После кражи карты подземелье стало напоминать человека, который пытается вести себя как обычно, хотя уже знает, что у него пропал нож, открыта задняя дверь и кто-то чужой успел посмотреть, где он спит.

Снаружи всё ещё работало.

Новички всё ещё платили за короткий страх. Опытные герои всё ещё спорили о праве на глубокие маршруты. Бранн всё ещё ругался на металл, Мара — на людей, Кранк — на недооценённость его таланта, а Фиска — на любую форму экономической реальности. Но теперь за каждым привычным действием стояла новая неприятная мысль: у кого-то есть карта нижних уровней, старый водосток как вход и, вероятно, достаточно наглости, чтобы снова прийти.

Поэтому, когда Лира заявила, что у неё есть решение хотя бы одной нашей проблемы, я был готов либо ухватиться за него, либо запретить немедленно — в зависимости от степени безумия.

Как выяснилось, оба варианта были уместны.

Я нашёл её в лаборатории, если это слово можно было применить к бывшей кладовой, заставленной пузырьками, котелками, сушёными связками трав, ступками, фильтрами, тряпками, стеклом и тем количеством подозрительных осадков, при виде которых любой разумный человек начинает дышать осторожнее. В воздухе пахло горечью, чем-то металлическим и ещё чем-то, напоминавшим дождь по камню.

Лира стояла над длинным столом и медленно переливала густую серо-синюю жидкость в маленькие тёмные флаконы.

— Если ты сейчас скажешь «у меня хорошая новость», я тебе не поверю, — сказал я с порога.

— И правильно, — ответила она. — Это не хорошая новость. Это полезная.

— Уже тревожно.

Она протянула мне один из флаконов.

Жидкость внутри отливала тусклым серебром, будто кто-то растворил в ней лунный свет и дурное решение.

— Зелье временного усиления зрения в темноте, — сказала Лира. — Для героев, обходчиков, охраны и всех, кому надо видеть внизу не только собственные сожаления.

Я повертел флакон.

— Ты хочешь, чтобы мы продавали людям возможность смотреть в темноту?

— Я хочу, чтобы наши люди перестали зависеть от каждого второго факела. А если продавать — тем лучше.

— И в чём подвох?

Она слишком быстро ответила:

— Побочный эффект умеренный.

— Лира.

— Очень умеренный.

— Лира.

Она вздохнула.

— Ладно. Временное искажение восприятия лиц и мягких тканей.

Я опустил флакон.

— Переведи на человеческий.

— Выпивший некоторое время видит всех окружающих в виде скелетов.

Я молча посмотрел на неё.

— Всех?

— Да.

— Без исключений?

— Практически.

— «Практически» меня сейчас особенно не радует.

Лира пожала плечами.

— На функциональность зрения это почти не влияет. Напротив, контуры становятся даже чётче. Кости, суставы, линии движения — всё читается отлично.

— А то, что охранник, выпив зелье, посмотрит на меня и увидит ходячий труп, тебя не смущает?

— Ты и без того действуешь на людей примерно так же, только медленнее.

— Спасибо.

Она забрала у меня флакон.

— Эффект держится недолго. От четверти часа до часа, в зависимости от дозы. Паника у испытуемых была умеренной.

— У испытуемых?

— Я тестировала на трёх добровольцах.

— Добровольцах?

— На Кранке, одном носильщике и на том парне, который всё равно думал, что уже проклят.

— И как?

— Кранк был в восторге. Сказал, что наконец-то видит людей в их внутренней убедительности. Носильщик блевал. Третий решил, что теперь лучше понимает философию смерти.

— А ты?

— Я увидела, что формула рабочая.

Это было именно в её духе.

Я хотел отказать сразу.

Правда хотел.

Но в последние дни у нас слишком многое зависело от обзора, скрытых проходов и способности замечать внизу то, что не освещено как следует. Если коротко: идея была скверной, а польза — реальной. А самые опасные решения в моей жизни почему-то всегда выглядели именно так.

