ТЕНЬ

Признаться низенькой пожилой библиотекарше в том, что меня интересует именно половая система Иных, было бы неловко. Хотя грёбаные ксены вокруг члена – единственная видовая особенность, которая пока известна у Призрака. Вместо этого я всего лишь прошу показать полки с книгами про Иных, обещая разобраться самостоятельно.

Библиотекарша явно не против избавиться от очередной гостьи, заявившейся с самого утра, потому без лишних слов провожает меня по коридору в небольшое помещение с четырьмя стеллажами книг, двумя столами и одиноким шкафчиком с множеством выдвижных ящичков – карточный каталог. Единственное окно тут выходит в узкий проход меж двух зданий, а судя по запаху затхлости и тонкому слою пыли, место это мало кого интересует…

Библиотекарша возвращается в главный зал, оставляя меня одну в крохотном помещении, отведённом для литературы, посвящённой Иным. Скинув рюкзак на ближайший стол, я задумчиво обхожу первую полку. Мне бы хоть мельком посмотреть, что за книги тут есть. Может, взгляд сам наткнётся на что-то полезное. Не натыкается… Приходится всё же покопаться в каталоге и карточках, чтобы найти энциклопедию в нескольких томах, разделённых по буквам. Я вытаскиваю нужный и листаю, пока не нахожу заветное слово – «ксены».

Ксены – уникальные анатомические структуры, характерные для тёмных эльфов. Представляют собой парные кератино-хрящевые образования, расположенные в лобковой области и выполняющие защитную функцию полового органа.

Тёмные эльфы! Я знала! Точнее, подозревала. Но хотя бы яснее, куда двигаться дальше. Теперь информацию искать легче: нужно игнорировать сказки и всё, что не касается тёмных эльфов. Выборка небольшая, да и подавляющая часть книг содержат похожую информацию. Люди знают слишком мало об Иных…

Тёмных эльфов создал Первый, некое божество с соседнего материка. Конечно, маги склонны считать Первого Великим Магистром, освоившим небывалые высоты колдовства. Однако многие чтили его именно как бога, да и религия Первенства всё ещё существует…

Так или иначе, но тёмные эльфы были созданы до самих эльфов, считающихся венцом творения Первого. Однако тогда эльфов звали викариусами, а тёмных – сервусами. Долгое время они были рабами, пока не грянула Первая расовая война, начатая бывшим рабом-викариусом, которого звали Хадс. Его имя до сих пор считалось ругательным в станах, где традиционно главенствовало Первенство. Именно во время той войны викариусы выбрали себе новое обозначение, пытаясь отделиться от названия, связывающего их с рабством. Так они стали эльфами, позаимствовав наименование из легенд Древней родины об остроухих существах.

Однако тёмные эльфы создавались как бойцы, оттуда и ксены, скрывающие их слабое место. Помимо этого, обнаружилось и несколько занятных упоминаний о том, что тёмные имеют талант перевоплощения. Вероятно, Первый или планировал с самого начала, или решил позже, что тёмные будут специализироваться на шпионаже, диверсиях и тайных убийствах. Для подобного однозначно лучше уметь оборачиваться другим человеком…

Я щёлкаю по включателю небольшой лампы, отгоняя полумрак надвигающегося вечера. Тина уже отписалась, что сегодня ночует у Сэла, а внутри нарастает голод. Стоило бы прерваться и сходить в кафе, но я слишком увлеклась. Да и сейчас задумчиво стучу пальцами по столешнице, листая тонкую книгу. Тут мало чего нового, но она написана человеческой женщиной, создавшая целую серию, судя по карточкам каталога, про каждую расу, в том числе про тёмных эльфов. По сути, это нечто вроде советов «молодым леди, рискнувшим связаться с Иным».

В сомкнутом состоянии ксены надёжно прикрывают и фиксируют наружные половые органы, защищая их от повреждений. Такая конструкция особенно важна для воинов, чей образ жизни связан с высокой физической активностью. Однако при половом возбуждении ксены раскрываются, обнажая пенис.

