К окраинам Варшавы дивизион Северцева вышел на пятый день после того, как первые донесения принесли весть, что город поднялся.

Весть эта дошла до Северцева ещё в дороге, коротким, скупым сообщением по цепи от передовых частей: восстание в столице, немец давит его всей силой, что успел стянуть, и потому, что бы ни говорилось в приказах о темпе и осторожности, весь фронт на этом участке шёл теперь не просто вперёд, а вперёд из последних сил, не считаясь ни с усталостью людей, ни с износом техники.

— Успеем, товарищ капитан? — спросил Кузьменко, когда дивизион, обгоняя тыловые колонны, проталкивался по забитой войсками дороге к городу.

— Не знаю, — сказал Северцев честно. — Немец тоже не дурак, понимает, что мы спешим, и торопится сам, задавить, покуда мы не дошли. Вопрос теперь не в том, возьмём мы город или нет, — возьмём, тут двух мнений быть не может, — вопрос в том, что от него и от тех, кто в нём поднялся, останется к тому часу, когда мы войдём.

Он гнал дивизион вперёд с той же жёсткой методичностью, с какой месяц назад держал позиционную оборону на укреплённом рубеже, только теперь вся эта методичность была развёрнута в другую сторону: не на удержание, а на скорость, и Северцев впервые за войну ловил себя на том, что торопит собственных людей резче, чем позволял себе прежде, потому что знал: там, впереди, каждый лишний час промедления считается не вёрстами, а жизнями.

Первые уличные бои начались на подступах к восточным кварталам, где немец, отступая от фронта, одновременно вёл бой и с наступающими советскими частями, и с восставшими у себя за спиной, зажатый меж двух огней в буквальном, а не переносном смысле. Северцев, чьи гаубицы были плохо приспособлены для стрельбы в тесноте городских кварталов, где каждый дом мог оказаться и своим наблюдательным пунктом, и вражеским укреплением, переучивал дивизион на ходу, деля орудия на мелкие группы, что двигались непосредственно за штурмующей пехотой, били прямой наводкой по отдельным огневым точкам, по забаррикадированным подъездам, по пулемётным гнёздам в оконных проёмах.

— Это, товарищ капитан, не та война, для которой нас учили, — сказал Кузьменко, когда одно из орудий, выдвинутое на перекрёсток для стрельбы по забаррикадированному зданию, едва не потеряли под фаустпатронным огнём из соседнего двора. — Тут за каждым углом либо немец, либо свои, и не всегда сразу разберёшь, кто где.

— Не та, — согласился Северцев. — Тут воюют не дивизионом, а взводом, а то и десятком человек с одним орудием. Придётся привыкать, старшина, потому что до конца города так и будет.

Три дня дивизион прогрызал восточные кварталы, теряя людей и орудия в этой незнакомой, требующей нечеловеческого напряжения городской войне.

Самым тяжёлым за эти три дня оказался бой за угловой пятиэтажный дом на пересечении двух улиц, превращённый немцем в настоящую крепость: окна забаррикадированы мешками с песком, в подвале пулемётные гнёзда, простреливающие оба переулка, а на крыше корректировщик, наводивший миномётный огонь на всякое движение внизу. Пехота дважды пыталась взять дом штурмом и дважды откатывалась, оставляя раненых на мостовой под непрерывным огнём.

— Гаубицами по жилому дому бить не с руки, товарищ капитан, — сказал Кузьменко, когда Северцева вызвали к передовой посмотреть на застрявшую атаку. — Там, поди, и жильцы ещё в подвалах прячутся, свои, не немцы.

— Знаю, что не с руки, — сказал Северцев, разглядывая дом в бинокль. — Но если оставить его так, вся улица встанет, а нам через эту улицу ещё полку идти. Бить будем не по дому целиком, а по верхним этажам, где корректировщик, и по подъезду, где пулемёт, — точечно, одним-двумя выстрелами на цель, не залпом.

Расчёт, выдвинутый на прямую наводку под прикрытием разбитого грузовика, работал почти час, выцеливая каждую точку по отдельности, пока не заставил замолчать сперва миномётного корректировщика на крыше, а потом и пулемёт в подъезде, и когда пехота наконец ворвалась внутрь, оказалось, что в подвале дома действительно прятались жильцы: десятка два измученных, оглохших от канонады людей, что вышли на свет щурясь, не веря ещё, что осада кончилась. Северцев, узнав об этом от связного, ничего не сказал, только кивнул, но про себя отметил, что расчёт его оказался верным, а верным быть в такой войне удавалось не всегда, и цена ошибки здесь считалась не только своими жизнями, но и чужими, теми, кого ты пришёл защищать.

С каждым днём линия соприкосновения смещалась всё глубже, и на исходе третьего дня, когда передовые группы Северцева вышли к набережной Вислы, произошло то, ради чего, в сущности, и был затеян весь этот стремительный, кровавый бросок через полстраны.