— Только для внутреннего применения, — сказал я.

— Пока да.

— Малые дозы.

— Разумно.

— И при мне.

— Неразумно, но допустимо.

Первое испытание провели тем же вечером.

Участвовали я, Мара, Йорген и двое обходчиков. Кранк явился сам, потому что слово «зелье» он воспринимал как приглашение, особенно если оно могло закончиться странностями. Фиска категорически отказался пить что-либо, чей эффект описывался фразой «лица временно исчезают, но это не мешает работе».

— У меня и без того тяжёлые отношения с реальностью, — сообщил он. — Не хочу добавлять туда алхимию.

Мы спустились на средний уровень, в неосвещённый учебный коридор, где можно было не тревожить посетителей и при этом проверить, даёт ли зелье хоть что-то, кроме новых причин для жалоб.

Лира раздала флаконы.

— Пить сразу, не залпом, — сказала она. — Если почувствуете холод в зубах, это нормально. Если услышите звон, это тоже нормально. Если начнёте видеть слишком много, скажите мне.

— Что значит «слишком много»? — спросил я.

— Узнаешь.

Я выпил.

На вкус это было так, будто кто-то настоял дождевую воду на полыни, железе и плохом сне. По зубам действительно прошёл холод, потом что-то кольнуло за глазами, и на пару секунд мне показалось, что коридор отодвинулся чуть дальше, чем был.

Потом зрение перестроилось.

Темнота не исчезла.

Но изменилась.

Она стала прозрачнее, тоньше, как ткань, сквозь которую можно различать движение, выступы, кромки, швы кладки и даже неглубокие царапины на камне. Коридор проступил удивительно ясно. Я видел трещины в стене, ступени, старые крепления, движения пыли в воздухе.

А потом повернулся к Маре.

И увидел скелет.

Очень узнаваемый, очень недовольный, очень чётко стоящий в её позе скелет.

Я замер.

— О, — сказал я.

Рядом Кранк восторженно захохотал.

— Прекрасно! — заявил он. — Вы все наконец выглядите честно!

— Ты сам тоже, — сказала Мара голосом человека, который пытается говорить спокойно, хотя только что обнаружил, что у коллег внезапно исчезли лица.

— Я всегда был внутренне выразителен.

Один из обходчиков тихо сел прямо на пол.

— Боги, — прошептал он. — У Йоргена ничего не изменилось.

Мы все посмотрели на Йоргена.

Это, надо признать, был самый неловкий момент за весь эксперимент. Потому что да, у Йоргена не изменилось ровным счётом ничего. Он стоял как стоял: кости, ремни, клинок, обычное своё мрачное достоинство.

— Я чувствую себя исключённым из нового опыта, — сказал он.

— Тебе, кажется, единственному сейчас комфортно, — ответил я.

— Впервые за долгое время визуальная реальность совпала с моим самовосприятием окружающих.

Лира, к счастью, уже переключилась на практическую сторону.

— Идите, — сказала она. — Смотрите по углам. Ищите слабые швы, скрытые ниши, следы движения. Не зацикливайтесь на лицах. Их всё равно нет.

Это было проще сказать, чем сделать, но эффект действительно оказался полезным. В темноте мы видели гораздо лучше. Коридоры читались чётче, неровности камня сразу бросались в глаза, скрытые штифты и зазоры проявлялись особенно ясно. Даже Мара, которая первые минуты грозилась придушить Лиру и потом, возможно, меня, вскоре признала:

— Работает.

— Я это и говорила, — ответила Лира.

— Это не отменяет того, что я сейчас разговариваю с коллективом очень уверенных в себе мертвецов.

— Технически ты всегда этим занималась.

Мы прошли два коридора, проверили старый поворот к водостоку, нашли одну плохо заметную щель в кладке и два следа недавнего трения на боковой створке. Всё шло почти слишком успешно, пока я не заметил кое-что странное.

В дальнем проходе, у лестницы к служебной части, стоял человек.

Вернее, фигура работника в нашем коротком рабочем плаще.

