Утро в подземелье начиналось не с солнца.

Солнце здесь, по вполне очевидным причинам, не водилось, а его отсутствие чувствовалось острее, чем любой сквозняк. Вместо рассвета приходили звуки: сначала где-то далеко, в толще камня, начинала ворочаться вода; потом в коридорах просыпались цепи, доски, старые петли и те механизмы, которые за долгие годы так и не решили, служат они ещё делу или уже только привычке. Чуть позже раздавались шаги, кашель, звон посуды, ругань, чей-то вскрик, ответный крик «я не трогал этот рычаг» и, наконец, густой удар из мастерской, означавший, что Бранн уже встал и мир снова обязан считаться с его существованием.

Я проснулся в комнате прежнего управляющего, которая с вечера казалась тесной, а утром — просто враждебной. Ночью откуда-то из-за стены доносился тихий шёпот. Не слова, а именно шёпот — как будто камень вспоминал разговоры, подслушанные за сотню лет, и теперь перебирал их наугад. На войне мне доводилось спать в телегах, под ними, на мешках с овсом, в мокрой палатке и один раз — стоя, прислонившись к бочке с солониной. Поэтому бессонная ночь меня не удивила. Меня удивило то, что подземелье умело храпеть. В какой-то час из вентиляции донёсся такой басовитый, с присвистом раскат, что я всерьёз решил: один из этажей переворачивается на другой бок.

Фиска, разумеется, уже бодрствовал. Он встретил меня в коридоре с двумя книгами под мышкой, третьей под локтем и выражением лица, с каким честные люди обычно идут на похороны, если покойный оставил после себя много неясных бумаг.

— Я составил предварительный перечень объектов для осмотра, — сообщил он, едва я показался в дверях. — Он не полный, но уже неприятный.

— Хорошее начало дня, — сказал я. — Веди.

— Я и так веду, — с достоинством ответил гоблин и, постучав ногтем по верхней книге, добавил: — Если что-то на нас упадёт, прошу заметить, я предупреждал.

Инвентаризация — слово скучное и полезное. В нём нет ни доблести, ни красоты, ни того блеска, который так любят люди, никогда не составлявшие опись имущества после пожара. Зато в нём есть порядок, а порядок — единственное, что может удержать разваливающееся хозяйство от окончательного перехода в разряд руин с дурной репутацией.

Я взял доску для записей, перо, кусок угля на случай, если чернила опять замёрзнут или исчезнут, и отправился смотреть то, за что теперь отвечал своим именем.

Первым делом мы поднялись к главному входу.

Над аркой, где вчера виднелись лишь потемневшие буквы, ночью, как оказалось, обвалился ещё один кусок камня. Теперь надпись «Подземелье Чёрного Клыка» превратилась в нечто среднее между угрозой и икотой. Буквы осыпались неравномерно, и казалось, будто здание пытается представиться, но не вполне уверено в собственной фамилии.

У входа уже стоял Бранн. Он рассматривал дверные створки с тем суровым интересом, с каким кузнец смотрит на плохо выкованный меч: не без отвращения, но и с определённым профессиональным удовольствием. В руках у него был топор. Не обычный плотницкий, а тяжёлый, широколезвийный инструмент, который одинаково хорошо подходил для колки брёвен, вышибания ворот и убеждения спорщиков в том, что спор завершён.

— Доброе утро, — сказал я.

— Смотря для кого, — заметил Бранн. — Двери сгнили.

Он произнёс это с уважением. Хороший мастер всегда умеет оценить качественную работу времени.

Я подошёл ближе. Дерево действительно было в жалком состоянии: нижние доски почернели от сырости, железные полосы проржавели, из щелей рос мох, а один угол выглядел так, будто его долго и терпеливо обгладывало нечто зубастое, но без особой срочности. Петли держались на каменной кладке прочнее, чем на самих створках.

— Их надо менять, — сказал я.

— Можно и не менять, — возразил Бранн. — Можно снять.

— И поставить новые.

— Нет. Просто снять. Без дверей будет проще.

— Кому именно?

— Всем, кто в них врезается.

— В подземелье должен быть вход, который закрывается.

