Удары моего сердца отсчитывали каждый шаг Алины, удалявший ее от меня, но чем больше становилось расстояние, тем громче, вопреки всякой логике, они рокотали в груди. О, какое бы это было зрелище – расписать эти стены ею… Какое великолепное вышло бы пиршество.

Я резко закинул голову, вливая в горло щедрый глоток бурбона, а затем – еще один. Едва вторая порция обожгла гортань, как я почувствовал затылком тяжелое дыхание Ликвидатора.

– Поубавь пыл, – бросил он, цепко перехватив мою руку. – Что ты задумал?

– Все это нелепица. К чему нам потворствовать этому балагану? – Я всучил пустой стакан в его ладонь, взамен вырвав из другой руки полный.

Прежде чем он успел меня удержать, я взошел на кофейный стол и, подхватив серебряную шпажку с ближайшего подноса, заставил стекло отозваться звонкой трелью.

Гул веселья и пересудов утих, словно залитый водой уголек.

– Я просто хотел выразить свою глубочайшую признательность за столь лестное приглашение и радушный прием, оказанный нам Сиром и Матерью, – начал я, легким кивком поднимая бокал в сторону Матери, которая ответила тем же. В зале прокатился одобрительный смешок, а напряженные лица гостей немного расслабились. – И, конечно, не могу не отметить, какая восхитительная компания собралась здесь сегодня!

В ответ раздались свистки и несколько бокалов поднялись в воздух.

Среди лиц, отражавших вынужденную веселость, выделялась одна кислая мина.

Моя дорогая тень, чье настроение идеально соответствовало ее траурному наряду, застыла и была сосредоточена, как и всегда. Даже черная вуаль не могла скрыть той животной брезгливости, что она ко мне испытывала. Внутри меня разгорался огонь, которому я не сумел придумать название.

– Знаете, приятно чувствовать себя желанным где-либо. – Я неспеша шел вдоль стола, пригубливая коктейль, чья оглушающая сладость была лишь пустой формальностью для моих мертвых рецепторов. – Америка повергла меня в некоторый шок. Нью-Йорк такой холодный. До следующего города ехать целую вечность, но я согласен, еда здесь лучше, – пошутил я. Кто-то рассмеялся, но я не отрывал взгляда от Алины, допивая напиток.

– Позвольте мне прояснить один момент.– Я сделал жест в воздухе.– Видите ли, я из очень, очень большого Гнезда. Громадного! Вы не поверите, сколько наших собратьев могло разместиться в одном имении. Каждый день меня окружали новые лица, и шанс встретить знакомого выпадал разве что несколько раз в году. Высокая текучесть, что уж. В одно и то же время у нас жили десятки вайперов, а верных сторонников были тысячи. Ресурсов хватало, чтобы подавать «свежее мясцо» каждую ночь, чтобы есть досыта три раза в день и содержать самых прекрасных Гостей, каких только можно вообразить. – Я бросил усмешку в сторону Алины, принимая новый бокал. По залу пополз шепот.

– А теперь они все мертвы.

В зале словно прогремел выстрел. Воцарилась гробовая тишина. Я дал ей повиснуть, смакуя каждую секунду этого напряжения.

Люка рядом со мной окаменел. Я учуял капли пота на его висках. Я слышал, как участили бег десятки сердец, как кровь заструилась в жилах быстрее, лихорадочнее.

– Хотите знать, почему?– рассмеялся я, но никто не присоединился к смеху, хотя я едва не поперхнулся глотком, прежде чем вновь обрел самообладание.– Потому что они были слабыми. Они обманули себя, возомнив, будто могут быть подобны людям – благовоспитанными и утонченными. Что, полагаю, сработало бы, имейся у них хоть капля силы или таланта. Я слышал, в Америке ценятся заслуги. Так почему же вы позволяете людям держать вас за причинные места?

– Верно, верно! – присвистнул пьяный Сир, поднимая бокал.

– Что мешает вам брать то, чего вы желаете? – провозгласил я, в свою очередь поднимая бокал под аккомпанемент свистов и медленно нарастающего гомона одобрительных пересудов.

Шум в зале перерос в смутный, переливчатый гул. Кроваво-черные глаза жадно скользили по малочисленным Гостям. Ерзали от смущения лишь хорошенькие игрушки Алины.

Люка дернул меня за рукав, резко заставив наклониться.

– Остановись сейчас же, идиот, – прошипел он.

Я вырвал рукав и швырнул свой бокал через весь зал.

– Братья, почему вы позволяете еде решать, когда вам голодно? – прокричал я, и еще несколько звонких ударов стекла подхватили мой призыв, образовав симфонию настоящего праздника.

Увещевания Люки потонули в нарастающем шуме.

Вот теперь веселье наконец-то начинается!

Патефон захлебывался, игла с визгом соскакивала с бороздки каждый раз, когда кто-то натыкался на тумбу. Воздух сгущался от смеха и криков – раскаленная энергия комнаты пожирала саму себя, раздуваясь в геометрической прогрессии. Люди вскакивали с мест. Где-то уже слышались голоса Гостей, пойманных чьими-то цепкими руками. Звон бьющегося стекла и скрежет ножек стульев по паркету действовали на меня, как плеть – голод зашевелился внутри, настойчивый и острый.

