Возня с последствиями в городе безжалостно пожирала мое время.

Я смял в кулаке пачку записок – все от отца, тщетно ждущего ответ. Дел было по горло, распоряжений – больше, чем можно уместить на телеграфных бланках. Гнет давил так, что, кажется, еще немного – и я рассыплюсь в прах. Спасали только отвлекающие маневры. В том числе – мой самый излюбленный.

Лишь этот час я мог выкроить для нее. Что любопытно – Алина, покончив с делами, не вернулась в свое драгоценное Гнездо. Вместо этого глубокой ночью она отправилась в свою временную лабораторию.

И где я уже это видел?

Она подвела коня к аптеке, без повозки. Я был уверен, что она сочинит какую-нибудь отговорку, будто что-то забыла, но мне хотелось увидеть, что она затевает на самом деле. Моя тень чувствовала себя комфортнее всего под покровом ночи, да и компания других не всегда была тем, что ей требовалось.

Маленькая Эдит ушла на работу рано. Фиби занималась управлением Гнездом в отсутствие Алины, а остальной городок уютно устроился в домах. Не было ни единой души, что могла бы помешать нам, когда Алина окажется в моих зубах.

Ночь меняла город до неузнаваемости. Досадно, что так мало народу бодрствовало, чтобы лицезреть его таким. Почти все тянулись к центру – туда, где огни ярче, а шумные забавы отвлекают до рассвета. А здесь снег лежал нетронутым покрывалом, воздух был кристально чист, и звезды, словно свита, сопровождали луну в ее ночном путешествии до первых лучей.

Я не сводил глаз с окна над лавкой, где вспыхнул одинокий, тусклый огонек. Тень Алины металась по стене, скользя мимо пламени свечи.

При одной мысли о ней у меня ныли зубы, а сердце сжималось от воспоминаний о ее прикосновениях. Казалось, моя душа жаждала Алину куда сильнее, чем любая земная пища могла утолить голод. Я хотел обладать ею целиком – настолько, насколько она позволит, или настолько, насколько смогу взять.

Когда я толкнул входную дверь, та с жутким скрипом подалась, а я успел придержать колокольчик, чтобы не звенел, и тихо прикрыл ее за собой. Алина забыла запереться, когда заходила.

Но забыла ли? Было ли это приглашением?

Как глупо. Хотя, полагаю, еще глупее было бы думать, что простая задвижка сможет удержать меня снаружи.

Поднимаясь по ступеням, я почти не слышал движений в квартире наверху. Мои шаги были осторожны. Лестничный проход, длинный и узкий, ведущий к единственной двери, внушал трепет. Ощущение было давящим, клаустрофобным – но, возможно, виной тому стало мое собственное затаенное дыхание.

Распахнув дверь, я наконец увидел лабораторию, в которой Алина проводила все свое время. Те самые два окна, за которыми я следил снаружи, находились прямо передо мной, поблизости стоял верстак, а вдоль стен тянулись шкафы.

Противоположная стена была пуста, но явно не бездействовала. Ее поверхность испачкали бурые разводы, а копоть, похожая на сажу, въелась в штукатурку, несмотря на все попытки счистить ее.

Деревянный пол не покрыт лаком и нес на себе пятна того оттенка, который можно описать лишь как летопись жертв – каждая из которых добавила свою каплю, чтобы получился этот специфический, обугленный цвет.

К слову, об угле – передо мной открывалась любопытная картина. Моя дорогая тень сидела, поджав колени к груди, свернувшись в комок. Голова ее была запрокинута и опиралась о стену. Рядом валялась бутылка.

Все еще не может без этого, как я погляжу.

Но когда я подошел ближе, мое насмешливое настроение поникло, стоило разглядеть, что именно Алина выбрала в качестве своего зелья. На полу рядом с ней лежал пустой шприц, а рядом – высокая бутылка с пробкой. Похоже, она шагнула дальше простого алкоголя.

Присев на корточки перед ней, я увидел ее спокойное лицо. Не думаю, что она когда-либо была настолько безмятежной. Под сомкнутыми веками бегали зрачки – будто бы Алина спала и видела сны.

Я обхватил ее лицо ладонями, приподняв его. Она безвольно оперлась щекой об одну из моих рук, кожа сморщилась под ее тяжестью.

– Алина, – напел я, – о чем твои сны?

Ее глаза открылись. Она уставилась на меня сквозь ресницы разной длины, прежде чем зрачки снова закатились вверх.