Бранн посмотрел на створки и слегка качнул топором, как человек, привыкший выражать мысль не столько словами, сколько их естественным продолжением.

— Если срубить вот здесь, они рухнут сами. Потом можно будет срубить вот эту перекладину. А если пойдём глубже, я покажу ещё несколько мест, где можно решить вопросы так же.

Я очень живо представил, как после часа такого ремонта мы остаёмся без дверей, без арки, без половины фасада и с очень выразительным объяснением для налогового сборщика.

— Бранн, — сказал я как можно спокойнее, — ты не трогаешь ничего, что держит потолок, стены или вообще весь этот склон холма от внезапной перемены формы.

— Я бы трогал осторожно.

— Нет.

— Даже если совсем аккуратно?

— Особенно если аккуратно. В твоём исполнении это звучит как угроза.

Орк вздохнул так глубоко, что ближайшая пыль дрогнула на камне.

— Плохое хозяйство всегда боится хорошего топора.

— Хорошее хозяйство сначала выясняет, что именно этот топор собирается снести.

— Я бы не снёс ничего лишнего.

— Меня беспокоит именно слово «лишнего».

Он помолчал, потом ткнул обухом в нижний край двери.

— Тогда запиши: двери гнилые, работать не хотят, выглядят оскорбительно.

Я записал: «Главные ворота: прогнившие створки, требуется замена. До замены — укрепить петли и проверить кладку арки».

— Можно было короче, — заметил Бранн.

— Знаю. Но потом это будут читать люди, которым захочется понять, почему я не разрешил тебе срубить вход в подземелье.

— И что ты им скажешь?

— Правду. Что дорожу стенами.

От входа мы пошли по верхнему коридору. Почти сразу же начались капли.

Сначала одна — лениво упавшая мне на плечо, тяжёлая и холодная. Потом вторая. Дальше я заметил, что весь потолок покрыт тёмными пятнами, словно камень давно и без особого успеха пытался вылечиться от сырости. Где-то капало размеренно, по счёту, словно невидимый чиновник отмерял воду по расписанию. Где-то текло струйкой. В одном месте с балки свисала настоящая борода из мха, и с неё вода падала с такой сосредоточенностью, будто считала своим долгом проточить путь до самого сердца земли.

Под этой бородой стояло ведро.

Не новое, не чистое, но удивительно уверенное в своей важности. Ведро было переполнено, вода давно переливалась через край и, судя по натёкам, делала это уже не первый день.

— Почему его не вылили? — спросил я.

Фиска заглянул в книгу.

— Потому что это контрольная ёмкость.

— Для чего?

— Мы измеряем скорость протечки.

— И каковы результаты?

— Неблагоприятные.

— Я и без ведра это вижу.

— Но без ведра было бы труднее доказать серьёзность проблемы.

Капля упала ему на нос. Фиска не моргнул. Видимо, бухгалтерия приучает к стойкости лучше военной службы.

Я обошёл помещение, ощупал стену, посмотрел вверх, насколько позволял свет.

— Протекает крыша над верхней галереей?

— И часть водоотводного канала, — вставил Фиска. — Канал чистили в последний раз...

Он пролистал несколько страниц, хмурясь всё сильнее.

— В последний раз его, вероятно, ещё уважали.

— Это не дата.

— Даты нет. Есть запись: «Снова течёт». Судя по почерку, очень старая.

В соседнем коридоре меня ждал маятник.

Та самая ловушка, которая вчера чуть не убила гоблина, сегодня выглядела ещё обиднее: железный груз висел набекрень, цепь перекрутилась, подпружиненный механизм торчал из стены, как сломанный зуб, а предупредительная табличка «Осторожно. Ловушка» по-прежнему стояла на месте, словно считала, что выполнила все свои гражданские обязанности.

Рядом с ловушкой суетились Добр и Сив — двое гоблинов-техников. Если бы мне понадобилось выбрать двух существ, меньше всего похожих на мастеров безопасности, я бы всё равно выбрал их не сразу, потому что сначала решил бы, что они дети, сбежавшие из инструментального ящика. Оба были невысокие, длинноухие, жилистые, с проворными пальцами и тем особым выражением на лицах, которое появляется у людей, привыкших разбирать сложные вещи без уверенности в том, что удастся собрать их обратно в прежнем виде.

