Профессор Ежи Коваль, до войны читавший историю в университете, а теперь пять лет носивший в подполье кличку Ворон, стоял на чердаке дома на Маршалковской и слушал, как далеко на востоке, за Вислой, глухо ворочается канонада. И в этом звуке, доносившемся уже третий день подряд, было и то, ради чего он прожил эти пять лет, и то, чего он теперь боялся больше, чем боялся немца все эти годы.

Он был не Юзеф с его мостом и не Родович с его станцией: про них Ворон слышал по цепочке, обрывками, как слышат в подполье о победах в других концах страны. Он отвечал не за городок, а за целый город, за самую столицу, и от того, что он сделает или не сделает в эти дни, зависело не полтора десятка жизней, а, может статься, судьба всей Варшавы, целой, ещё не разрушенной войной так, как разрушены были уже сотни других городов на этой земле.

— Канонада третий день не смолкает, — сказал ему заместитель, молодой инженер по кличке Сокол, поднявшийся на чердак вслед за ним. — Наши разведчики докладывают: немец начал стягивать тылы, эвакуирует штабы, жжёт архивы в комендатуре. Люди в городе это видят, паныч, весь город видит. Ждут не дождутся команды.

— Знаю, что ждут, — сказал Коваль, не отрываясь от щели в кровле, откуда просматривалась дальняя дымка над восточным берегом реки. — В том и беда наша, Сокол, что весь город ждёт, а мы с тобой не знаем главного: сколько до фронта вёрст на самом деле и сколько дней ему до нас идти. Слухи есть, а точного счёта нет.

— По моим прикидкам, вёрст сорок, может, пятьдесят, — сказал Сокол. — Судя по тому, как далеко слышна канонада и как быстро она приближалась эти дни.

— Пятьдесят вёрст, — повторил Коваль. — Это, если по-хорошему, три дня хода для наступающей армии. А если немец упрётся, недели полторы, а то и две. И вот в эти-то полторы недели вся штука. Ты помнишь, что случилось в том городке на западе месяц назад? Про который нам рассказывали?

Сокол помрачнел.

— Помню. Одиннадцать на площади.

— Вот и я помню, — сказал Коваль. — И не хочу, чтобы вместо одиннадцати в Варшаве оказалось одиннадцать тысяч. Потому и медлю, хотя вся душа велит поднимать город немедля, сейчас же, пока канонада ещё ближе слышна с каждым днём.

Он спустился с чердака в тесную, пропахшую пылью и старой бумагой квартиру, служившую штабом всему варшавскому подполью вот уже второй год, и там, за столом, заваленным картами города и донесениями от десятков явок, собрал в тот вечер тех немногих командиров районных групп, кого мог собрать без риска для всего дела разом.

— Товарищи, — сказал он, когда все расселись в тесной комнате при свете единственной, тщательно занавешенной лампы, — фронт близко, это все вы знаете и без меня. Вопрос один, и я не буду от него уходить: поднимаемся сейчас или ждём более верного знака?

— Сколько ещё ждать? — спросил один из командиров, немолодой человек с изуродованной шрамом щекой, тот, кого в подполье звали Кузнецом за довоенное ремесло. — Люди в городе уже неделю как чуют скорое освобождение, оружие из тайников достают, боятся не успеть. Если мы будем тянуть, поднимутся сами, стихийно, без нашего плана, и тогда будет хуже, чем если поднимемся организованно сейчас.

— А если поднимемся сейчас, а фронт застрянет, как застрял он под тем самым городком месяц назад? — возразил другой командир, помоложе, из тех, кого Коваль ценил именно за холодную голову в горячие минуты. — Тут не городок в тридцать тысяч жителей, тут столица, миллион с лишним человек. Если немец, как обещал в приказах, будет давить всей яростью, а фронт не подоспеет вовремя, — сколько жизней мы положим не за победу, а за одну лишь нашу спешку?

Коваль слушал этот спор, тот же самый, в сущности, спор, что вёлся, наверное, во всех подпольных штабах на этой земле все эти недели, и понимал: ответственность его в эту минуту тяжелее, чем была у любого из тех, о ком он слышал по цепочке: не полтора десятка людей на кону, а сотни тысяч, и ошибиться в такую минуту значило ошибиться не в частности, а в судьбе целого народа.

