ПРИЗРАК

Дождь барабанит по крыше мобиля, и пальцы на руле постукивают в такт. Это тоже своеобразная песня, но в исполнении самой природы, а я лишь аккомпанирую ей, пытаясь сосредоточиться на мелодии. Думать о чём-то, кроме Дикарки, теперь одновременно проще и сложнее. Проще, потому что острая потребность удовлетворена, и жажда ощутить свою пару на время утихла. Сложнее, потому что секс с Юной оказался более захватывающим, чем хотелось.

Сколько бы я ни повторял, что это мерзко, недостойно меня и всего лишь глупая физиология, которой, разумеется, впредь ни в коем случае не следует потакать, это не помогало. Мысли раз за разом тянутся к образу Дикарки, выжженному где-то на подкорке. Трудно забыть то, что я сделал и то, как она реагировала…

Я прикрываю веки, стараясь дышать глубже, не позволяя сердцу сбиться с ритма. Однако вместо покоя воображение рисует её…

В тот день я и сам почти поверил, что вышел исключительно по своим делам, однако всё равно поплёлся в другое крыло театра, замечая скопление людей там. Все болтали, ходили туда-сюда, украшая помещение к приёму, который организовывает директор для меценатов, действующих и возможных. В репетиционной комнате распевалась Тина… Муза… Стыдно было признаться, что отныне она интересовала меня только из-за надежды хотя бы краем глаза увидеть рядом с ней Дикарку.

Её не было… Обнаружив это, я ощутил такую волну разочарования и тоски, что едва не выл от нахлынувших эмоций. И всё же убедил себя в том, что так распорядилась судьба, а шанс избежать встречи с Дикаркой сродни подарку, подобное должно вызывать лишь радость. И всё же я грустил, а когда привычным путём возвращался к себе, увидел Юну. Прямо в алькове, служащим своеобразной прихожей перед выходом из театра в лабиринты тайных проходов.

Вспыхнувшая ненависть к ситуации, к Дикарке и к себе самому почти ослепляла, но тяга к ней всё равно была в разы сильнее… Её тело ещё хранило память обо мне и моём гневе, о верёвках на запястьях и щиколотках, о пальцах на её шее. Но даже это не останавливало Юну от безрассудства, она всё ещё искала и, вероятно, уже подбиралась к разгадке… Это только распаляло возбуждение, как и то, что я так отчётливо видел в отражении не просто Дикарку, а нас. Это впервые были мы. Двое. Пара…

Я так скучал по её мягкости, по её теплу, по вкусу… Моим долгом было остановиться, не дать себе рухнуть в эту грязь, но искушение оказалось сильнее. Искушение запачкаться, осквернить себя каждым касанием, дарившим такой восторг, что я начинал забывать, что должен ненавидеть Дикарку. В тот момент я и сам одичал, требовательно брал Юну, словно заявляя права, давая понять, кому она принадлежит.

Всё происходило слишком быстро. Этого хватило, чтобы утолить желание, граничащее с безумием, но не хватило, чтобы по-настоящему насладиться близостью. К своему стыду, я возжелал именно этого. Поэтому назвал своё имя… Сейчас я жалею об этом, а тогда… Едва не кончил от того, как Юна стонала его, пока я насаживал её на свой член. Она принимала его так хорошо, будто всё её тело приветствовало меня. Впрочем, это было взаимно: ксены вцепились в неё так крепко, что пришлось буквально отдирать их, почувствовав лёгкое расслабление. Но до того мы успели пообщаться…

Какая же Юна болтливая! И как мне это нравится! Трудно не пытаться вообразить наши ленивые перепалки в постели… Которых никогда не будет!

– Сосредоточься на деле, твою ж мать! – рычу я, уставившись на зеркало у лобового стекла. Руки инстинктивно тянутся поправить волосы, чтобы прикрыть почти отсутствующее правое ухо.

Дикарка наверняка заметила его. Конечно заметила! Она так посмотрела, что мне захотелось содрать с себя кожу, побежать за шлемом и спрятаться под ним, чтобы не показывать свои жуткие шрамы. Их давно никто не видел, даже я, потому что просто не могу смотреть на урода в отражении… И сейчас на мне маска. Чёрная, она закрывает всё лицо, оставляя щель у рта и прорези для глаз.

Я откидываюсь на кресле, поглядывая в сторону, где мелькнула фигура. Ещё несколько секунд и пассажирская дверь спереди распахивается, а внутрь почти запрыгивает мужчина, стягивая капюшон с головы.

– Ну и ливень! – вместо приветствия заявляет он.

Я смотрю на него со смесью высокомерия и раздражения, когда замечаю, как с его куртки капает вода, пропитывая сидение. Мужчина же игнорирует это, потирая руки, чтобы согреть их.

