Кранк сполз с тряпья и подошёл к медякам. Придвинул их лапой ближе к себе, потом прикрыл крылом с таким видом, будто я уже протянул руку и собираюсь его разорить.

— Настоящие сокровища не любят спешки, — произнёс он. — Они приходят постепенно. Накопление — процесс благородный.

— Сколько ты накопил за последний год?

— Достаточно, чтобы не считать вслух.

Фиска заглянул в книгу.

— Девятнадцать медных, латунная пряжка, бусина, ложка без ручки и три пуговицы разного размера.

Кранк тяжело вздохнул.

— Бухгалтерия убивает романтику.

Я записал: «Комната сокровищ: фактически без сокровищ; требуется переоценка активов и определение минимального уровня ценностей, при котором не стыдно называть помещение сокровищницей».

Кранк возмущённо посмотрел на меня.

— Стыд — это человеческое чувство.

— Верно. Но слово на двери всё равно придётся оправдывать.

— Можно повесить другую дверь.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что у нас и прежние двери гнилые.

Эта мысль явно показалась ему недостаточно величественной, и он снова улёгся на своё имущество, всем видом показывая, что беседа закончена.

Самым неприятным пунктом оставался нижний уровень.

О нём здесь говорили либо вполголоса, либо не говорили совсем. Это само по себе меня не удивляло: в любом старом хозяйстве есть место, куда никто не любит ходить. На войне таким местом обычно становился дальний амбар с просроченным зерном, телега с порохом или кабинет полковника, если отчёт задерживался на день. В подземелье это был нижний уровень.

Лестница вела вниз узким каменным горлом. Ступени были стёрты, поручень — когда-то железный — давно исчез, а на стенах виднелись следы факелов, коптивших так долго, что камень вокруг почернел до блеска. Внизу лежала тьма. Не та простая, бытовая тьма, которая исчезает от фонаря, а густая и терпеливая, как вода в глубоком колодце.

Мы остановились у входа на площадку.

Бранн, шедший сзади, опёрся на топор и посмотрел вниз с явным неодобрением.

— Здесь пахнет так, будто кто-то давно умер и с тех пор не определился, доволен ли результатом.

— Прекрасное описание, — сказал я. — Почему сюда никто не ходит?

Фиска прижал книги крепче.

— Потому что отсюда возвращаются неохотно.

— То есть всё-таки возвращаются?

— Иногда.

— И что рассказывают?

— Смотря кто. Один говорил, что видел двери, которых нет на плане. Другой утверждал, что там кто-то считает вслух. Третий вернулся без памяти, но с новым плащом.

— И это всех смутило?

— Плащ был женский, — пояснил Бранн.

Это действительно добавляло истории беспокойства.

Я поднял фонарь выше. Свет съёжился в темноте, словно сам не был уверен, что ему сюда стоит соваться.

— Сегодня вниз не идём, — сказал я. — Сначала разберём верхние уровни, укрепим свет, проверим проходы и только потом спустимся.

Бранн хмыкнул с таким видом, будто предпочёл бы как раз наоборот: сначала спуститься, там чем-нибудь стукнуть, а уже потом думать про освещение.

Я записал: «Нижний уровень — закрыт, фактическое состояние неизвестно, доступ ограничить до отдельной проверки».

Пока мы осматривали подземелье, за нами тянулась вереница работников: гоблины с ящиками инструментов, Торм с грязным полотенцем на плече, Мара со связкой ключей, крысы-разведчики, которые появлялись и исчезали так быстро, что их присутствие ощущалось скорее как шорох мысли. Они находили щели, проверяли закоулки, вынюхивали старые ходы и возвращались с видом людей, которым есть что сказать, но они подождут, пока остальные дозреют до необходимости слушать.

Один раз номер четыре принесла пуговицу.

Во второй раз — ржавый гвоздь.

В третий — кусок пергамента с надписью «не открывать».

— Откуда это? — спросил я.

Фиска взглянул и побледнел чуть заметнее обычного.

— Похоже, со старого сундука.

— Какого ещё сундука?

— Который стоит в кладовой рядом со складом. Он отмечен в ведомости как «неучтённый предмет повышенной спорности».

— Что значит «повышенной спорности»?

— Прежний бухгалтер настаивал, что его надо открыть. Прежний управляющий — что не надо. Потом они поссорились, составили два взаимно исключающих акта и оба исчезли из архива.

