ПРИЗРАК

Грязь. Она повсюду. Я выпачкан с ног до головы, захлёбываюсь и тону в ней. И не потому, что кто-то насильно толкнул меня в самую скверну, а потому, что внезапно грязь начала манить с силой первобытного инстинкта.

Когда я только пробрался в квартиру Дикарки и вязал узлы на её руках, всё было отлично. Брезгливость не позволяла коснуться лишний раз тела низшего существа. Её нужно было проучить. И если она не понимала, насколько я был к ней милосерден, то стоит показать, что её может ждать… Я собирался причинить ей боль вполне реальную, вспомнив все нюансы самых мучительных и почти бесследных пыток, пока она бы наконец не признала, свою сущность и не отступила.

Но как мысли об этом сменились желанием сыграть на этом проклятом сломанном инструменте? Почему звуки стонов удовольствия Юны стали важнее, чем звуки криков боли? Куда подевалась моя злость?

А я был в ярости, когда услышал, что Трюггви нашёптывает Дикарке правду. Обычно мы со старухой неплохо ладили: она молчала о Призраке театра, я не трогал её. Но статус-кво был нарушен. Люстра стала предупреждением достаточно явным, чтобы Трюггви вспомнила, что пора прикусить язык.

Я бросаю взгляд на закрытую ночью гардеробную и прохожу мимо, оглядывая знакомые стены. Они изучены мною с детства, с тех самых пор, как мне позволили бродить здесь тихой тенью. Всё – от залов, кулуаров и фойе до подземных лабиринтов, планы которых остались теперь только у меня, картой отпечаталось в разуме.

Мои шаги беззвучны, они не тревожат ни покоя ночи, ни тем более похрапывающего охранника. Ещё несколько зим назад через внутренний двор к подвалам проходили бы гости, чтобы развлечься, потешить своё самолюбие тем, что в их распоряжении не простые шлюхи, а целые артистки. Сейчас же тут тихо. Как и должно было быть всегда…

Я тяжело вздыхаю, стягивая балаклаву, и делаю шаг вперёд, скрываясь в тайном проходе, и иду дальше, пытаясь понять, что вообще планирую теперь делать. Убить Юну я не смогу, потому что… Просто не смогу! У меня никогда не возникало с этим проблем, я пытал и убивал по приказу Рутила, а теперь Ногата. Убивал и из собственной выгоды, и для защиты. Убийства давно стали частью моей жизни, но грёбаная Дикарка…

Почему мои мысли заняты ею? Почему мне неприятно думать даже о том, чтобы причинить Юне боль? Зачем я пошёл искать её в тот день, когда она не пришла в театр? Для чего показался ей и ждал, когда она вернётся к себе? И откуда приятное ощущение, разлившееся внутри, когда я заметил в окне подаренные мною розы, которые Дикарка так и не выкинула?

Я знаю ответы на эти вопросы. А сегодня лишь получил лишнее этому подтверждение. И сколько бы ни пытался воссоздать в воображении нежный образ светловолосой Музы, кружащей среди камелий в воздушном платье, он трескается и осыпается осколками, раскрывая тёмные глаза, похожие на дуло ружья, готового выстрелить прямо в сердце. Фантазии всегда сменяются Дикаркой… Она сжимает бутон белой розы, царапает руки шипами, но всё ещё упрямо глядит на меня, бросая молчаливый вызов…

Я сторонился этого, брезговал, но сам не заметил, как вдруг возжаждал быть осквернённым. Захотел услышать вульгарную песнь, сливающихся звуков: поцелуев, стонов, ударов плоти об плоть… Эта музыка была грубой, откровенной и развратной, и лишь на одном инструменте я мог сыграть её так, что захватило бы дух. И этот инструмент – Юна Клейн.

Меня потряхивает от каждого нового вывода, бежать от которых уже не получается. Я бреду по лабиринтам, опираясь на стены, и чувствую то, что чувствовал, пытаясь отстраниться – неукротимое желание видеть Дикарку, слышать её, ощущать… И недавние поцелуи лишь распалили пламя, сжигающее меня изнутри.

Мне должно быть отвратительно думать о мясистом, лишённом грации теле Юны, оно гадостно, но… Оно такое тёплое… Хочется вжаться в него, смять самые мягкие его части: грудь, бёдра, ягодицы… Хочется коснуться нежных его частей: губ, сосков и того, что прячет её бельё… Хочется услышать каждый звук: прерывистое дыхание, стон и то, как Дикарка зовёт меня по имени… А ведь она даже не знает, как меня зовут!