Он держал связку чего-то на поясе, будто нёс инструмент, и смотрел в нашу сторону.

Как скелет.

Ничего удивительного, казалось бы, с учётом действия зелья.

Но было одно «но».

Когда он отступил на шаг, движение вышло неправильным. Слишком ровным. Слишком тихим. Не как у живого человека, у которого всегда есть лишняя мягкость, вес, дыхание, непроизвольная задержка.

А потом он повернул голову, и я понял, что вижу не искажение.

Под плащом действительно было нечто костяное.

— Стоять, — сказал я.

Фигура дёрнулась и почти сразу ушла в боковой коридор.

— За ним! — крикнула Мара.

Мы рванули следом.

Это было крайне странное преследование: я бежал по тёмному коридору, видя впереди силуэт скелета в рабочем плаще, и не мог понять, помогает ли мне зелье разоблачить нежить или просто доводит до нервного срыва особенно убедительным способом.

Он двигался быстро.

Слишком быстро для обычного носильщика.

Слишком уверенно для случайной нежити.

Слишком знакомо ориентируясь в служебных ходах.

Мы свернули за угол, потом ещё раз, вылетели к старому подъемнику, и там фигура едва не ушла в узкий проход для работников.

Йорген оказался быстрее нас всех.

Он прыгнул вперёд, ударил беглеца плечом в стену, и плащ распахнулся.

Под ним действительно были кости.

Старые.

Тщательно перемотанные ремнями и тряпками.

Сверху на это был надет рабочий кафтан нашего подземелья.

Я уставился.

— Это кто, во имя всех плохих решений?

Скелет вывернулся неожиданно ловко, ударил Йоргена в грудь, отбросил одного обходчика и на мгновение замер в свете лампы.

Череп.

Пустые глазницы.

Короткий нож.

На поясе — знакомая кожаная бирка работника.

Я наклонился, ухватил её, когда он дёрнулся прочь, и успел прочесть имя.

Олвин.

Я помнил Олвина.

Тихий парень из подсобных. Работал уже несколько месяцев. Таскал ящики. Чинил мелочи. Редко спорил. Ещё реже смотрел в глаза.

— Олвин умер, — сказал Фиска потом, когда мы уже пытались осмыслить увиденное. — По документам… если это вообще он… он числится у нас с осени.

— А на вид? — спросила Мара.

— На вид, — сухо сказал Йорген, — он числится уже дольше.

Но тогда, в коридоре, времени на бухгалтерскую некромантию не было.

«Олвин» швырнул в нас мешочек с пылью. Лампа зашипела, свет качнулся. Бранн выругался. Мара метнула нож и задела плащ, но не кость. А он уже юркнул в узкий сервисный проход, слишком тесный для погони в полном темпе.

— Перекрыть выходы! — крикнул я.

Мы бросились в обход, но это заняло секунды.

А иногда подземелью достаточно и одной.

Когда мы добрались до нижнего перекрёстка, его уже не было.

Только след на пыли.

Сброшенный ремешок.

И пустой крюк на стене, где обычно висела связка служебных ключей.

Я остановился первым и очень медленно посмотрел на пустое место.

Потом на Бранна.

Потом на Мару.

Потом на Йоргена.

— Какие ключи здесь висели? — спросил я, хотя уже знал, что ответ мне не понравится.

Бранн побледнел заметнее, чем мне когда-либо доводилось видеть у такого человека.

— Нижняя дверь, — сказал он.

Мир на короткий миг стал очень тихим.

Не по-настоящему.

Где-то капала вода. Кранк ругался в другом коридоре. Один из обходчиков тяжело дышал. Лира что-то быстро говорила о следах порошка. Но всё это ушло на второй план перед одной простой мыслью:

у нас под видом работника несколько месяцев ходил мертвец, никто этого не заметил, и теперь он исчез — забрав с собой ключи от нижней двери.

***

После истории с мёртвым работником и украденными ключами мне казалось, что следующая неприятность обязана быть хотя бы нового сорта.

