Остаток дня ушёл на попытки спасти финансовую реальность от самой себя.

Мы с Фиской резали расходы там, где ещё оставалось что резать. Откладывали закупки, спорили о ремонтах, переносили часть работ, решали, что важнее: укрепить боковой коридор или наконец перестать чинить одну и ту же осыпающуюся лестницу, которая, кажется, была построена из усталости и обмана.

К вечеру я устал настолько, что уже готов был согласиться почти на что угодно, кроме, разумеется, выдачи дракону отдельного золотого фонда. Это был принцип. А принципы особенно дороги тогда, когда ты и без того не можешь позволить себе многое.

Как выяснилось, зря.

Потому что ночью Кранк решил вопрос по-своему.

Я проснулся от крика.

Точнее, от серии криков, за которыми почти сразу последовал звук бегущих ног, грохот опрокинутого ящика и голос Мары, звучавший так, будто она сейчас кого-то убьёт, а если не успеет — то хотя бы запомнит на потом.

Когда я выскочил в коридор, там уже царил тот вид организованного хаоса, который в моём подземелье давно стал отдельной формой внутреннего климата. Один помощник мчался с фонарём не туда. Второй — без пользы, но с энтузиазмом. Бранн ругался на повороте. Фиска, к моему глубокому потрясению, бежал, прижимая к груди счётную книгу, будто она была его последней эмоциональной опорой. Йорген двигался быстрее всех, что для скелета вообще выглядело тревожно.

— Что случилось? — крикнул я.

Мара резко повернулась ко мне.

— Твой ящер украл кассу!

Я остановился.

— Что?

— Кассу! Деньги! Короб! Монеты! Нашу проклятую выручку за три дня!

На секунду мне показалось, что я всё ещё сплю и это какой-то особенно дешёвый кошмар.

Потом сверху донёсся очень знакомый звон.

Не боевой.

Не тревожный.

Звон монет, ссыпаемых в кучу с глубочайшим внутренним удовлетворением.

— Нет, — сказал я.

— Да, — ответил Фиска голосом человека, в котором уже умирали сразу несколько систем организма. — Я предупреждал, что он смотрит на кассу.

Мы бросились в сектор Кранка.

Драконья нора располагалась в расширенной камере старого хранилища, которое мы когда-то переоборудовали под его «временное размещение». Слово «временное», как и многие хорошие намерения, давно потеряло связь с реальностью. Вход туда вёл через узкий проём с обугленными краями, дальше пол опускался в тёплую каменную чашу, где Кранк устроил себе логово из старых цепей, пары сундуков, неработающего щита, украденного знамени, каких-то блестящих обломков и общего ощущения собственности.

Посреди всего этого великолепия стояла наша касса.

Вернее, уже не стояла.

Она была вскрыта.

А монеты высыпаны в аккуратную сверкающую кучку, на которой возлежал Кранк с видом существа, наконец-то добившегося минимально приемлемого уровня цивилизации.

— Не входить, — сказал он, увидев нас. — Здесь происходит ритуал имущественного укоренения.

Фиска издал звук, которого я от него раньше не слышал.

Что-то среднее между всхлипом, удушьем и попыткой проклясть мир цифрами.

— Это… наша… касса, — выговорил он.

— Уже нет, — возразил Кранк. — Теперь это мой первичный золотой слой.

— Ты украл выручку!

— Я принял на хранение причитающуюся мне долю по древнему обычаю.

— Ты взломал короб ломом!

— Это был убедительный аргумент.

Я шагнул вперёд.

— Кранк.

Он приподнял голову.

— Да, управляющий?

— Ты немедленно вернёшь деньги.

— Нет.

— Что значит — нет?

— Это значит, что переговоры перешли в новую фазу.

— Ты у меня в подземелье, на моих камнях, на моей еде и на моём терпении.

— А теперь ещё и на моём золоте, — уточнил он и довольно шевельнул лапой по монетам.

