О произошедшем прошлой ночью говорить было нечего. Но вся тяжесть того зрелища осела в костях с утра. Мир стал другим – сдвинулся. Воздух сгустился. Сердцебиение отдавалось назойливым, неудобным гулом. Я слишком ясно чувствовал, как кровь толчками бежит по венам запястий, как пульсирует в виске, как отзывается даже в нервном подрагивании моего уцелевшего глаза.

Рука дрогнула, пока я вводил иглу сквозь кожу пациента. Затем я затянул узлы, зашивая рваные края раны на предплечье.

– Можете идти. Держите в чистоте, пока не покроется струпом. Швы отойдут сами, – выдавил я, поднимаясь, и взгляд сам потянулся к Эдит.

Она была занята другим пациентом – неподвижной, болезненной на вид женщиной в больничной сорочке. Синий платок оттягивал волосы от ее влажного, бледного лица.

Эдит что-то сосредоточенно поправляла, ее тело слегка сгорбилось, как будто она пыталась это скрыть. Я подошел и заглянул ей через плечо.

– Что ты делаешь?

– Запасы яда на исходе. Я собиралась использовать свой собственный. – Она развернулась, показывая мне стеклянный сосуд, горлышко которого было обтянуто марлей. – Или, может, пожертвуешь немного своего?

– От меня будет мало толку.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня низкая ядовитость.

– И как же ты кормишься в таком случае? Разве это не вредит твоим Гостям?

– Через позвоночник. Концентрации как раз хватает, чтобы вызвать локальный паралич. Да и спинномозговая жидкость, признаться, не лишена определенного шарма.

Эдит, не отрываясь от пациента, посматривала на меня краем глаза. Ее нос слегка сморщился – явный знак того, что мой ответ ее не убедил.

– Спокойно, миссис Фостер. Всего один маленький укол, – мягко сказала она, вводя иглу шприца с янтарной жидкостью в руку женщины.

Пациентка тут же обмякла, будто с нее стянули тяжелое одеяло боли. Ее тело утонуло в стерильной белизне простыней. Ей вряд ли было больше сорока, тонкая сетка морщин у глаз лишь придавала лицу выразительность. Но стоило боли отступить – и черты смягчились, сбросив добрый десяток лет.

– Не стоит полагаться на яд, – продолжил я.

– Еще чуть-чуть не повредит, – сказала Эдит и положила шприц в раковину.

– Ничего хорошего из таких слов не выходит.

Я прислонился к стойке.

– Она в низкой группе риска, – пробормотала Эдит, пока мыла руки. – Несправедливо позволять кому-то страдать от хронического недуга. Это меньшее, что я могу сделать.

– Я бы не раздавал яд так щедро, – сказал я. – Растяни, чтобы помочь большему числу людей.

Она лишь пожала плечами, отказываясь меня слышать. Я оттолкнулся от стойки и направился к двери.

– Ты куда? – нахмурилась Эдит. – У нас еще полно работы.

– Хочу выйти подышать. Не желаешь ли удостоить меня своим обществом, коим все так жаждут завладеть? – поддел я.

Она колебалась – отказ читался в глазах, но в итоге, вопреки здравому смыслу, она все же решила последовать за мной.

Мы нашли удобный каменный парапет у лестницы, прямо у бокового входа, и уселись. Я достал сигарету из внутреннего кармана пиджака.

По двору порхали редкие снежинки – будто призраки, танцующие у самой земли, прежде чем исчезнуть.

Я заметил, что Эдит пристально смотрит на меня. Она тут же отвела взгляд, но недостаточно быстро. Не нужно быть сыщиком, чтобы понять: она хочет что-то сказать. Напряжение буквально исходило от нее волнами, пока она пересаживалась на противоположный парапет, лицом ко мне.

– Что еще? Выкладывай.

– Я рассказала тебе все о своей жизни.

– К чему ты клонишь?

– Я ничего не знаю о тебе.

Я какое-то время просто смотрел на нее, прежде чем взять сигарету в зубы, позволив ей болтаться, пока копался в карманах в поисках зажигалки.

– Ты и не спрашивала.

Ветер гудел в просветах между корпусами, заполняя наступившую тишину. Я сделал глубокую затяжку, дал едкому дыму прожечь горло, затем медленно выпустил его через ноздри.

– Тогда давай договоримся. – Ее голос прозвучал четко.

Я бросил на нее настороженный взгляд.

– Если один из нас начинает говорить о прошлом, второй обязан слушать. Работает в обе стороны. То же с вопросами – отвечать нужно честно. Так ведь делают друзья?

Я поднял глаза к небу, делая вид, будто раздумываю. Любимой забавой это не назвать, но время убить можно. В ответ я лишь кивнул.

– А чем ты занимался, прежде чем стал Ликвидатором? Откуда ты родом? Что с твоей семьей? – Она сглотнула, нервно поскребывая головной убор.

– Был музой. – Я взглянул на тлеющий кончик сигареты. Почему-то созерцание того, как нарастает пепел, а огонек медленно ползет по бумаге, действовало успокаивающе.

– Музой? Как у великих живописцев? – Эдит улыбнулась.

– Именно так. – Я стряхнул пепел с кончика. – Это был самый легкий способ заработать.

– Значит, тебя можно увидеть на многих картинах?

– Нет, – рассмеялся я. – Собственно, живописью там и не пахло.

Она кивнула, принимая ответ, но так, будто пыталась побудить меня продолжить.

– Откуда ты родом?

– Из маленького, ничем не примечательного места в сибирской глуши.

– А где сейчас твоя семья?

– Я сирота.

– Как ты обратился?

– А вдруг я чистокровный?

– Ты не чистокровный. Будь это так, ты бы с самой первой встречи назойливо давал об этом знать.

Снова пауза – на сей раз по моей воле. Я глубоко вздохнул, и ледяной воздух приятно охладил легкие между затяжками.

– Кем ты был до этого?

– Просто мальчишкой.

– Тебя обратили в детстве?

– Едва успел повзрослеть.

– Что случилось?

– Жадность.

– Расскажи.

– Он был просветленным, и на какое-то время мне выпала честь быть частью этого ослепительного сияния, – начал я, хотя еще не решил, насколько подробно стоит говорить. – Я служил ему и музой, и Гостем. Это помогло мне пережить одну из самых суровых зим, что я видел. Немногим из моих названных братьев и сестер так повезло к тому времени, как сошел лед. – Я швырнул окурок на землю и раздавил его каблуком. – Он был гениален. Научил меня всему, что я знаю.

– А что случилось потом?

– Он был пьян, питался мною слишком долго. – Я усмехнулся. – Удивительно, как одна мелкая оплошность может обернуться проклятием – худшим, чем сама смерть.

– Люка… – Я не заметил, как Эдит сократила расстояние между нами, пока ее руки не обвили меня. – Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку.

– Не все было так плохо.

– Тебе стоит записать все свои истории. Похоже, ты прожил долгую и интересную жизнь.

– Я бы и рад, но у меня нет пера.

– Ты творец, и у тебя нет пера?

– Не все истории заслуживают чести быть записанными, – рассмеялся я.

– Почему?

– Потому что тогда придется признать, что они были реальными.

– Одно оправдание за другим, – пробормотала Эдит.

Я инстинктивно напрягся от ощущения ее объятий.

– Не нужно раскисать, – проворчал, но все же обнял ее за плечи.

Эдит не отпускала, даже когда мы простояли так какое-то время. Меня окутала мягкая волна покоя, наполнив непривычным умиротворением. Неизведанная искра блаженства.