Последнее слово кажется забавным, и я криво усмехаюсь. Вряд ли такие познания помогут, но ложью было бы сказать, что меня не увлекают подробности анатомии тёмных эльфов в изложении леди Тиффани Робертс…

Во время размножения ксены партнёров смыкаются, увеличивая продолжительность контакта и, как полагают тёмные, повышая вероятность зачатия – критически важную адаптацию ввиду низкой фертильности Иных.

По крайней мере, теперь точно известно, что ксены Призрака не пытались покуситься на мою жизнь… И всё же меня смущают слова про увеличение продолжительности… Значит, обычно они не сразу расцепляются?

– Тебя это интересовать не должно, – бормочу я. – И ничего подобного больше не повторится!

Резко захлопнув книгу, я вскакиваю и начинаю собираться. Мне удалось узнать то, что и планировалось – конкретную расу Призрака. Сидеть дальше, вчитываясь в то, что делать, если тебя держат ксены, не имеет смысла. Хотя тема интересная… Ну, совсем чуть-чуть…

– Предки, ты правда грязная, Юна… Грязная извращенка! – фыркаю я и спешу на выход.

До дома добираюсь довольно быстро, хотя начавшийся дождь успевает намочить макушку. Это напоминает мне о том, чем мы с Призраком занимались под дождём в прошлый раз…

Вспыхнувшие в голове события заставляют поёжиться. Я стою под козырьком подъезда и нервно ищу ключи в рюкзаке. С каждой минутой тревога внутри нарастает, пока не достигает пика. Кажется, будто затылок прокалывает раскалённая спица, словно… кто-то смотрит.

Но людей нет, все скрылись под крышами от усиливающегося дождя. Рука наконец хватается за прохладный металл ключей и отделяет оттиск, чтобы открыть магический замок подъездной двери. Перед тем как скрыться за ней, я оборачиваюсь и на сей раз всё же замечаю его.

Призрак выступает вперёд. На нём мотоциклетный шлем, те же штаны, та же обувь, только на плечи накинута кожаная куртка, по которой бьют капли дождя. Понятия не имею, что ему тут нужно, но мило беседовать с ним не собираюсь. Вместо этого я, как и в нашу первую встречу, показываю ему средний палец и захлопываю металлическую дверь. А затем под лихорадочно быструю пульсацию в висках бегу по лестнице, пока наконец не оказываюсь в своей квартире. Сразу же замыкаю её и прислушиваюсь. Ничего…

Подбежав к окну, выходящему во двор, я замечаю, что Призрак всё ещё стоит там. Словно почувствовав, что на него пялятся, он задирает голову. Несколько секунд мы не шевелимся, а после он вдруг разворачивается и стремительно уходит куда-то, не возвращаясь ни спустя минуту, ни спустя десять…

Я наконец отступаю вглубь комнаты и кошусь на стоящий в вазе на подоконнике букет – алые розы от Не-Нико и белые от Призрака, с которых уже смыта кровь. Мне просто стало жалко цветы, они уж точно ни в чём не виноваты…

Взгляд скользит по кухонному столу, на котором всё ещё лежит записка. Строка «Спасибо за идею!» до сих пор не даёт покоя. Если Призрак устроил аварию Нико, потому что услышал про то, как я говорила об этом Тине, значит он, если не подсматривает, то подслушивает. Раздумья вновь приводят к зеркалам в массивных рамах…

Ещё Призрак сам упоминал, что Олав видел вход в его логово. И убивал того он явно впопыхах, следовательно, минимум один вход существует и в подвалах… Но точно должны быть и другие. Что-то вроде тайной сети тоннелей между стенами.

Я устало тру лоб и тяжело вздыхаю. Никогда не была детективом или любителем загадок, а Призрак явно сильнее меня, но… Пока есть даже мизерный шанс ему напакостить, я буду этим пользоваться. Однако сейчас остаётся лишь ждать, когда Призрак сделает следующий шаг…

***

Несколько дней тихо. Призрака нет ни в театре, ни рядом с Тиной, ни у моего дома. И такое затишье пугает гораздо сильнее угроз. Раньше он хотя бы был на виду, а теперь…

– Доброе утро, госпожа Трюггви! – я приближаюсь к гардеробщице, которой пару дней не было. Её подменял невысокий парень с веснушками, более дружелюбный, но куда менее осведомлённый.