– Начинай, – грубо требую я.

– Да брось, Безликий, не дашь бедному человеку передышку?

– Не испытывай моего терпения, колдун. Если тебе есть что передать от Ногата, делай это, а нет, так проваливай, не отнимай у меня время.

– Забыл, какой ты угрюмый тип… Ладно, это по поводу Рутила…

Имя бывшего босса заставляет мышцы напружиниться, тело уже готовится к защите и атаке. Упоминание Рутила никогда ничего хорошего не сулило.

– И? Мне тебя пытать, чтобы ты рассказал? – гневно интересуюсь я, поворачивая голову к собеседнику.

Тот рефлекторно отшатывается и нервно усмехается:

– Расслабься, Безликий. Мы же работаем на одного босса.

– Вы, колдуны, работаете только на свою Гильдию. Твоя служба связным не делает тебя лояльным нам больше, чем идее о вашей революции в Республике, – фыркаю я.

– Злой ты… Ну да мар32[32] с тобой…

Я едва сдерживаюсь от очередного замечания, услышав слово, которое не говорит никто, кроме приезжих из Республики. Это там верят в то ли двенадцать, то ли тринадцать богов… Вернее, верили, пока страна была Империей, теперь-то Магистры33[33] искоренили все религии в своём государстве, запретив даже упоминать имена старых богов. Людям же остались лишь словечки, вроде «мар», которые напоминали хотя бы о солдатах одного из тех, кого они когда-то чтили.

– В общем, Ногат велел передать, что Рутил активизировался, – вздыхает колдун. – Перестановки повлияли на всех. Служба из Центра теперь трясёт верхушки из-за… Ну, про Восточный ты и сам слышал.

– При чём тут Рутил?

– Как же, а места, ставшие вакантными? Он планирует продвинуть своих пешек из человеческого рода, пока есть куда. И ещё хочет секс-аттракцион обратно… Я про ночи в театре. Ногат сказал, театр тебе дорог, поэтому предупреждает, но просит не нарываться. Точнее, он сказал: «либо пусть не нарывается, либо сразу отрубит голову Рутила».

Я хмыкаю. От последнего и сам бы не отказался, но этого говнюка охраняют куча таахов… Разумеется, не самых лучших таахов, но всё же.

– Это всё, колдун? Никаких поручений для меня?

– Нет… Пока нет.

– Так проваливай!

Колдун цокает языком, но выбирается наружу, захлопывает дверцу и исчезает в ливне. Я же без промедлений завожу мотор, артефакт под капотом звякает кристаллом, и мобиль трогается с места. Ночные переулки пусты, даже на проспектах почти никого нет. У меня же остаётся куча времени на посещение круглосуточного магазинчика. Нужно пополнить запасы еды и, естественно, прикупить вкусности для Маго и какую-нибудь игрушку с кошачьей мятой, в качестве извинений.

По пути продумываю предостережение Ногата. Он не стал бы сообщать ничего, если бы Рутил уже не тянул свои мерзкие руки к моему театру! Скоро состоится приём… Уверен, Рутил явится на него, как возможный меценат.

– Подонок, – цежу я.

Даже мысль о том, что этот мерзкий тип ступит в святая святых, раздражает, но в бешенство приводит другое: он наверняка попытается вновь превратить храм искусства в извращённый бордель. Сердце пропускает удар, когда я думаю о том, кто может оказаться предметом грязной фантазии Рутила. Муза, да, но ещё хуже то, что Дикарка будет защищать её… Тело дрожит от страха… От страха за Юну.

– Угомонись, – приказываю я сам себе и нервно сглатываю, крепче обхватывая руль. – Она будет в порядке… А даже если нет, какое тебе дело?

– Сам прекрасно знаешь! – огрызается другая половина меня, зыркнув вспыхнувшими светом глазами в зеркало.

– Ты всё ещё не замкнулся на ней полностью, хотя и поддался порыву, но теперь будешь осторожен, постараешься избегать встреч с Дикаркой и…

– Скоро приём, – обрываю себя я, – и нужно посетить его, чтобы всё проконтролировать. Юна наверняка там будет… Не сомневаюсь, она заметит меня.

– Все должны быть в масках, и ты тоже. Дикарка не узнает… Ты же не станешь сам привлекать её внимание?

– Нет! Но Юна… Она словно чует…

– «Словно»? – издевательски повторяет тот, другой. Не понимаю даже, говорил я всё время с ним или это ещё одна моя сторона. Тёмная сторона… – Замыкание влияет и на неё. Не может не влиять. Забыл, что рассказывал тебе папочка?

– Заткнись!

– Ты теперь более привлекательный, притягательный для нашей Юны…

– Она даже не Иная, – слабо возражаю я.