Сквозь мельтешение тел я поймал отчаянное движение – Алина пыталась пробиться к своим «птичкам», но тот пьяный Сир уже настиг ее.

Толпа сомкнулась, накатывая тяжелой волной. Тела толкались, отбрасывали друг друга, и меня в том числе, в стороны. И в этих кратких просветах, в разрывах между телами, я вновь и вновь ловил ее образ – ближе с каждым мигом.

Меня охватила безудержная, почти пьянящая дрожь. Наконец-то. Вот сейчас я шагну вперед, и она будет вынуждена признать, что ее спас именно я. Что она нуждалась во мне. Что…

Но тут Алина вывернулась из рук того мужчины, и ее волосы, вырвавшись из укладки, рассыпались по плечам, в то время как в его пальцах остался лишь клочок вуали. Затем она молниеносно провела пальцем по его горлу. На его коже появилась тончайшая черточка. Глаза Сира распахнулись в соверешенно немом потрясении.

И тогда я понял. Гибель моего Гнезда не была случайностью. Не была исключением. Не была чудом. Она была неизбежностью. Делом времени.

Зрелище, открывшееся мне сейчас, было тем, о чем станут слагать легенды. Зарей новой эры для нашей драгоценной добычи.

По тонкому разрезу на его шее проступила кровь, но тут же и остановилась. Вместо этого жилы почернели от самого надреза, а кожа вокруг медленно, точно гнилая, стала превращаться в пепельно-серую корку, ползущую по еще живому телу. Сир рухнул на пол, тело его одеревенело, будто было вытесано из колоды, а пена, выступившая на губах, выглядела фиолетовой, разбавленной кровью вайпера.

Она сделала это.

Она довела свой яд до совершенства.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь предсмертным хрипом Сира. Слуги осторожно расступились, осматривая наглядный урок, преподанный на теле некогда живого человека. Эта тишина была леденящей, оглушительный звон страха наполнял зал, словно тяжелый, удушливый смрад. Это было восхитительно – особенно от осознания, что ее лезвие могло бы вонзиться в мою шею.

Матерь дома рассекла толпу, ее острые ногти безжалостно расталкивали гостей на пути. Ничто не могло удержать ее от пепельных останков ее возлюбленного. Она рухнула на колени, и легкое облачко праха, поднявшееся от тела, заставило окружающих отступить.

Ее ладони затрепетали в воздухе, так и не коснувшись его груди.

Казалось бы, сейчас должна начаться кровавая резня. Так бы и случилось, сохрани Матерь еще способность что-либо чувствовать после такого удара. Но в ней оставалось лишь оцепенение, отказ принять картину, развернувшуюся перед глазами. Вайперы не знали смерти. Не от чего-то столь ничтожного, как лезвие или яд. Их мог остановить только перелом хребта – и то требовалась мощь, далекая от человеческой. Даже я почувствовал в воздухе это смятение, невероятность того, чему мы только что стали свидетелями.

Прямо здесь и сейчас появился новый хищник. Весы природы дрогнули. Началась эволюция.

– Вон! – завыла она, и ее тонкий палец указал на Алину. – Вон!

За этим последовали ужасные, раздирающие душу рыдания, прежде чем хозяйка обрушилась на тело своего возлюбленного.

Джорджиана опустила лицо к бездыханному телу. Запах ее слез резким уколом пронзил мое обоняние. Вот что было удивительно в наших обостренных чувствах – они позволяли считывать мысли. «Язык тела не лжет», – часто повторяла Алина. Она не ошибалась.

Слезы Матери были полны скорби, но подавляющая, едкая нота адреналина в них едва не пробудила мои собственные инстинкты. Ее дрожь исходила не от горя, не от рыданий – ее тело сражалось с непреодолимым пониманием, что в этой комнате находится нечто, способное убить нас, не пошевелив и пальцем.

Алина замерла посреди этого хаоса, недвижимая, а после оторвала взгляд от бесформенной груды, что была когда-то мужчиной. И посмотрела прямо на меня.

Ее девочки не разбежались, не впали в панику при столь чудовищном зрелище.

В ее глазах мне хотелось увидеть ярость. Я надеялся, что она закричит на меня, станет осыпать бранью, как делала это прежде. Учитывая произошедшее, я бы принял даже ее самодовольную усмешку – самый минимум.

Но нет. Она лишь молча покачала головой и вышла из особняка, а ее девочки четким строем, без единого сказанного слова, последовали за ней.

В груди у меня что-то горело, и это был не алкоголь. Возможно, ревность к их фанатичной преданности. Но коренилась ли она в силе? Или страхе? Или и в том, и в другом? Порой мне казалось, что ее притягательность – в красоте и неуловимости. Но откровение, которое должно было посетить меня раньше, заключалось в другом. В ее ужасности. Первозданном, но обузданном кошмаре. В том огне, которого я жаждал – в котором нуждался. Обладать тем, что повергает богов на колени – или, вернее, обращает их в прах, – это и есть высший уровень заигрывания со смертью.

Я скользнул взглядом к Люке. Он застыл, бледный, с легкой, но предательской дрожью в пальцах – некогда незыблемый мужчина, сломленный картиной того, что могло случиться с ним все те годы назад.