Моя рука проводит по карману, откуда доносится шуршание смятой бумаги. Это листы, куда она записала информацию обо мне, о моей матери… Она так близка. Слишком близка. И то, что она так настойчиво охотится на меня, должно раздражать и вызывать опасения, но вместо этого я взбудоражен. И отчасти даже жажду быть пойманным ею…

Почти ввалившись в кабинет, я нервно вытаскиваю изображение Юны, которое когда-то забрал из её мусорки, а затем… Целую его, воссоздавая в памяти каждое движение Дикарки. Меня охватывает безумие, потому что я трусь щекой об это изображение и поскуливаю, как брошенный щенок. Ксены тоже не успокаиваются. Они пытаются распахнуться, чтобы высвободить член, который обязан погрузиться в лоно пары…

И я готов выть от отчаяния, потому что понимаю, что это так. Юна Клейн, грёбаная Дикарка – моя пара. Это не просто два слова, это приговор, означающий то, что сущность тёмного эльфа во мне почему-то посчитала, что она именно то, что мне нужно…

У Иных низкая фертильность. И для того, у кого шанс на зачатие появляется раз в несколько зим, необходима пара, которая всегда будет доступна. Поэтому все Иные по своей сути моногамны и имеют особенность в виде так называемого замыкания на партнёре. Нечто внутри нас всех определяет совместимость, а после влияет на саму нашу природу, заставляя игнорировать всех, кроме избранника или избранницы.

Замыкание происходит постепенно, разорвать связь на ранних этапах можно без особых последствий, но чем больше времени проходит, тем сильнее становится связь. Бывали случаи, когда Иной погибал от тоски по своей паре… Отчасти поэтому некоторые осознанно избегают замыканий, предпочитая обрубать подобное сразу.

Например, я точно знаю, что Рутил так и делал. Минимум две девушки были убиты им только потому, что он начал думать о них чуть больше, чем собирался… Конечно, настолько радикальный метод доступен не всем. Многие Иные и на начальном этапе слишком обеспокоены благополучием пары, чтобы хотя бы помыслить сделать что-то угрожающее их жизни, поэтому, если хотят прервать замыкание, осознанно избегают встреч. Очевидно, я из второго типа, иначе бы Юна уже была мертва, а не зацелована…

– Позорище, – хрипло бурчу я самому себе, откидывая изображение Дикарки в сторону.

Стыдно даже думать о том, на что меня толкнула дурацкая магическая физиология тёмных. Ещё хуже понимать, что всё это время я замыкался вовсе не на Музе, а на её грубиянке-сестре! И не подозревал об этом, пока симптомы не стали слишком явными…

– Как ты вообще мог решить, что мне подходит низшее существо? Как ты мог опустить меня на её уровень? – Мой голос эхом отскакивает от стен.

Ответом служит лишь тяжёлое судорожное дыхание. Чтобы хоть как-то затушить вожделение, я вспоминаю свою мать и то, что она говорила: «Иногда для лучшего будущего, нужно пасть на уровень этих низших существ, дать им то, что они хотят, и обрести нечто большее. Я обрела роли, деньги и влияние. Я выше этих недомерков, потому что они используют только моё тело, а я использую их полностью». Никогда не понимал эту непостижимую женщину, но сколько бы она ни твердила, что лучше остальных, я видел эту гниль внутри неё, эту мерзкую грязь, пропитавшую её. Тогда-то и решил, что не стану таким, не уподоблюсь низшим существам…

Это работает, и меня начинает подташнивать от воспоминаний о матери, а особенно о паре конкретных… Первое связано с тем временем, когда я только начал исследовать театр и плохо понимал, что творится в его подвале по ночам… Тогда я впервые увидел секс. Увидел, как женщины притворяются, что им нравится, лишь бы удовлетворить ожидания толстосумов. И случайно заметил среди этих женщин мать…

Едва удаётся сдержать рвотный позыв, но эта мерзость навсегда осталась где-то на подкорке, лишь убеждая меня в том, насколько секс отвратителен и грязен. Мать убедила меня в этом без слов, лишь действиями… Как тогда в театре, притворно стонав (впервые слышал, как она фальшивит), и после, когда мне не повезло случайно войти днём в гримёрку в момент, когда её брал муж…

Меня передёргивает. Но оно того стоило: от похоти не остаётся и следа. Разум очищен от грязных помыслов, и теперь я более трезво могу взглянуть на ситуацию.