Почему она не сопротивлялась?

Я стянул перчатки и приподнял ее лицо. Кожа была липкой от пота, и мне не потребовалась особая чувствительность, чтобы ощутить дрожь Алины – беспомощную, словно у слепого детеныша.

От нее пахло иначе. Не плохо – просто иначе, а это почти всегда дурной знак. Ее обычный сладковатый аромат был приглушен, размыт, истощен. Будто жаром спалило все, что делало ее яркой.

Моя игривость угасла, когда я осознал, насколько глубоко Алина ушла в себя. Словно покинула собственное тело. Это было на нее совершенно непохоже. Та Алина, которую я знал, уже давно бы запустила в меня чем-нибудь, вцепилась бы в лицо когтями – что угодно.

– Алина.

Она тихо простонала, затем медленно выдохнула и начала валиться на бок, но я поймал ее и снова усадил прямо.

Ее глаза опять открылись – и на этот раз остались распахнутыми. На губах дрогнула загадочная улыбка, когда она узнала меня. Пальцы потянулись и коснулись моего лица. Именно эта нежная, лишенная агрессии ласка встревожила меня больше всего.

Я долго смотрел на нее – на это незнакомое существо передо мной. Ее состояние сжало мне грудь, а пальцы вцепились в нее еще сильнее, словно она таяла у меня на глазах.

– Ты в сознании? – прошептал я.

– Я жива? – Алина протянула руку, чтобы прикоснуться ко мне, и холод ее пальцев заставил меня содрогнуться.

– Да, да, жива, – выдохнул я, но смог лишь выпустить воздух – она словно украла у меня все дыхание.

– Иди ко мне, – прошептала Алина, слабо уцепившись за мой плащ. Ее губы приблизились, и я не был уверен, поцелует она или укусит – по крайней мере, в этом она не изменилась.

Веки сами сомкнулись, когда ее губы, мягкие как шелк, коснулись моих.

Ее вкус на языке вспыхнул в нервах тысячей искр, будто тронутый огнем порох. Мне стоило огромных усилий не вцепиться в нее и не взять прямо здесь, на этом грязном полу. Но я знал – эта нежность призрачна. Мираж. Галлюцинация.

Алина прильнула ко мне, удерживая на месте своими поцелуями.

Я не мог не прикасаться к ней, не держать ее лицо, не впитывать каждый миг этого внимания. Кончики ее пальцев оставляли на коже прохладные следы. Я жаждал, чтобы она вонзила их мне в грудь и сдавила мое тяжелое от вины сердце.

– Зачем ты это с собой делаешь? – Мой голос сорвался, когда я выдавил эти слова. – Кто наслал на тебя эту напасть?

Ее руки скользнули по моим плечам, обвили шею. Худые пальцы прочертили линию вдоль лопатки. Алина бросила на меня недоуменный взгляд, полный смятения и какой-то тоски в остекленевших глазах.

– Разве ты не помнишь?– Ее губы скользнули по линии моей челюсти, затем опустились к шее. Руки сомкнулись на моих плечах крепче.– Это был ты, моя давняя навязчивая идея.

Это было почти трогательно – оказаться удостоенным хоть какой-то ее близости. Но восторг длился недолго: я увидел, как синева ее радужек поползла под веки, а кожа отлила трупной бледностью.

– Алина? – Я схватил ее за лицо.

Мускулы на ее челюсти напряглись, голова запрокинулась назад. Все тело Алины выгнулось дугой, и с губ, смешавшись со слюной, потекла тонкая струйка крови.

Если первый раз, когда я видел нечто подобное, был ужасен, то сейчас я ощущал себя вдесятеро хуже.

– Нет! Нет, прошу… – сорванным голосом умолял я, прижимая ее к себе. Я изо всех сил старался поддерживать ее голову, пока укладывал на пол. Положил на бок – так, как однажды делал Люка. Отпустил всего на секунду, чтобы сорвать с себя пальто, и быстро подсунул его Алине под голову, пока ее тело била судорога, под кожей вздрагивал каждый мускул.

– Все хорошо, все в порядке, с тобой все будет хорошо, – твердил я скорее для самого себя, лежа рядом и прижимая ее дергающееся тело к груди. Я боялся пошевелиться, боялся, что она поранится, если я ее отпущу. Моя дрожащая рука гладила ее мокрые волосы – я не знал, как ее успокоить.