— Вот что я решил, — сказал он наконец, и в комнате стало тихо. — Ждём ещё три дня. Три, не больше. За это время наши разведчики должны добыть точные сведения: где фронт на самом деле, какими темпами идёт, есть ли у наступающих сведения о нашем существовании и о нашем плане. Если через три дня будет ясно, что фронт рядом, на расстоянии дневного, много двухдневного перехода, — поднимаемся все разом, по всему городу, единым ударом, чтобы немец не успел сосредоточиться против одного района, распыляясь на десяток. Если фронт застрянет — ждём дальше, чего бы это ни стоило нашему собственному терпению.

— А если люди не выдержат и поднимутся раньше нашего срока? — спросил Кузнец.

— Тогда мы будем действовать по обстоятельствам, — сказал Коваль жёстко. — Но я прошу, я требую от каждого из вас: держите свои районы, гасите стихийность, где можете погасить, объясняйте людям, что три дня — не вечность, что мы считаем не от страха, а от разума. Мы не хотим второго городка на тридцать тысяч жителей, мы хотим Варшаву, целую и свободную, а не Варшаву, залитую кровью зазря.

Три дня прошли в том особом, вибрирующем напряжении, какое бывает в городе, где сотни тысяч людей знают, не сговариваясь, что впереди решающие часы, но не знают точно, какие именно. Канонада приближалась, это чувствовали уже все, не только те немногие, кто читал сводки разведки, и с каждым часом становилось всё труднее удерживать город от того, чтобы он не поднялся сам, стихийно, одним нетерпеливым вздохом миллиона людей, уставших ждать.

На исходе третьего дня разведка принесла то, чего Коваль ждал и боялся одновременно: фронт действительно был близко, немецкая оборона на подступах к городу дрогнула, отступающие части шли через окраины в беспорядке. Но вместе с этой хорошей вестью пришла и другая, куда более тревожная: немецкое командование в самом городе, почуяв близкую опасность, начало спешно стягивать в Варшаву войска для внутренней охраны, целые полицейские и карательные части, что до того стояли в резерве по всей округе.

— Они готовятся давить нас изнутри, покуда фронт снаружи, — сказал Сокол, выслушав донесение. — Понимают, что город может подняться, и хотят задавить это раньше, чем мы успеем.

Коваль стоял над картой города, испещрённой пометками районов, явок, тайных складов оружия, и понимал, что решение, которое он откладывал три дня, откладывать дальше уже нельзя: если ждать ещё, немец успеет стянуть достаточно сил, чтобы задавить восстание в зародыше, не дожидаясь никакого фронта; если поднять город сейчас, придётся драться и с этими свежими карательными частями, и с обычным гарнизоном разом, в самые тяжёлые, может быть, часы всей его жизни.

— Поднимаем, — сказал он. — Завтра на рассвете, по всему городу разом, как и планировали. Сокол, передай сигнал по всем районам сегодня же ночью. Кузнец, твой участок первым берёт мосты через Вислу, это важнее всего остального, потому что если фронт подойдёт, а мосты будут в немецких руках или взорваны, — вся наша жертва окажется наполовину напрасной.

— Сколько до фронта, по последним данным? — спросил Кузнец.

— По последним — три дня хода, может, четыре, если немец соберёт хоть какое-то сопротивление на подступах, — сказал Коваль. — Мы поднимаемся сейчас не оттого, что фронт уже у ворот. Ждать дальше значит подставить город под удар, от которого нас уже никто не спасёт, ни фронт, ни мы сами.

Он обвёл взглядом собравшихся, и в этом взгляде было то же самое тяжёлое, взрослое понимание цены, какое он нёс в себе все эти три дня раздумий.

— Мы не знаем наверняка, успеют они или нет, — сказал он тихо. — Мы можем только сделать всё, что в наших силах, чтобы город продержался до их прихода, и надеяться, что там, за Вислой, знают о нас так же, как мы знаем о них, и торопятся так же, как торопились бы мы на их месте.

Ночь прошла в передаче сигналов по цепочкам, в последней раздаче оружия из тайников, в тихих, страшных прощаниях тех, кто понимал, что не все из них доживут до рассвета следующего дня. А на рассвете, когда первые выстрелы разорвали утреннюю тишину над спящим городом, Варшава поднялась вся разом, миллион человек одним движением, что копилось пять долгих лет, и Коваль, стоя у окна штабной квартиры с трофейным пистолетом в руке, слушал, как оживает вокруг него весь город, и не знал ещё, чем эти несколько дней или недель обернутся: победой, за которую он будет благодарить судьбу до конца своих дней, или новым, куда более страшным повторением того, что уже случилось однажды в тридцати верстах западнее замершего фронта.