– И тебе не хворать, – бурчит та.

Хорошо, что она вернулась, ведь у меня созрел план. Он хрупкий и отчаянный, а потому глупый, но это шанс. Вряд ли Трюггви просто так расскажет что-то, однако, если она узнает, что кому-то грозит опасность… Возможно, она всё же решится поделиться информацией.

Ждать и тянуть дальше становится опаснее, чем предпринять такую безрассудную попытку. Да и Призрак теперь скрывается, а это наводит на мысль, что он задумал нечто по-настоящему ужасное… Или я просто накручиваю себя? Не знаю, но проверять не хочу.

– Опять ключ от какой-нибудь ложи? – интересуется гардеробщица.

Я поджимаю губы и оглядываюсь, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. А затем наклоняюсь ближе и шепчу:

– Мне нужна ваша помощь, госпожа Трюггви.

– По какому вопросу?

– По вопросу… Призрака…

Она тут же хмурится, явно собираясь ответить грубостью, чтобы отвадить любопытную девчонку, но я успеваю выпалить раньше:

– Пожалуйста! Никто другой мне не поможет! А он… Похоже, этот подлый тёмный эльф преследует мою сестру…

Лицо Трюггви вытягивается в удивлении.

– Умоляю, вы моя единственная надежда!

Она тяжело вздыхает, а затем отходит куда-то вбок, скрываясь от взгляда. Через несколько секунд чуть поодаль распахивается дверь, ведущая в гардеробную, и Трюггви машет мне рукой, приглашая войти. Я пользуюсь этим, проскальзывая внутрь. Теперь нас скрывает стена, мы стоим так, что со входа нас не увидеть.

– Чем же тебе помочь, кроме как посоветовать уйти? – едва слышно говорит гардеробщица.

– Вы знаете, кто такой Призрак?

– И да, и нет, – пожимает плечами она. – В своё время у театра была ночная жизнь… Ты и сама в курсе, судя по всему.

Я киваю, хотя не поясняю, что именно Призрак о ней и поведал.

– Сюда захаживали все: директора, люди из администрации кантона, даже преступники при деньгах… Одними из них были тёмные эльфы. У них же целая банда, клан… Так Призрак и появился… Его мать была довольно известна в своё время, её портрет до сих пор есть в музее театра. Но ребёнок этот был нежеланный… Но он тут часто скитался, бывший директор всё знал и позволял мальчику здесь разгуливать. А восьмая ложа была за бывшим директором, он туда частенько брал мальчишку. После того как старика с должности сняли, ложа стала полностью его, нашего привидения…

Я кусаю губы, жадно впитывая информацию. Образ Призрака обрастает подробностями, становясь всё более осязаемым… Хотя куда осязаемее, после того как он засунул свой член мне в глотку? И тем не менее раньше даже его родители были мне неизвестны, как и то, что он делает в театре. Теперь, благодаря Трюггви, всё проясняется.

– Он вообще никого не трогает обычно. Ну так, выразит недовольство, мелкую пакость сделает какую. Вон, Волберт, когда на должность пришёл, привидение наше ледяной водой его окатило. Ведро оставил над дверью в кабинет. Неприятная мелочь, а директор решил, что это кто-то из наших… А так он мальчик спокойный. Кошечку вот приветил. Хорошенькая такая, застряла в трубе, как туда залезла, непонятно… Я и так и эдак, никак, ну он хоть пришёл, помог… Мне сначала всучил, мол, девай куда хочешь. Но кошка эта любопытная зараза, дикая такая, сбежала сразу. Ну и, видно, к нему. По сей день за ним бродит.