Это я во всем виноват?

Так вот каково это – быть бессильным? Не иметь иного выбора, кроме как бездействовать и надеяться на лучшее, гадая, когда же это закончится? Я потерял счет секундам, не в силах понять, как долго длились мучения Алины. Может, тридцать, а может, и две минуты – целую вечность. Мое тело застыло в том же напряжении, что и ее, рука так и не отпускала шею Алины, следя за пульсом.

Даже когда она затихла, я не мог заставить себя пошевелиться. Мы застыли во времени и ужасе, в этом хрупком моменте, что был почти отнят у нас.

Вопреки желанию Алины, пусть и невысказанному, я направился к ее Гнезду.

Я усадил ее в седло перед собой. Даже держа Алину в своих руках, я чувствовал незнакомую тяжесть. Никогда еще она не была такой безвольной, такой податливой.

Когда я приблизился к дому на холме, на крыльце уже маячили нетерпеливые силуэты, и все они замерли, следя за моим медленным приближением.

Первой в лунный свет шагнула Фиби, за ней – несколько других женщин, мне незнакомых. Я поднял руку, хотя был уверен, что у каждой из них найдутся возражения.

Спрыгнув с коня, я подхватил Алину на руки. Две женщины увели лошадь, а Фиби решительно подошла ко мне. Поравнявшись, она ударила меня тыльной стороной ладони по лицу, и одно из ее колец рассекло мне щеку жгучей болью.

Я вздрогнул и повернулся к ней. Ее грудь тяжело вздымалась, будто она собиралась либо закричать на меня, либо разрыдаться.

– Ненавидь меня сколько хочешь, но я ее не трогал. – Я переложил Алину в руках так, чтобы ее голова удобно легла мне на плечо.

– Заноси ее внутрь, первая комната на втором этаже.– Фиби бросила взгляд через плечо на девушек, нервно обкусывая кожу вокруг ногтя.– Быстрее, прошу.

Я повиновался, стараясь сохранять уважение к их владениям.

Пока я поднимался по лестнице, другие девушки украдкой поглядывали на меня, перешептываясь между собой, притворяясь, будто не испуганы и не снедаемы болезненным любопытством.

Комната, куда меня привела Фиби, была безликой и холодной. Я не ждал роскоши, но, похоже, Алина стремилась жить настолько скромно, насколько возможно. Ей бы не помешало добавить немного цвета в убранство.

Я уложил ее на кровать, откинув одеяло, прежде чем укутать. Алина выглядела так, будто ее ничто не тревожило, словно все это время она находилась в глубоком сне. Я опустился на колени у постели, вынул шпильки из ее волос и распустил их, чтобы во сне она себе не навредила.

– Она была в лаборатории? – раздался голос Фиби из дверного проема. Она грызла ногти.

Я кивнул.

– Лежала на полу. Рядом только шприц и бутылка. – Я отказался отводить взгляд от моей дорогой, ужасающей женщины. – Ты знаешь, что она принимала?

Фиби тяжело вздохнула.

– Яд.

Я уставился на Фиби.

– Что ты сказала?

Она скрестила руки на груди, смотря на меня с негодованием.

– Я сказала – яд. Яд вайпера.

– И ты знала? – Я медленно поднялся, и гнев, кипевший во мне, грозил вот-вот вырваться наружу.

– Да, но было уже слишком поздно. Боюсь, я сама потворствовала ей. – Голос Фиби стал тише прежнего. – Пойдем, пусть она поспит.

Я кивнул, бросив последний взгляд на Алину, прежде чем последовать за сестрой из комнаты.

Когда мы спустились, разговоры оборвались почти мгновенно, как только я ступил на нижний этаж. Расстояние от лестницы до входной двери было коротким, но тягостная тишина растянула его. Сложно было понять, это неприветливое молчание или просто скорбная тишина.

Мы вышли на крыльцо, где Фиби присела на скамью и похлопала по месту рядом.

Я сел и уставился в ночь. Перед нами открывался вид на проселочную дорогу и лес по другую сторону. Дом стоял на небольшом холме, поэтому мы могли видеть и небо, и то, как дорога петляла вниз, теряясь в темноте.

– Я почти уверена, что это началось еще до того, как ее похитили. – Фиби плотнее укуталась в шерстяную шаль. – И после отъезда из Лондона ей не полегчало.

– Ты сказала, что потворствовала ей, – процедил я, уставившись на нее.