Это было бы справедливо.

Но справедливость, как я давно заметил, не относится к числу услуг, которые предоставляет моё подземелье.

Поэтому утром Фиска пришёл ко мне с книгами, цифрами и выражением лица человека, который намерен убить надежду не криком, а арифметикой.

— У нас проблема, — сказал он.

— Если ты сейчас имеешь в виду не мёртвого лазутчика с ключами от нижней двери, я буду даже рад разнообразию.

— Я имею в виду деньги.

— Тогда разнообразие действительно есть.

Он положил на стол сразу три книги, лист сводных расчётов и одну короткую таблицу, которую, судя по её виду, составлял с личной обидой.

— Мы зарабатываем больше, чем раньше, — сказал он.

— Это я уже слышал. Это была одна из немногих хороших новостей за последнее время.

— Она и остаётся хорошей новостью. Но есть неприятное продолжение.

— Разумеется.

Он открыл первую книгу.

— Денег по-прежнему не хватает.

Я несколько секунд просто смотрел на него.

— Нет, подожди. Это уже начинает выглядеть как философская позиция, а не финансовый отчёт.

— Хотел бы я. К сожалению, это отчёт.

Я взял листы.

Цифры были правдивы, а значит, отвратительны.

Доход действительно вырос. Причём заметно. Короткие маршруты для новичков давали стабильный поток, дорогие глубинные проходы приносили хорошую маржу, дополнительные услуги, аренда снаряжения, сопровождение и даже проклятые сертификаты начали работать лучше, чем я смел надеяться.

Но итоговая картина по-прежнему напоминала ведро с красивой резьбой и дырой в дне.

— Объясни, — сказал я.

Фиска указал на столбцы длинным сухим пальцем.

— Основная прибыль уходит в три прожорливые ямы. Старые штрафы. Ремонт. Содержание Кранка.

Я медленно поднял глаза.

— Прости. Повтори третье.

— Содержание Кранка.

— Я услышал. Просто надеялся, что ослышался.

— Не повезло.

Я откинулся на спинку стула.

— Давай по порядку. Старые штрафы — это я понимаю. Административные?

— Административные, лицензионные, охранные, аварийные и ещё несколько особенно творческих, доставшихся от прежнего управления. Часть мы уже оспорили. Часть пока висит. По двум пунктам компания-сосед очень вовремя прислала напоминание через городской реестр.

— Как трогательно.

— Да. Они вообще удивительно заботятся о нашей финансовой дисциплине.

— Ремонт?

— Постоянный. Верхние секции изнашиваются быстрее из-за потока новичков. Нижние требуют усиления после диверсии. Старые механизмы прожорливы. Камень осыпается. Древние петли не желают уважать смету. А после кражи ключей мы ещё и усиливаем двери, запоры и внутренние обходы.

— То есть безопасность стоит денег.

— Как выяснилось, да.

— Возмутительно.

Фиска не оценил.

— И, наконец, Кранк.

— Вот это мне особенно интересно.

Он придвинул ко мне вторую таблицу.

Я посмотрел.

Там действительно был Кранк.

Отдельной строкой.

Не как дракон. Как экономическое бедствие.

Питание. Нагрев. Металлические укрепления в его секторе. Компенсации за подпалённые ящики. Замена двух каменных плит. Покупка специальной цепи, которую он потом демонстративно перекусил. Лекарства для одного героя, который слишком близко подошёл «из исследовательского интереса». И ещё несколько расходов, часть которых я даже не сразу понял.

— Что такое «золото для стабилизации настроения»? — спросил я.

Фиска закрыл глаза.

— Это про него же.

— Я догадался. Но почему такое существует?

— Потому что, как выяснилось, наш дракончик считает, что содержится у нас в условиях, не соответствующих древнему статусу.

— Он живёт лучше половины работников.

— С его точки зрения — как оскорблённый принц в слишком скромной крепости.

В этот момент дверь открылась без стука.

Разумеется.