Я молчу, боясь спугнуть поток откровений. Выходит, Трюггви не просто подозревала о Призраке, она знала его и даже общалась. И ни словом не обмолвилась о таком! Впрочем, вероятно, в ней всё это время говорила некая привязанность к тому, кого она видела ещё ребёнком. А может, Призрак запугал её…

– А твоя сестра… Она только зашла, я тут же вспомнила Милдред, его мать… Они так похожи! Внешне, по крайней мере… Ковентина не такая стервозная, как та, но таланта обеим не занимать, да и внешне, как родственницы. Обе блондинки и…

Трюггви замирает, втянув голову, я тоже застываю на месте и вслушиваюсь в звук, доносящийся из фойе на первом этаже. Протяжный скрежет сменяется секундной тишиной, которая взрывается грохотом. Он сплетается со звоном, словно стекло разбивается на тысячи осколков.

Не сговариваясь, мы с Трюггви выглядываем наружу, прислушиваясь к молчанию стен. Я больше ничего не слышу, будто оглохла, однако это, конечно, не так. Ещё несколько секунд спустя раздаются взволнованные голоса и торопливые шаги.

Что бы ни случилось, источником точно было фойе. Я спешу туда и цепенею в дверном проёме, не решаясь идти дальше. У моих ног мелкие осколки хрусталя, а в центре помещения валяется большая люстра. Тросы, державшие её, теперь торчат из зияющей дыры в потолке. Вероятно, это они первыми издали тот странный звук, когда лопались один за другим… Но разве могли тросы оборваться сами по себе? Или им кто-то помог?..

К месту «крушения» прибывает всё больше любопытствующих. Работники театра показываются с разных сторон и шепчутся. Они шелестят, как пожухлая листва, а я оборачиваюсь к госпоже Трюггви, стоящей чуть поодаль. Лицо её бледнее мела, оно застыло неподвижной маской, глаза почти не моргают, а в них плещется страх.

Отныне главная гардеробщица, повидавшая многое на своём веку и хранившая множество тайн театра, навсегда замолчит о главном секрете – о Призраке. Я знаю это, вижу в её вытянутой струной фигуре, в едва заметно дрожащих плечах… Она наверняка считает, что это предупреждение от Призрака, и у меня нет оснований не доверять её чутью.

***

Переполошённых работников разогнал прибывший директор, Трюггви тоже о чём-то поговорила с ним, а после покинула театр. На её место за стойкой гардеробной вновь стал знакомый юноша. Тина вместе с остальными артистами и танцорам шушукалась о произошедшем перед репетицией, которую, естественно, никто не стал отменять из-за рухнувшей люстры.

Я же не могла сказать, что случившееся напугало меня, хотя на огромную люстру в главном зале теперь косилась с ещё большим опасением. Становилось всё яснее, как действует Призрак – театрально. В духе места, где, судя по всему, и рос. Он знает это здание лучше любого служащего здесь, понимает, как скрыться и в курсе всех скелетов, спрятанных за кулисами.

Я останавливаюсь напротив одного из портретов, хранящихся в музее театра. Музеем считается несколько небольших комнат на третьем этаже, где собраны знаковые афиши, картины и изображения с мфиза, а также старые костюмы и некоторые другие вещи. Меня пустили сюда без лишних вопросов и без сопровождения. Так что я брожу, тут ища имя «Милдред». Имя, принадлежавшее матери Призрака…

– Нала, – бормочу я, рассматривая портрет женщины.

Типаж и правда похож на типаж моей сестры: миловидное лицо с пухлыми губами, голубые глаза и золотистые волосы. Мазки художника наверняка смягчили черты Милдред, делая её ещё более идеальным, походящей на куклу. Однако, чего не отнимешь у творца полотна, так это таланта передать характер. Веки блондинки немного прикрыты, делая её более хищной, подбородок чуть вздёрнут, и кажется, что она смотрит горделиво, словно ты… низшее существо.

– Милдред Кох, – вслух читаю я напечатанную подпись.

– Заинтересовались историей театра? – внезапно спрашивает мужской голос со спины.

Не вздрагиваю я только потому, что сразу удаётся понять, кто нарушитель покоя – всего лишь директор.

– Да, господин Волберт, вот, любуюсь портретом, – небрежно взмахиваю я рукой, указывая на тот.