Замыкание на Дикарке идёт полным ходом, но вряд ли оно завершено. Мы не настолько часто видимся… Хотя в те разы, что я позволил себе большее, связь наверняка укреплялась быстрее…

– Ты был идиотом! Не вздумай повторять подобное!

Я киваю себе, соглашаясь. Раз уж не способен убить Юну, нужно предотвратить любые встречи с ней. Опуститься в пещеры и находиться там, чтобы не дать дурацкой сущности тёмного манипулировать мной. Я выше этой проклятой природы! Дикарка травит меня, а значит, пора перестать пить яд, каким бы сладким он ни казался…

***

Семь дней с того момента, как я сбежал из квартиры Дикарки. Семь дней, четыре часа и двадцать одна минута с тех пор, как я не видел Юну. Хотел бы не знать точное время, но не могу. В добровольном заточении мне не остаётся ничего, кроме как то и дело следить за стрелками, ползущими по циферблату.

Первые дни было не так уж и сложно, главное было отвлечься. Так что я делал то, что люблю: читал и музицировал. Однако на четвёртый день стало хуже. Пытаясь накопить запас энергии, я уснул, а очнулся от кошмара, в котором Юна кричала, пока кто-то утаскивал её в подворотню. Первым порывом было вскочить и побежать к лодке, чтобы переплыть озеро, подняться к театру, оседлать байк и помчаться к Дикарке. Пришлось успокаивать себя и медитировать, заставляя унять своё буйное воображение. В конце концов, Юна скорее сама кого-нибудь в подворотню утащит! Однако дурной сон стал первым, но не последним сигналом того, что начинается самый тяжёлый период…

Видимо, за проведённые декады вблизи вероятной пары, связь начала не просто формироваться, а укрепляться. Вряд ли я успел бы полностью замкнуться, ведь для подобного нужны в том числе соития… О которых невозможно перестать думать! Боюсь, я не мастурбировал столько, даже будучи подростком с бушующими гормонами. А сейчас, очевидно, они просто озверели. Понятно, что это часть природы тёмного. Именно она всеми силами стремится не упустить идеальную, как ей кажется, пару и не допустить разрыва не сформировавшейся толком связи.

– Ты выше этого, Иол, – бормочу я себе то и дело. – Выше никчёмной физиологии!

Даже сейчас стараюсь держать это в голове, напоминая о том, что не должен опуститься так низко и что смогу противостоять глупому влечению. Я же не животное и не позволю отнимать у меня выбор, что бы там моё тело ни считало на сей счёт!

Пальцы уже болят от того, что несколько часов подряд бегают по клавишам, вырывая всё новые звуки из рояля. Это почти насилие над инструментом, но музыка помогает сосредотачиваться, напоминает, кто я такой на самом деле. Не жалкий примитивный организм, а разумное существо, способное контролировать природные импульсы.

– Сопротивляйся, Иолит, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Мой взгляд упирается в чёрную лакированную поверхность рояля, невольно ловя собственное уродливое отражение. Это выбивает меня из колеи. Я ёжусь и опускаю голову к клавишам, следя за тем, как руки порхают над ними, вслушиваюсь в музыку, сплетающуюся из отдельных нот…

Стоило больших усилий переправить рояль сюда, но мне показалось, что он просто обязан быть именно тут – посреди гостиной, возле окна, выходящего к озеру. Этот инструмент огромный, и напоминает алтарь единственного бога, которому я молюсь, – искусства. Это должно отдалить меня от образа Юны Клейн, не имеющего ничего общего с чем-то настолько благородным.

Я почти бью по клавишам в тщетной попытке добиться звучания, однако музыка получается злой, с фальшивыми нотами, которые режут слух. Сейчас это воспринимается как то, что мой вымышленный бог отвернулся от меня…

На самом деле, я не смог нормально сыграть ни на арфе, ни на скрипке, и теперь не могу на рояле, словно утратив навыки. Меня всегда тянуло к музыке больше, чем к бою, но начиная с четвёртого дня и по нынешний лучше у меня выходит лишь метать ножи, которые влетают в деревяшку по самую рукоять. Оружию моя нарастающая ярость лишь помогала. Поняв, что музыка не отвлекает, последние дни я уделял больше времени тренировкам. Потратил с десяток обойм для пистолета, просто расстреливая мишени. А сколько ударов получила боксёрская груша, не сосчитать…

Я вымотан, но в любой свободный момент мысли лениво ползут к Юне… Чем она занимается? Обеспокоена ли тем, что её Призрак пропал? Или радуется? Ищет ли она меня? И когда наконец найдёт? Мне нужно, чтобы она меня нашла!