Добр был весь в ремнях, карманах и металлических застёжках. На его жилете висело столько приспособлений, что при каждом движении он звенел, как передвижная лавка мелочей. Сив выглядел аккуратнее, но именно поэтому казался опаснее: инструмент он носил в мягком кожаном футляре, а глаза у него были того спокойного цвета, который часто встречается у отравителей, опытных поваров и людей, знающих, где спрятаны долговые расписки.

— Что у нас здесь? — спросил я.

— Независимость механизма, — с уважением сказал Добр.

— От чего?

— От разума.

— Говоря проще? — предложил я.

Сив поднялся с колена, вытирая руки тряпкой.

— Ловушка срабатывает не тогда, когда нужно, и не так, как должна. Если на плиту наступить, она иногда молчит. Если не наступать — может ударить сама, от сырости, сквозняка или плохого настроения.

— У ловушек есть настроение?

— У старых — безусловно, — ответил Сив так серьёзно, что я не сразу понял, шутит он или просто много лет работает в подземелье.

Добр вставил:

— Ещё она свистит.

— Это предусмотрено?

— Нет. Но звучит зловеще.

— И опасно.

— Иногда одно другому помогает.

Я осмотрел плиту, потёр край подошвой.

— Вы можете отключить её до ремонта?

Гоблины переглянулись с видом хирургов, которым предложили зашить рану у пациента, всё ещё скачущего на лошади.

— Можем, — сказал Сив. — Но тогда погаснет и соседняя.

— Какая соседняя?

— Та, что в коридоре за поворотом.

— Она исправна?

Добр задумался.

— Необычайно. Поэтому тревожно.

— Отключайте обе, — решил я. — Пока не будет нормального осмотра, ни одна ловушка не должна работать сама по себе.

— Это ухудшит впечатление для посетителей, — заметил Добр.

— У нас есть посетители?

— Пока нет.

— Тогда впечатление подождёт.

Я сделал новую запись: «Ловушки первого уровня — частично неисправны, частично опасны для персонала, частично живут собственной жизнью». Подумал и добавил: «Отключить всё, в чём нет полной уверенности».

Дальше начался вопрос света.

Свет в подземелье был того рода, который скорее намекает на освещение, чем обеспечивает его. Здесь не было настоящей тьмы — камень, вода и воздух сами по себе удерживали слабый сумрак, — но факелы горели скверно, лампы коптили, а часть светильников давно умерла безо всяких торжественных церемоний. В длинных коридорах огни стояли через неравные промежутки; один светил ярко и нервно, второй тлел так, словно стыдился своей работы, третий вообще не горел, но сохранял на стене важный вид уволенного чиновника.

У кухни полумрак смешивался с паром от котлов и становился похож на дурной сон неопрятного повара. У лестницы на жилой уровень света было столько, что я дважды едва не оступился, а Фиска один раз невозмутимо вошёл лбом в висящую цепь.

— И это тоже надо записать, — сказал он, потирая переносицу.

— Что именно? Цепь?

— Недостаточное освещение в местах повышенного движения. Я уже трижды за этот месяц ударялся об этот крюк.

— Но месяц только начался.

— Значит, тем более серьёзная проблема.

Чем дальше мы шли, тем яснее становилось: подземелье не развалилось целиком только потому, что всё в нём разваливалось не одновременно. Сырость сдерживала пыль, пыль забивала щели, щели не давали провалиться полу, а пол, в свою очередь, поддерживал тех, кто ещё мог ходить и ругаться.

Особое впечатление произвёл склад.

Снаружи дверь в склад выглядела так, будто с ней долго спорили и никто не победил. Она стояла под углом, отозвалась на толчок печальным скрипом и открылась не внутрь и не наружу, а как-то в сторону собственной тоски.

Внутри царил порядок, если под порядком понимать отсутствие всякой надежды быстро найти нужную вещь.