Мара сжала рукоять ножа.

— Скажи слово, и я вытряхну его оттуда за хвост.

— Попробуй, — сказал Кранк с ленивым интересом. — И мы узнаем, насколько воспламеняем твой характер.

Йорген положил руку на меч.

— Командир, разреши применить старую гарнизонную методику изъятия вражеского имущества.

— Нет, — быстро сказал я. — Никаких гарнизонных методик. Особенно если в конце остаётся только пепел и сложные воспоминания.

Бранн осматривал проём и потолок с видом человека, уже прикидывающего, как технически можно выкурить отсюда маленькую наглую катастрофу без разрушения полсекции.

Фиска же смотрел только на деньги.

— Он сидит на ликвидности, — прошептал он. — Он буквально сидит на нашей ликвидности.

— Соберись, — сказал я.

— Я собран. Просто в худшую версию себя.

Кранк уютнее устроился на монетах, прикрыл глаза и произнёс:

— Я готов к обсуждению официального статуса драконьей доли, графика пополнения резерва и уважительного обращения.

Я смотрел на него, на развороченную кассу, на блеск монет в его норе — и с предельной ясностью понимал, что у меня появились две параллельные войны.

Одна — с компанией, шпионами, украденными картами и ключами от нижней двери.

И вторая — с драконом, который решил, что лучший способ добиться жалования — это похитить кассу и превратить её в философию.

И почему-то в тот момент я даже не мог уверенно сказать, какая из них опаснее.

***

Утро после похищения кассы началось с унижения.

Не моего лично — хотя и это тоже присутствовало, — а общего, коллективного, хорошо организованного унижения всей управленческой системы подземелья. Потому что трудно сохранять достоинство администрации, когда значительная часть оборотных средств лежит в драконьей норе, а сам дракон отказывается их возвращать, пока с ним не начнут разговаривать «на языке имущественного уважения».

Эту формулировку он придумал сам.

И, что особенно обидно, повторял её с таким важным видом, будто уже заседал в совете древних чудовищ и один раз лично налогообложил королевство.

Мы собрались у входа в его логово.

Я, Фиска, Мара, Бранн, Лира, Йорген и, разумеется, Кранк — возлежащий на куче наших же монет как на моральной победе. Свет от ламп ложился на золото тёплыми бликами, и от этого всё выглядело ещё оскорбительнее. Особенно для Фиски, который смотрел на эту картину так, будто у него прямо на глазах кто-то жарил бухгалтерские книги на сале.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему, — сказал я. — Вернёшь кассу?

— Последний раз отвечаю по-вежливому, — сказал Кранк. — Нет.

— Тогда объясняй, почему мне не стоит сейчас натянуть на вход цепь и оставить тебя здесь до переоценки твоей переговорной позиции.

— Потому что это было бы стратегической ошибкой.

— Почему?

Он медленно открыл один глаз.

— Потому что я не просто жадный.

Мара фыркнула.

— Вот это поворот.

— Тише, — сказал Кранк с достоинством. — Моё отношение к драгоценным металлам — не бытовая слабость, а видовая необходимость.

— Сомневаюсь, что мне станет легче от другого названия, — сказал я.

— А зря. Драконы не копят золото только ради красоты, власти, уюта, символа положения и естественного превосходства.

— Это уже звучит как достаточный список причин.

— Это лишь поверхностный слой.

Он сел чуть ровнее, обвёл нас взглядом и, к моему величайшему раздражению, действительно выглядел сейчас не как капризная ящерица, а как маленький, крайне самодовольный представитель очень древней и очень неприятной логики мира.

— Золото удерживает магию, — сказал он. — Накапливает, заземляет, возвращает. Для дракона постоянное обладание сокровищем — не роскошь. Это обмен. Ритм. Якорь.

Фиска прищурился.

— То есть ты утверждаешь, что без золота… что? Грустнеешь мистически?

— Медленно теряю способность к магии.