– Она мучилась от боли. – Фиби метнула в меня не менее убийственный взгляд.

– Что именно ты делала?

– Я кормилась от нее, а в особенно тяжелые дни кусала, но не пила.– Сестра нервно теребила подвеску на шее, прикусив губу.– Я остановилась, когда это стало происходить еженедельно, затем ежедневно, а потом и по два раза на дню. Я беспокоилась о ней и знала, что ее физические раны заживут. Но не ожидала, что Алине потребуется обезболивающее для душевных шрамов.

Я скрестил руки на груди. Я ждал от нее гнева, возможно, душевной травмы, но не предполагал, что боль, оставшаяся после всего, окажется настолько всепоглощающей.

– Думаю, она крадет яд из собранных нами партий.

– Почему ты так решила?

– У нас постоянно пропадает по литру. Алина утверждает, что это из-за концентрирования раствора и потери массы, но я знаю, что это неправда. Я веду учет по мере сбора.

– На сколько ей хватает литра?

– Полагаю, до следующего месяца, когда мы снова проводим сбор, – пробормотала Фиби, – но все хуже, чем ты думаешь. Она его модифицирует, что-то добавляет, делает концентрацию еще сильнее. Боюсь, она убьет себя этим.

Мы сидели в тишине – минуту, затем еще несколько. Осознание, что причина всего этого кроется в моих действиях, заставляло меня сгорать от стыда – чувства, к которому я был непривычен. Алина не заслуживала такого.

– Тебе не следовало выдвигать те условия, – нарушила молчание Фиби. – Давить на нее – последнее, что нужно делать.

– Давить на нее – мое любимое занятие, – попытался я разрядить обстановку.

– Сайлас. – Лицо сестры стало суровым. – Ты не представляешь, во что она превратилась.

– И во что же?

– В жнеца.

– Ты драматизируешь.

– Она не признается, но ей это нравится. Убивать их. – Фиби перевела взгляд на свои руки. – Она изменилась. Стала непредсказуема… ходит во сне… Она так часто исчезает – физически и мысленно, – что ее уже можно призраком считать.

– Завидую, что у тебя есть такой опыт общения с ней, – рассмеялся я, но понимал, что сестра говорит всерьез. Я лишь мельком коснулся этой ее стороны, когда озвучил свое предложение, но Фиби сумела разжечь во мне жгучий интерес к новым привычкам Алины.

– Сайлас, – Фиби замолчала, царапая носком туфли потертую древесину, – что… что ты имел в виду тогда?

Я откинулся на скамье, скрестил руки на груди и уставился на звезды.

– О чем ты?

– Там осталось хоть что-то, к чему можно вернуться? – Она прикусила губу. – В Лондоне?

– Ничего, кроме отцовского гнева.

– Тогда мы в опасности.

– Нет. Отец не настолько смел, чтобы соваться на неизведанные территории. – Я достал из кармана портсигар, но тот оказался пуст. – Пока что мы живем в блаженном неведении, – пробормотал я.

– Пока что, – с напряжением произнесла она, и ее взгляд упал на меня – не злой, но полный серьезности. Я не посмотрел в ответ, и ее челюсть дернулась. Фиби сплела руки на груди и снова отвернулась к темноте.

– Проклятье, Сайлас. Убийство сородича – не то пятно, что легко смывается. Из всех способов выместить свою злобу ты выбрал самый жестокий и бессмысленный.

– А ты хотела бы, чтобы я оставил им больше голов для охоты, когда они явятся за ней? – спросил я, наконец повернувшись к сестре. Ее щеки пылали от ярости, вызванной моим намеком.

– Зачем ты вернулся? – выпалила она. Я видел, как ее челюсть непроизвольно сжималась и разжималась, будто Фиби пыталась обуздать дрожь, исходящую от самой сердцевины ее гнева.

– Я приехал за ней.

– Нет. В самый первый раз.

Первый раз?

– Семь лет,– ее смех прозвучал сухо, без радости,– целых семь лет ты не навещал меня, после всех наших регулярных встреч. Просто взял и исчез. Сгинул. Ни письма, ни телеграммы – ничего. – Глаза сестры заблестели от влаги, хотя она яростно моргала, отгоняя слезы. – Год без Алины стал для меня самым одиноким. Я надеялась… что ты хотя бы появишься с каким-нибудь, пусть и надуманным, оправданием.

– Я больше не мог этого выносить, – сказал ровно, без колебаний.