— Сундук с тех пор не открывали?

— Нет, — сказал Фиска и почему-то понизил голос. — Его пытались перенести, но он начал стонать.

— Сундук?

— Да.

— Это было до или после того, как вы решили его не трогать?

— Практически одновременно.

Кладовая оказалась маленькой комнатой без окон, заваленной хламом по самые косяки. Внутри было душно, сыро и пахло таким количеством старой древесины, ткани и чужих решений, что я сразу почувствовал: всё ценное отсюда давно вынесли, а всё опасное аккуратно оставили до лучших времён.

Сундук стоял у дальней стены, под обвалившейся полкой. Он был низкий, широкий, окованный железом, покрытый трещинами и слоем пыли такой толщины, что на крышке можно было бы составить отдельную карту местности. Железные полосы почернели, замок заржавел, а на передней стенке едва читались остатки выцветшей краски: круг, перечёркнутый тремя косыми линиями.

— И это никто не открывал? — спросил я.

— Никто из тех, кто потом захотел об этом рассказывать, — ответил Фиска.

Бранн уже присел рядом и постучал по крышке костяшками пальцев. Сундук ответил глухо, как старый зуб.

— Дерево крепкое, — заметил орк. — Можно топором.

— Нет, — сказал я.

— Почему все лучшие решения ты запрещаешь сразу?

— Потому что после твоих лучших решений мне придётся объяснять, почему у нас ещё и проклятие по всему этажу.

— Ты говоришь так, будто это редкость.

— Я только второй день здесь, но уже начинаю подозревать, что редкость — как раз отсутствие проклятий.

Мара подошла ближе, но так, чтобы между ней и сундуком оставалось не меньше двух шагов.

— Его, кажется, опечатывали.

— Чем? — спросил я.

— Бумагой, воском и, судя по словам прежнего управляющего, благоразумием.

Фиска вынул из кармана список.

— В документах указано, что содержимое сундука может относиться к старым имущественным обязательствам дома Кессель.

— Это можно было сообщить раньше, — заметил я.

— Тогда бы вы нервничали с утра.

— А сейчас?

— Сейчас уже после обеда, и это немного приличнее.

Я присел у сундука. Замок был мёртв, но не настолько, чтобы не укусить пальцы ржавым языком. Петли держались. Дерево, напротив, выглядело упрямым, как старая судебная тяжба.

— Вскрывать будем без топора, — сказал я. — Добр, Сив, найдите ломик, крючья и что-нибудь, чем можно поднять крышку на расстоянии. Фиска, подготовь бумагу. Если это имущество — опишем. Если документы — рассортируем. Если очередная неприятность — хотя бы зафиксируем её официально.

— Это утешает, — пробормотал Торм.

Пока несли инструменты, вокруг сундука собралась почти вся смена. Даже Кранк пришёл, заявив, что как хранитель сокровищ обязан присутствовать при вскрытии потенциальной ценности. Он устроился на перевёрнутой бочке и смотрел с тем благородным аппетитом, который маленькие драконы обычно испытывают ко всему, что может блеснуть, загореться или кого-нибудь расстроить.

Йорген тоже явился и встал у двери, прижимая к боку щит и собственный череп.

— Если это касается имущества, — сообщил он, — я хочу быть свидетелем.

— Почему?

— Потому что прошлый раз без свидетелей мой череп превратили в письменную принадлежность.

Это было трудно оспорить.

Добр принёс ломик, Сив — клещи, Мара — длинный шест, на который по моей просьбе прикрепили крюк. Бранн всем этим пренебрёг и остался при топоре с видом человека, вынужденного наблюдать за тем, как другие пытаются открыть дверь чайной ложкой, хотя у него в руках есть достойное решение.

— Начинаем, — сказал я.

Мы сбили остатки печати, поддели ржавый замок, расшатали железную скобу. Всё это сопровождалось таким количеством скрипа, что в какой-то момент показалось: сундук не открывают, а будят. Крышка поддалась не сразу. Когда наконец между ней и краем ящика образовалась щель, оттуда дохнуло холодом — сухим, старым и бумажным, как из давно забытой могилы делопроизводства.

— Отойдите, — сказал я.

Все послушались, кроме Бранна. Он просто шагнул чуть вбок, видимо считая это достаточной уступкой осторожности.

Крышку подняли крюком.