– Из чего следует только то, что ей будет проще расстаться, чем тебе. Но никак не отменяет того, что ты уже передавал ей свою энергию, каждый раз, когда касался её, и тем более, когда трахал…

– Заткнись! – опять рявкаю я и останавливаюсь у обочины, потому что меня уже трясёт от собственных размышлений вслух. Но они не прекращаются…

– А если Рутил почувствует твою энергию на нашей Юне? Внутри неё?

– Этого не случится. Если бы у неё было столько энергии, синяки бы давно зажили на ней…

– Прежде, да, но… Уверен, что не дал ей больше, пока насаживал на свой член?

Не уверен. Но вслух уже не произношу это, мне жутко от того, что могу ответить. Эти разговоры – дурацкое развлечение с детства…

С тех пор как мне пришлось переехать в театр, а отец умер, общаться стало не с кем. Конечно, ещё был Аметист, но он тренировал меня, а не вёл душевные беседы. Мать ограничивалась короткими фразами, кроме того времени, когда язык ей развязывал алкоголь, но тогда она нуждалась в слушателе, а не собеседнике. Друзей у меня так и не завелось… Так что болтать было не с кем, и я выдумывал персонажей, разговаривал с ними, пока некоторые из них не вросли в меня настолько, что стали неотделимыми частями личности. Обычно это не доставляло неудобств, но с появлением Дикарки, кажется, изменилось буквально всё, даже я…

Чтобы успокоиться, мне приходится обратиться к учениям таахов. Глаза закрываются, я концентрируюсь на дыхании и очищаю разум. Разберусь со всем позже, сейчас нужно идти по плану, а после… Необходимо посетить приём и проследить за тем, чтобы театр оставался в безопасности.

***

День становится всё короче, темнеет раньше. И поздний вечер, на который назначен приём, напоминает ночь, порождая давние ассоциации. Кажется, что из-за спин гостей вот-вот покажется мать: блеснут её золотистые волосы, раздастся мелодичный смех… Но её нет. Здесь только Тина, внешность которой похожа на внешность Милдред Кох… Ньюманн. Она собиралась развестись с мужем, да и я носил и продолжаю носить именно эту фамилию.

Я поправляю маску на лице. Опять. Не могу перестать это делать. Людей вокруг слишком много, и их всё больше. Каждый может заметить край шрама, задать вопрос, сбить маску, увидеть уродство. От этой мысли меня мутит, но я быстро беру себя в руки и неспешно двигаюсь по залу так, притворяясь неотъемлемой частью толпы.

На меня практически не обращают внимание, люди скользят взглядами друг по другу, но маски скрывают личности многих гостей. Кто-то лишь частично прикрыл лицо маской, кто-то полностью, другие и вовсе принесли маски на палочках, которые то и дело отнимают от лиц, слегка руша концепцию маскарада. Однако атмосферу помогает сохранять окружение.

Приём проходит в облагороженном репетиционном зале на первом этаже. Он достаточно вместительный и просторный, а главное – презентабельный. Имперцы при строительстве явно не скупились. Потолки тут высокие, украшены лепниной, а под алебастровой розеткой сияет огромная люстра. Тысячи хрустальных подвесок на ней переливаются и блестят. Бра на стенах тоже горят, но более тёплым и тусклым светом, создавая островки уюта, в которых оборудовали места для отдыха с креслами и диванчиками. Паркет натёрли воском к приёму, а тяжёлые портьеры закрыли высокие арочные окна, не позволяя никому снаружи увидеть маскарад.

Изюминкой здесь являются зеркала вдоль одной из стен. В них мелькают платья, костюмы, лица и маски, и это отражение визуально расширяет зал ещё больше, порождая иллюзию почти бесконечного пространства.

Здесь пахнет деревом, какофонией чужих духов и шампанским, которое предлагают официанты в тканевых чёрных масках и строгих фраках. Помещение наполнено чужими голосами, смехом и звоном бокалов, который разбавляет музыка оркестра, притаившегося в углу зала.

Это не первый официальный приём в театре, который я вижу, но первый, в котором примерил образ гостя. Обычно мне достаётся роль наблюдателя, а не участника. Впрочем, и теперь я не забываю следить за каждым человеком в зале. Знакомых лиц, помимо артистов и служащих театра почти нет. Что неудивительно, ведь мне знакомы либо те, кто засветился в громких новостях, либо те, кто связан с преступным миром. Последних нет, за что следует отдать должное Волберту.