Если уж мы обсуждали Кранка, то рано или поздно он должен был материализоваться в самом невыгодном месте разговора.

Он вошёл важно, с тем видом, с каким другие существа входят в тронный зал, а не в контору, где их только что разбирали по строкам расходов. Чешуя отсвечивала медью и тёмным золотом, крылья были сложены аккуратно, хвост двигался с подчеркнутой независимостью. Глаза, как всегда, блестели умом, самолюбием и готовностью сделать чужую жизнь сложнее.

— Я надеюсь, — сказал Кранк, — вы обсуждаете моё жалование.

— У тебя нет жалования, — ответил я.

— Вот именно. И это неприлично.

Фиска очень медленно выпрямился.

— У тебя есть питание, отопление, пространство, уход, персональные уступки, охранный статус и постоянная терпимость к характеру.

— Это обеспечение, — сказал Кранк. — Не вознаграждение.

— Ты дракончик.

— Я дракон.

— Ты размером с большую проблему.

— Все великие сущности начинают с малого.

Я положил локти на стол.

— Ладно. Что тебе надо?

Кранк приподнял голову.

— Золото.

— Нет.

— Это не каприз. Это древний обычай.

— Это древнее вымогательство.

— Нет. Это культурная норма моего народа.

— У тебя народа два с половиной экземпляра на весь континент, и один из них, вероятно, уже сгорел со стыда.

Он проигнорировал оскорбление с поразительным достоинством.

— Дракон не может охранять сокровищницу без надлежащей доли в драгоценном металле. Это противоестественно, унизительно и подрывает основы сакрального обмена между стражем и кладом.

Фиска подался вперёд.

— У нас нет «сакрального обмена». У нас есть бюджет.

— Бюджет — временная человеческая суета. Золото — вечная категория.

— Замечательно. Иди объясни это каменщику, который требует оплату не в вечных категориях, а в монетах.

Кранк даже не посмотрел на него.

— Если мне не будет выделено золото по древнему обычаю, — сказал он, глядя на меня, — я отказываюсь охранять сокровищницу.

Я моргнул.

— Прости?

— Отказываюсь.

— Ты сейчас официально объявляешь забастовку?

— Я объявляю восстановление попранного достоинства.

— Ты сидишь на нагретом камне, ешь лучше меня и периодически пугаешь посетителей за отдельную плату.

— И при этом не имею собственного золотого резерва. Это варварство.

Фиска тихо втянул воздух через нос.

Это был опасный признак.

— Кранк, — сказал он тем ледяным тоном, который в его исполнении звучал страшнее крика, — если бы ты не подпаливал имущество, не требовал специальных условий содержания, не плевал огнём в несогласных и не считал каждую блестящую вещь частью своей метафизики, у нас, возможно, был бы резерв.

— Вот! — радостно сказал Кранк. — Значит, ты признаёшь, что проблема именно в недостаточном резерве, а не в принципе!

— Нет, я признаю, что проблема в тебе!

— Это интерпретация.

Я поднял руку.

— Хватит.

Они оба замолчали с одинаково оскорблённым видом.

— Кранк, — сказал я, — никакого золота ты сейчас не получишь.

— Тогда никакой охраны сокровищницы.

— У нас нет сокровищницы, которую надо охранять так, будто мы императорская гробница.

— У вас есть касса.

Фиска инстинктивно накрыл рукой книгу учёта.

— Не смотри на кассу, — сказал он.

— Я давно на неё смотрю, — спокойно ответил Кранк.

Мне это не понравилось.

Очень не понравилось.

— Кранк.

— Да?

— Даже не думай.

Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы стало ясно: он уже подумал.

Потом с важным видом развернулся и ушёл.

Некоторое время мы сидели в тишине.

Потом Фиска сказал:

— Мне не нравится, как это прозвучало.

— Мне тоже.

— Думаешь, он серьёзно?

— Это дракон. Когда речь заходит о золоте, они серьёзнее, чем смерть и налоговые чиновники.

— Хорошее сравнение.

— Спасибо. Я его ненавижу.