Внутри не было золота. Не было оружия, драгоценностей, тайных карт, редких зелий или хотя бы приличной бутылки вина, которую так любят прятать покойные владельцы в плохих романах.

Внутри лежали бумаги.

Свёртки, перевязанные почерневшими лентами. Книги. Потрескавшиеся тетради. Пачки писем. Сверху — небольшой ларец без замка, а под ним — плоский каменный диск, исписанный по краю очень мелкими знаками.

На секунду стало тихо.

Потом из сундука вылетело проклятие.

Иначе я это назвать не могу.

Сначала воздух над бумагами задрожал, будто над горячим металлом. Потом из глубины ящика поднялся серый дымок, тонкий, как чернильная линия. Он закрутился, сгустился и вытянулся вверх. У него не было лица — только намёк на него, подобие рта и два провала там, где должно быть всё остальное. Дым держался в форме из чистого упрямства и старой обиды.

Когда он заговорил, голос прозвучал не громко, но так, что каждый услышал его отдельно, словно слова произнесли прямо у самого уха:

— ВЕРНИТЕ ДОЛГ.

Кранк подпрыгнул на бочке и съехал с неё хвостом вперёд. Торм перекрестился половником. Мара выронила ключи. Добр присел, Сив машинально выставил перед собой ломик, а Бранн, к моему искреннему восхищению, лишь крепче взялся за топор и с интересом наклонил голову, будто перед ним наконец показали достойную проблему.

Дымное лицо повернулось ко мне.

— ВЕРНИТЕ ДОЛГ, — повторило оно уже отчётливее. — СРОК ИСТЁК. ПЕНИ НАЧИСЛЕНЫ. ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПОДТВЕРЖДЕНЫ ПЕЧАТЬЮ.

Я почувствовал, как рядом тихо застонал Фиска.

— Что? — спросил я, не отрывая взгляда от дыма.

— Я думаю, — прошептал он с глубокой бухгалтерской скорбью, — это не просто проклятие.

— А что?

Фиска сглотнул.

— Это, кажется, официальное напоминание о задолженности.

Дым сгустился ещё сильнее. По воздуху пошли бледные знаки — цифры, символы, фрагменты старых печатей. Они кружились над сундуком, как очень деловые духи, которых оторвали от многолетней работы.

— ВЕРНИТЕ ДОЛГ, — произнесло оно в третий раз, и теперь я с ужасом услышал в этом голосе интонацию, знакомую мне по канцеляриям, налоговым палатам и армейским проверкам. — НЕУПЛАТА НЕ ОСВОБОЖДАЕТ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ. ПРОСРОЧКА ПОДЛЕЖИТ ВЗЫСКАНИЮ. НАСЛЕДНИК ПРИЗНАЁТСЯ СТОРОНОЙ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА.

У меня под лопатками неприятно похолодело.

— Фиска, — сказал я очень тихо. — Скажи мне, что это не относится ко мне лично.

Гоблин не ответил сразу. Он лихорадочно листал книгу, потом вторую, потом полез за третьей, которую, как выяснилось, всё это время держал под плащом.

— Относится, — произнёс он наконец с тем видом, с каким лекарь сообщает пациенту, что жар — это ещё не самая большая его беда. — Но, возможно, не полностью.

— Что значит «не полностью»?

— Возможно, сначала к подземелью. Потом к вам. Либо одновременно. Формулировка может быть шире, чем хотелось бы.

Дымное напоминание медленно повернулось к остальным.

— ПРИСУТСТВУЮЩИЕ ОБЯЗАНЫ СОДЕЙСТВОВАТЬ ВЗЫСКАНИЮ.

— Нет уж, — сказал Бранн и впервые за всё время не предложил использовать топор. — Это ваши человеческие дела. Я тут по найму.

Йорген поднял палец вместе с черепом.

— Прошу отметить, что мои требования о компенсации имеют отдельную правовую природу и не должны смешиваться с общими обязательствами.

— Запишу, — хрипло отозвался Фиска, уже открывая новую страницу.

Я смотрел на дым, на старый сундук, на работников, столпившихся в кладовой, и на список в своей руке, где ещё утром значились протечки, двери и освещение.

Теперь к ним добавилось кое-что новое.

Не просто старые долги.

Проклятие, которое само о них напоминало.

***

К полудню я успел сделать три важных вывода.