С противоположного, ещё не взятого немцем окончательно берега, из района, что несколько дней держался силами самих восставших, донёсся условный сигнал: вспышки света, повторяющиеся определённым порядком. И Северцев, наблюдавший за рекой в бинокль, впервые за много дней позволил себе то чувство, которое не решался называть раньше времени.

— Живы, — сказал он. — Держатся, старшина. Смотри.

Переправа под огнём заняла ещё сутки, страшные, кровавые сутки, в которых Северцев потерял больше людей, чем за всю городскую войну до того. Но к вечеру следующего дня первые группы штурмующей пехоты, а следом и часть орудий его дивизиона, переправленных на плотах и лодках под непрерывным обстрелом, соединились на западном берегу с теми, кто держал этот клочок земли своими силами вот уже которую неделю.

Человек, что вышел навстречу Северцеву из полуразрушенного здания на набережной, был немолод, с университетской, а не солдатской выправкой, но в глазах его, усталых, воспалённых от бессонных недель, было то же самое, что Северцев видел уже не раз за этот долгий поход: упрямая, выстраданная твёрдость людей, что дождались своего часа и не собирались его упускать.

— Профессор Коваль, — представился он, не по-военному, но твёрдо пожав руку Северцеву. — Мы держали этот берег девять дней. Думали уже, не дождёмся.

— Дождались, — сказал Северцев, и в этом коротком слове, произнесённом хрипло, было больше, чем во всякой длинной речи, потому что оба они, встретившиеся посреди разрушенного города, знали цену этому единственному слову лучше, чем кто бы то ни было.

— Не все дождались, — сказал Коваль тихо, и Северцев, поглядев на него, понял, что за этими словами стоит счёт, который этот человек будет нести в себе до конца своих дней, так же как сам Северцев нёс в себе счёт своих потерь за весь этот долгий, страшный путь от старой границы до этого разрушенного берега.

Они не стали продолжать разговор о цене: оба понимали, что для такого разговора ещё будет время, а сейчас было дело. И Коваль, оправившись, коротко доложил обстановку: где ещё держится немец, где расставлены его последние узлы сопротивления, какие дома заминированы, какие улицы простреливаются насквозь. Северцев слушал, сверяя с картой, и удивлялся про себя точности этих сведений, что могли быть добыты только долгим, кропотливым наблюдением людей, знавших свой город лучше всякой немецкой оккупационной администрации.

Последние дни боёв за город были, пожалуй, самыми тяжёлыми за весь этот долгий путь. Немец, зажатый с двух сторон, дрался с отчаянием людей, которым уже нечего терять, и Северцев, ведя свой поредевший дивизион от квартала к кварталу вместе с уцелевшими группами варшавского подполья, что теперь дрались бок о бок с регулярными частями, не раз ловил себя на мысли, что не помнит за всю войну боёв тяжелее этих. Но с каждым отбитым кварталом, с каждым сожжённым немецким узлом сопротивления город становился всё более их, всё менее вражеским, и это чувство, медленное, выстраданное, стоило любой усталости.

На четвёртый день после переправы пал последний крупный узел немецкой обороны в центре города, и к вечеру того же дня Северцев, стоя на разбитой снарядами площади среди развалин, каких он навидался уже немало за эту войну, но ни разу ещё в таком масштабе, впервые за все эти долгие дни городских боёв позволил себе остановиться и просто стоять, ничего не делая, слушая, как затихает вдалеке последняя, уже не такая частая стрельба.

— Взяли, — сказал Кузьменко, подошедший и вставший рядом. — Взяли город, товарищ капитан.

— Взяли, — сказал Северцев. — Дорого взяли, старшина. Дороже всего, что было до этого.

Он поглядел на площадь, на разбитые дома вокруг, на редких уже, но появляющихся из подвалов и укрытий жителей, что выходили посмотреть на то, чем кончилась эта долгая, страшная осада их города. И представил: где-то там, далеко на востоке, в Москве, наверное, уже читают донесение о взятии Варшавы, и что для тех, кто это донесение прочтёт, город этот останется строчкой в сводке, названием на карте. А для него, Северцева, и для всех, кто прошёл этот путь вместе с ним, и для тех, кто держал этот город изнутри все эти недели, он навсегда останется чем-то другим, тем, что не умещается ни в какую сводку.

— Что дальше, товарищ капитан? — спросил Кузьменко.

— Дальше на запад, — сказал Северцев. — Немец от нас теперь никуда не денется, старшина, но и мы от него никуда не денемся, покуда не дойдём до конца. А конец этот, чувствую, ещё не близко.

Он в последний раз оглядел разбитую площадь, освобождённую ценой, которую ещё предстояло по-настоящему осознать, и отдал команду дивизиону готовиться к дальнейшему маршу, потому что война, взявшая этот город такой дорогой ценой, продолжалась дальше, к границам, что лежали ещё западнее, к тому, ради чего, в конечном счёте, и был затеян весь этот долгий, кровавый путь от старой границы через всю Польшу.