Здесь было всё: мешки с мукой и бочки с уксусом, ржавые наконечники копий, шлем без затылка, свёртки старых плащей, верёвки, пустые ящики, ящики не пустые, ящики, о назначении которых никто не хотел говорить, короб с костями, короб без костей, три медных котла, в одном из которых лежали свечи, а в другом — подковы, сломанная арфа, сундук с надписью «срочно», на котором лежал мешок картофеля, и две стойки с оружием, между которыми зачем-то хранились сушёные грибы.

Склад пахнул мукой, железом, гнилой древесиной и таким количеством старых решений, что у меня сразу заныли виски.

Грим, заведующий складом, появился из-за мешков так внезапно, будто вырос из них вместе с пылью. Он был широколицый, коренастый, с очень серьёзным выражением, которое портили лишь усы. Усы у гоблина выглядели неожиданно. Редкие, длинноватые, они торчали по сторонам с таким упрямством, будто сами считали себя старше хозяина и потому заслуживали уважения.

— Я предупреждаю, — сказал Грим ещё до приветствия, — что здесь всё лежит не просто так.

Я медленно оглядел склад.

— В этом я не сомневаюсь. Меня только интересует, в чём именно замысел.

— Логистика, — важно ответил он.

Он произнёс это слово с такой любовью, словно лично его изобрёл.

— Объясни, пожалуйста, — попросил я.

Грим тут же оживился. Видно было, что вопрос попал в его любимую область.

— Продукты лежат ближе к выходу, потому что их носят чаще. Оружие — там, где суше. Всё, что опасно, сложено отдельно. Всё, что может испортиться, — выше пола. Всё, что нельзя трогать, — в углу. Всё, что давно никто не может опознать, — в другом углу. А срочное я держу на виду.

— Под мешком картофеля.

— Именно. Чтобы не забыть.

— А почему сушёные грибы хранятся между копьями?

Грим слегка обиделся.

— Чтобы крысы не добрались.

Из щели у стены немедленно высунулась крысиная морда и выразительно фыркнула.

— Они возражают, — заметил я.

— Они всегда возражают, когда речь заходит о грибах.

Я открыл ближайший ящик. Внутри оказались мотки верёвки, три сапожные колодки, мешочек перца и чей-то портрет.

— Это что?

Грим заглянул через плечо.

— Личные вещи прежнего кладовщика.

— Почему они в ящике с верёвкой?

— Он любил порядок.

Я закрыл ящик.

— Придётся всё перебирать заново.

На лице Грима появилось выражение искренней боли.

Он вздохнул так трагически, будто я предложил ему похоронить родного дядю в муке.

Сокровищница находилась на втором уровне, за толстой дверью с двумя засовами и старой гравировкой, изображавшей драконов, кубки и прочие приятные для сердца символы. Дверь открывалась с трудом и производила впечатление человека, которому давно нечем гордиться, но привычка осталась.

Внутри действительно оказался дракончик Кранк.

Он спал на куче тряпья, обрывков ковра и двух пустых сундуков. Сон у него был шумный, с лёгким посвистом, а хвост то и дело дёргался, словно во сне Кранк продолжал защищать своё имущество от невидимых врагов или особенно наглых мыслей.

Сокровищ, если не считать самого Кранка, в комнате было немного. В одном углу лежала горстка медяков. В другом стояла латунная ваза с трещиной. На стене висело потускневшее зеркало в раме, облезшей, но всё ещё пытавшейся выглядеть королевской. На полу, под пыльной тканью, обнаружился деревянный ящик с расписными боками, однако внутри него были не золото и не драгоценности, а старые бухгалтерские книги, покрытые таким слоем пыли, будто их прятали от истории.

Я остановился посреди комнаты и медленно пересчитал ценности взглядом.

— Это вся сокровищница?

Фиска деликатно кашлянул.

— В доступной части — да.

— А в недоступной?

— Предположительно, тоже немного.

Кранк открыл один глаз.

Глаз был янтарный, сонный и очень оскорблённый самим фактом нашего присутствия.

— Не шумите в сокровищнице, — пробормотал он, не поднимая головы. — Здесь хранятся важные вещи.

— Какие именно? — спросил я.

Дракончик приоткрыл второй глаз, сел, встряхнулся и с достоинством оглядел помещение, словно видя его впервые и тоже слегка разочарованно.