– О, конечно! Дай угадаю. Отец. Гнездо. Бремя ответственности. – На сей раз ее смех прозвучал почти гротескно, насквозь пропитанный сарказмом. – И что? Даже мысль о какой-либо ответственности перед своим Гнездом – перед своей семьей – для тебя непосильна? Нашел ли ты наконец в тех бескрайних далях то, что искал? Свой высший смысл? Или, быть может, любая ответственность перед кем-либо, кроме собственной ненасытности, вызывает в тебе лишь глухую тоску?

– Фиби…

– Нет, я хочу это услышать! Что же, молю тебя, призвало великого и самодостаточного Сайласа Форбса обратно в лоно цивилизации?

– Он не сказал тебе? – скривился я.

Слова сестры всегда были отточены, словно лезвия, но в самой интонации, в том, как она сейчас говорила, сквозило нечто большее, чем просто критика.

– Позволь предположить – еще один сюрприз, о котором ты решил, что мне неизвестно.

– Твоя помолвка. Я боялся, что уже опоздал.

– Прошу прощения?– фыркнула Фиби, но смех затих, когда на моем лице не отразилось ничего, кроме серьезности.– Я не помолвлена.

– Что ж,– я сделал глубокий вдох,– именно это отец назвал причиной моего возвращения.

– Он не сделал бы этого.

– Иначе зачем ему понадобилось столь срочно возвращать тебя в Гнездо? Я не единственный мужчина в твоей жизни, который вечно отсутствовал, дорогая сестра.

– Не увиливай.

– Неужели ты думала, что для тебя будут действовать другие правила?

– Я его любимица, он сам это говорил, – выпалила Фиби, но в голосе уже не было прежней стальной уверенности.

– Я тоже был его любимцем, – тихо сказал я, протягивая руку к ее ладони. – Мы все любимцы, пока ему что-то не понадобится.

– В этом нет смысла. Ты же не женат.

– Это потому, что я был рожден мужчиной, Фиби.

– Ты что, всерьез намекаешь, что отец продавал наших сестер в какой-то больной игре за власть и поместья?

Я глубоко вздохнул, опустив взгляд.

– Я тебе не верю, – фыркнула она.

– Я не собирался продолжать его больную игру, – резко оборвал я. – Она оставила после себя слишком много детей без матерей. Тебя в том числе.

– Он в этом не виноват! – Ее голос дрогнул. – Мать умерла при родах. Как и другие.

– Вот как он тебе сказал?

– У меня нет причин ему не доверять!

– Он убил ее, Фиби. Как и всех женщин до нее.

– Это абсурдное обвинение. Твоя мать родила пять дочерей после тебя.

– Мою мать измучили до смерти размножением.

– Он не сделал бы такого!

– Твою мать, как и всех остальных после моей, убили за то, что они родили слишком много дочерей, – прошипел я.

– Это неправда…

– Фиби! – повысил я голос. – Одну за другой он убивал их, если они рожали не сыновей. У него была навязчивая идея – заиметь запасного наследника. Он сошел с ума от этой мании, возникшей после смерти моей матери.

Сестра не ответила, и между нами повисла оглушающая тишина. Что-то щелкнуло, и казалось, мы наконец поняли друг друга – даже если это понимание было неохотным.

– Тогда зачем ты здесь? – тихо спросила она.

– Ты уже знаешь.

– Ради Алины или ради своего Гнезда?

– И то, и другое. Я делаю это ради нее.

– Все это? – Она скептически приподняла бровь.

– Разумеется. Она мне нужна. И она поймет, что тоже нуждается во мне. Тем быстрее, чем сильнее давление.

– Тогда почему бы не позволить ей выбрать тебя самой? – Сестра упрямо скрестила руки на груди. – Боишься, что она не выберет?

– У нас нет такой роскоши, как время. Не на этот раз. – Я пристально посмотрел на нее.

– И в этом виноват ты. Ты – тот, кто поднял руку на сородича.

– Ты прекрасно знаешь, что это предложение – лучшее, что вы можете получить, – монотонно произнес я. – Как там звучит ваш принцип? Практичность?

– Сайлас, поверь мне – ты не хочешь, чтобы все зашло так далеко. Она возненавидит тебя за это.

– Наша связь родилась из ненависти. Она одумается. – Я поднялся со скамьи. – Приятного вечера, сестра. Передавай мои наилучшие пожелания девочкам.