссадину на щеке. Она впилась в меня взглядом.

– Не хочешь же ты, чтобы остался шрам? – Я подмигнул.

Глаза ее покраснели, и от этого синева радужек стала еще пронзительней, красивее. Она свела брови, едва заметно дернув уголком рта. Ее пальцы скользнули по моей скуле – я вздрогнул.

– Твоя забота… Она временна?

– Не понимаю, о чем ты.

– Она исчезнет, когда ты получишь все, что хотел?

– Я всегда получал желаемое, какой бы ни была цена, – усмехнулся я. – Но ты стоишь дороже.

«Для меня,– мысленно добавил я.– Ты стоишь дороже для меня».

Она помолчала, покрутила непослушную прядь моих волос, заправила ее обратно. От прикосновения ее ногтей к коже в горле зародился едва слышный щелкающий звук.

– Можно я останусь у тебя на ночь? – шепнула она.

– Ты могла бы и не спрашивать.

– Я сейчас не выдержу этот дом, там слишком много людей. – Алина отвела взгляд, и желваки на скулах напряглись – верный знак, что ей совсем худо.

– Кстати… – Я натянул рубашку, поднял брюки и швырнул ей пальто, а следом туфли.

Она ловила каждую брошенную вещь, не сводя с меня настороженного взгляда. Бровь поползла вверх.

– Одевайся, – бросил я. – У меня кое-что для тебя есть.