Во-первых, любое подземелье — даже самое запущенное, бедное и неудачно унаследованное — всё равно умудряется скрывать от владельца больше, чем показывать.

Во-вторых, старые долги обладают неприятным свойством оживать в самый неподходящий момент и делать это с голосом, от которого у любого честного человека возникает желание немедленно составить завещание.

И в-третьих, если с утра в хозяйстве вдруг становится тихо, значит, где-то уже едет чиновник.

Последняя мысль пришла ко мне не как озарение, а как опыт. В армии тишина перед приездом проверяющего наступала особенная: разговоры делались короче, виноватые лица — честнее, а те, кто вчера клялся, что всё под контролем, внезапно вспоминали о срочных делах на другом конце лагеря. Здесь тишина была другой, подземельной. Она ползла по коридорам не сверху вниз, а из входа вглубь, словно прохлада перед дождём. Даже цепи у стен перестали звякать без причины, а крысы-разведчики, обычно шнырявшие по щелям с деловитостью мелких контрабандистов, вдруг попрятались и наблюдали уже не изнутри стен, а как будто сквозь них.

Я в это время пытался понять, можно ли считать официальным напоминанием о долге то серое дымное недоразумение, которое утром вылетело из сундука и трижды потребовало вернуть обязательства, пеню и, кажется, уважение к старым печатям. Фиска настаивал, что пока не будет полного изучения документов, паниковать рано. По тону его голоса было понятно: сам он начал паниковать ещё на слове «печать», но как профессионал считал необходимым соблюдать правильную последовательность.

Мы сидели в бывшем кабинете управляющего.

На столе лежали бумаги из сундука: свитки, ведомости, долговые акты, письма, расписки, какие-то книги, прошитые шнурами, и один очень тонкий, очень старый лист, на котором ровным и безжалостным почерком было выведено, что дом Кессель обязуется выплатить некую сумму по соглашению с «нижним владельцем» в обмен на предоставление исключительного права пользования подземным объектом. Подпись была неразборчивой. Печать — чёрной. Само выражение «нижний владелец» мне не нравилось уже тем, что не предполагало ничего хорошего.

Фиска раскладывал бумаги стопками.

Одна стопка называлась «налоги».

Вторая — «спорные обязательства».

Третья — «опасно читать без свидетелей».

Четвёртая была помечена так: «возможно, проклято, но красиво написано».

— Я хочу понять, — сказал я, потирая переносицу, — это всё вообще можно выплатить?

— Теоретически — да, — ответил Фиска.

— А практически?

— Практически для этого нужно либо много денег, либо чудо, либо чрезвычайно глупый родственник с наследством.

— У меня нет ни первого, ни второго, ни третьего.

— Тогда будем работать с тем, что имеется.

— И что у нас имеется?

Фиска посмотрел в книгу, потом на стол, потом в сторону двери, будто там могла внезапно появиться дополнительная статья доходов.

— У нас есть подземелье, персонал, крысы, несколько неисправных ловушек, один маленький дракон, право хозяйственного пользования и право быть обязанными.

— Последнее я уже заметил.

Фиска кивнул. Для него обязанность, по-видимому, была не трагедией, а климатом.

В этот момент снаружи донёсся звон.

Не колокол, потому что язык у колокола давно исчез, и не удар металла о металл. Скорее короткий, сухой, уверенный звук хорошего дорожного молоточка по камню. Затем раздалось фырканье лошади, чей-то голос, и почти сразу за этим — такой отчётливый кашель, каким люди обычно обозначают не слабость здоровья, а присутствие должности.

Фиска замер.

— Это кто-то официальный, — сказал он.

— Почему ты так решил?

— Потому что никто неофициальный не кашляет с таким чувством превосходства.

Мы вышли к входу.

Во дворе перед аркой стояла лёгкая дорожная повозка. Не роскошная, но добротная, из тех, что создаются для людей, уверенных в праве приезжать туда, где их не ждут. На борту был нарисован знак Гильдии героев: меч, положенный на раскрытую книгу, а над ними — маленькая корона, подчёркивавшая, что бумага здесь не менее опасна, чем сталь.

Лошадь при повозке была серая, коротконогая, с терпеливой мордой существа, давно примирившегося с тем, что возит только чиновников и потому часто стоит рядом с неприятностями.

Из повозки выбирался господин.

— Вот зараза… — только и вырвалось у меня