Пока приём проходит тихо, но мой взгляд то и дело возвращается к Тине. Она хихикает, перешёптываясь со своим женихом. Тот собственнически держит её за талию, и я прислушиваюсь к себе… Ничего. Мне практически безразлична их близость, хотя есть небольшое разочарование от того, что я не смог присвоить себе Музу. Но это чувство лишь задевает самолюбие, а не является ревностью, за которую я принимал его раньше, одурманенный идеей забрать Тину, как свою Музу. Очарование спало, и, пусть она талантлива, она не моя. Не та, кто должна быть моей…

Я оглядываюсь, выискивая Дикарку. Как бы сильно меня ни раздражало то, что интерес к ней вспыхивает вновь, уводя разум в сторону омерзительной физиологии, я не могу не переживать за эту безрассудную женщину. И где она сейчас? Прячется от меня? Уехала навсегда? Последнее предположение вызывает вспышку паники, как в детстве… Страх одиночества накрывает с головой.

Где моя Юна?

– … Юна… – будто вторит моим мыслям знакомый голос.

Слух тёмного достаточно острый, чтобы я мог расслышать слова Тины. Имя её сестры мгновенно привлекает моё внимание, вынуждая сосредоточиться на беседе.

– Да брось, всё нормально! Ну опоздает и опоздает, к выступлению точно успеет, – усмехается жених Тины, Сэлвин. – И вообще, вдруг она так свою сепарацию проходит?

– Не знаю, но я переживаю. Юна уже декаду сама не своя, а последние дни и того хуже…

– Хочешь, попробую поболтать с ней?

– Ха!

– Что? У меня куча сестёр и талант говорить с запутавшимися девушками.

– Ценю твоё предложение, дорогой, но, боюсь, если даже мой папа не вытащил из неё ничего, у тебя тоже вряд ли выйдет. Мы ездили к родителям позавчера, и все заметили, что Юна чересчур задумчива… – печально вздыхает Тина.

– Ну а тебе-то она что говорит? – спрашивает Сэлвин.

– Да ничего, отмахивается только. Недавно пошутила, что просто планирует небольшое путешествие, но это всё неправда. Она за пределы города одна никогда не выезжала, какое тут путешествие?

– А как же уехать, чтобы разобраться в себе? Сама говорила, что у Юны проблемы с пониманием своего места в жизни и она его ещё ищет… Чего ты так смотришь? Это и правда может помочь, я вот, пока еду на сборы, успеваю разнообразные философские темы обдумать.

– Например?

– Например, почему тролли крадут только левый носок?

– Дурак! – Тина улыбается, шлёпая Сэлвина по плечу. – У нас нет троллей, и они не крадут носки!

Дальнейший их диалог превращается в шутливый спор, и я перестаю слушать, но всерьёз беспокоюсь о том, что Юна может уехать куда-то. Такому стоило бы радоваться, ведь это затормозит замыкание, но…

– Минуту вашего внимания, дражайшие гости! – просит директор театра, выходя в центр зала с бокалом. – Мы рады приветствовать вас всех в нашей скромной обители искусства и творчества и надеемся, что вы проведёте отличный вечер и насладитесь талантами наших артистов и артисток.

Выглядит он презабавно, напоминая пингвина в своём фраке. Но его хорошо поставленный голос звучит уверенно, выдавая прошлое певца.

– Дорогая пресса, просим вас оставить вопросы на финальную часть вечера, а пока… Добро пожаловать на наш маскарад!

Люди начинают аплодировать, и я тоже, чтобы не выделяться. Однако именно в этот момент время вдруг растягивается, а по спине пробегают мурашки. Внутри нарастает странное пьянящее ощущение приближения чего-то… кого-то…

Ещё миг и взгляд падает на неё.

Юна едва не вбегает в зал, придерживая подол длинного коктейльного платья из пурпурного шёлка. Оно довольно простое в сравнении с теми, что на гостях и артистах, но при этом смотрится на ней идеально, подчёркивая грудь и округлые бёдра. Маска из кружева на Юне едва прикрывает верхнюю часть лица. Каштановые волосы распущены и перекинуты через одно плечо.

«Скажи, что она мерзкая, скажи, что некрасивая» – почти умоляю я сам себя, чтобы отогнать морок сладкого наваждения. Однако не способен сейчас на это… Я то и дело восхвалял худощавую тонкую фигурку Музы и принижал изгибы Дикарки, кажущиеся слишком пошлыми… Они не были пошлыми, такими их сделал только мой разум, который так отчаянно желал их коснуться…

– Ты опоздала, – шепчет Тина, когда Юна подходит к ним с Сэлвином.

– Кажется, пропустила только речь Волберта, но он мне это простит, – хмыкает Дикарка, отбрасывая волосы за спину.

Один этот жест сводит с ума. Хочется стянуть перчатку и зарыться пальцами в её пряди или намотать их на кулак… Это становится невыносимым! Но я обязан держать себя в руках! Особенно сейчас, когда замечаю, что Юна была не единственной опоздавшей…

Грёбаный Рутил всё же явился сюда!