– О, госпожа Милдред… Жаль её, жаль…

– Почему жаль? – удивлённо уточняю я, наконец поворачиваясь к директору.

Он, как обычно, вытирает пот с лица своим платком. Воротник рубашки расстёгнут, слышится отдышка.

– Судьба, знаете ли, тяжкая, а смерть и того хуже… Вот думаю всё фамилию ей девичью вернуть на подписях, да указаний не было. Так и пишем «Кох», а не «Ньюманн»…

– А зачем возвращать-то? – удивляюсь я, следя, как Волберт проходит к окну и распахивает его, а затем опускается на стул рядом с ним.

– Так господин Кох-то её и зарезал! – без обиняков заявляет директор. – От ревности, как утверждали сплетники. А точно только предкам ведомо, что ему там в голову пришло. Отто был человеком специфического характера, вспыльчивый, но талантливый… В этом театре служил долгое время режиссёром-постановщиком.

– Вы знали чету Кохов?

– Застал по молодости ещё, перед отъездом, они тогда не узаконили даже отношения. Но мы никогда особенно не общались, однако ж слухи и до меня дошли. Всё равно жалко загубленную жизнь несчастной Милдред… Но мне нравится думать, что она, как и все артисты прошлого, живёт тут, в великой памяти нашего театра. Может, умру я, и обо мне останется что-то в этом замечательном месте…

– Вы ещё и будете жить в сердцах своих работников, уверена, они вас очень ценят, – мягко улыбаюсь я. Волберт не может не располагать к себе, он выглядит как пухлый добряк и явно заботится о театре.

– Ох, надеюсь… Но тяжко мне одному справляться, мне бы помощницу построже, – директор хитро поглядывает на меня.

– Намекаете, что я бы справилась? – Губы расползаются в усмешке.

– Как можно намекать даме? Прямо говорю, дорогая Юночка! Хваткая вы очень, да и пошустрее меня будете.

– Ну на третий этаж мы с вами оба взобрались, значит, и вы весьма шустрый. – Тут даже не лгу. Волберт иногда показывает чудеса атлетики, даром что с лишним весом.

– Полноте, Юночка, что у меня зеркала нет, в котором морда моя не помещается? Сюда хожу по старой памяти… Да и не ищут меня тут, хоть в покое посидеть…

– Не бывает толстых людей, бывают узкие зеркала.

Волберт негромко смеётся, но кивает:

– Ваша правда.

Я всё же прощаюсь с директором, давая ему побыть в тишине. Он и так помогает мне кучей информации, хоть и сам того не знает. А тут ещё и работу предложил… Наверняка Тина надоумила! И, может, не будь тут Призрака, я бы и согласилась. Всё ещё смогла бы присматривать за сестрой и при этом наконец стать более самостоятельной… Но цена этому – ежедневные столкновения с Призраком, который не уйдёт отсюда так просто. Если, конечно, у меня не получится его разоблачить и заставить сбежать…

***

День выдался насыщенным, вернувшись вечером, я кропотливо записала новую информацию, а затем легла в кровать. Сознание отключилось почти сразу, едва голова коснулась подушки, но теперь выплывает из сладких грёз в реальность.

Реальность, в которой мои руки были подняты… Рефлекторно пытаюсь занять более удобное положение и тяну их вниз, но тут же чувствую давящую боль в запястьях, словно…

Кто-то связал их!

Глаза мгновенно распахиваются, дымка сна испаряется, и я судорожно дёргаюсь, понимая, что ноги прижаты друг другу и надёжно оплетены. Движения сильно ограничены, максимум, что возможно – перевернуться набок, но не более. Верёвка, стянувшая руки, намотана на изголовье кровати, а та, что на щиколотках зафиксирована где-то ниже.

Взгляд мечется по полумраку комнаты, пока не замечает уплотнение теней сбоку от кровати. Во мраке разгораются чужие иссиня-фиолетовые глаза, а низкий безупречно красивый голос вкрадчиво спрашивает:

– Скучала по мне, Дикарка?