Пожалуйста! Просто приди ко мне, моя Дикарка…

Пальцы промахиваются мимо нужных клавиш, и рояль издаёт звук, похожий на крик. Я останавливаюсь на несколько секунд, но лишь для того, чтобы возобновить мелодию.

Музыка всегда была моим лекарством, но новая болезнь оказалась куда сильнее… И это именно болезнь, вирус, проникший через рану, через трещину в броне, которую Юна проделала, пока буравила меня взглядом. Как бы она смотрела, увидь меня настоящего? Как поменялось бы выражение её лица, заметь она жуткие шрамы на мне, которые периодически воспаляются и гниют? Она бы смеялась, наслаждаясь моими муками? Испугалась бы? Или… Пожалела? Понятия не имею, что сделала бы Дикарка, но мне хотелось бы выяснить…

– Нет! – рявкаю я, прикрывая глаза. – Соберись, Иолит!

Но все попытки сконцентрироваться заканчиваются неудачей. Воспалённое воображение рисует раз за разом то, как Юна изгибается, натягивая верёвки, как неровно дышит, как обычно резкие карие глаза туманит страсть… И появляются ощущения: её губы на моих, её язык, сражающийся с моим, наш поцелуй… Я почти слышу стоны в складывающейся мелодии.

Пальцы касаются клавиш ласково, словно я трогаю её. Новая музыка наполняет пространство. В темноте под веками вспыхивает болезненно чёткая картина, будто Дикарка здесь… Крышка рояля закрыта, а сверху – она. Юна лежит, и её волосы рассыпаны по лакированной поверхности. Она обнажена, на ней только подвеска с иолитом… Дикарка не связана, она здесь по своей воле, и я играю для неё.

Я играю её.

Она музыка, что течёт из-под моих пальцев. Аккорды накладываются на аккорды, мелодия закручивается в спираль, которая ведёт куда-то вверх, к чему-то неясному, но невообразимо прекрасному…

Я хочу к ней.

Мелодия обрывается. Руки замирают над клавишами, глаза распахиваются. Комната пуста, крышка рояля открыта, и рядом никого нет, только тишина, давящая на уши. Я тяжело свистяще дышу, чувствуя выступивший на лбу пот и слушая быстрое сердцебиение. В горле ком, в теле дрожь. Меня лихорадит, как при настоящей болезни.

«Ты знаешь, что облегчит страдание. Ты знаешь, какое лекарство тебе нужно», – рождается ехидный шепоток внутри.

– Нет! НЕТНЕТНЕТНЕТ!!! – кричу я, в приступе бешенства, ударяя по клавишам и порождая тем самым звучание такое же уродливое, как моё лицо.

Я вскакиваю, едва не падая, выбегаю наружу и прыгаю в озеро. Вода ледяная, что хоть немного отрезвляет, снимает жар, разливающийся по телу. Голова поворачивается к противоположному берегу, который выведет меня к лабиринтам, а после и к самому театру…

Может, всё же выбраться из заточения? В одиночестве я точно сойду с ума, так ещё и могу понадобиться Ногату… А ещё бедняжка Маго наверняка переживает. Я видел её пару раз на том берегу, она мяукала, но, не дождавшись, уходила… Конечно, она не пропадёт, её подкармливают в театре, да и сама она отличная мышеловка, но всё же. Да и стоило бы узнать, не пропустил ли я чего-то важного… Столько дел накопилось!

Я неспешно выплываю и выхожу на берег. Нужно сменить одежду, надеть маску и разведать обстановку. Потому что много дел. Так много дел… Я не пойду к Дикарке… Да, не пойду! Просто… Просто так много дел…

Я успокаивающе повторяю это вслух, чтобы точно закрепить в своей голове:

– Так много дел…

Потому что это и есть причина нарушить отшельничество – дела, а не Дикарка!