Наступила пауза.

Даже Мара перестала ухмыляться.

Я скрестил руки на груди.

— Объясни.

Кранк, судя по всему, ждал именно этого.

— Молодой дракон может какое-то время жить на врождённом запасе. На крови, на памяти рода, на первых искрах. Но если у него нет собственного накопления — настоящего, признанного, принадлежащего ему сокровища, — магия начинает истончаться. Сначала хуже держится жар. Потом слабеет огонь. Потом тяжелеют крылья. Потом глохнет чутьё на металл и древние чары. Потом…

— Потом ты становишься просто крайне дорогой ящерицей? — уточнил Бранн.

— Потом я становлюсь оскорблением природы, — отрезал Кранк.

Лира, до этого молчавшая, шагнула ближе.

— Это может быть правдой.

Все посмотрели на неё.

— Ты сейчас очень невовремя на его стороне, — сказал я.

— Я не на его стороне. Я на стороне устройства мира, каким бы неудобным оно ни было. Есть существа, чья магия действительно привязана к материальным якорям. Для фэйри это обещания. Для некоторых духов — место. Для драконов… вполне может быть золото. Не как металл сам по себе, а как признанное сокровище. Владение. Контур силы.

Фиска сжал переносицу.

— Прекрасно. То есть мы обсуждаем не кражу кассы, а медицинскую необходимость с элементами геральдики.

— Если хочешь, — сказала Лира, — можешь назвать это хроническим дефицитом сокровища.

— Я отказываюсь это записывать.

Кранк поднял коготь.

— А зря. Звучит солидно.

Я посмотрел на него.

Потом на золото.

Потом снова на него.

— Почему не сказал раньше?

— Говорил.

— Нет, ты требовал золото по древнему обычаю.

— Для драконов это и есть понятное объяснение.

— Для нормальных существ это звучит как жадность с историческим обоснованием.

— А я не нормальное существо, — с очевидным удовольствием напомнил он.

Это, к сожалению, было неопровержимо.

Йорген кашлянул — насколько вообще может кашлянуть скелет.

— Командир, если позволишь: мы действительно используем его как охрану, символ опасности и редкий актив. Если без золота он начнёт слабеть, это не только его каприз, но и наша проблема.

— Спасибо, Йорген, — сказал Кранк. — В тебе есть зачатки цивилизации.

— Не обольщайся. Я просто умею считать полезные орудия.

— Всё равно приятно.

Фиска поднял голову.

— Даже если принять всё это за правду, — сказал он, — мы не можем просто отдать ему кассу.

— Уже поздно, — заметил Кранк.

— Не можем отдать её легально, — поправил Фиска. — У нас и так нехватка средств. Штрафы, ремонт, охрана, потери после диверсий. Если открыть отдельную бездонную пасть для золота, мы сами туда ляжем.

— Я не бездонная пасть, — оскорбился Кранк. — У меня вполне разумные потребности для растущего магического существа высокого происхождения.

— Это почти то же самое.

Я поднял ладонь.

— Значит, нужен компромисс.

Мара посмотрела на меня так, будто заранее не одобряет именно слово.

— Какой ещё компромисс?

— Такой, при котором Кранк не умирает мистически от нехватки сокровища, а мы не разоряемся буквально.

— Уже звучит невыгодно, — сказала она.

— Потому что всё выгодное давно закончилось.

Я опустился на корточки у края норы.

— Ладно. Условия. Никакой полной кассы. Никаких самовольных изъятий. Никакого «я забрал выручку, потому что почувствовал магическую слабость в области достоинства».

— Жаль, — сказал Кранк.

— Взамен — небольшая официальная доля от прибыли.

Фиска резко повернулся ко мне.

— Небольшая? Насколько небольшая?

— Настолько, чтобы он не ослабел. И настолько маленькая, чтобы ты не умер на месте.

— Мне уже нехорошо.

— Потерпишь.

Лира склонила голову.

— Это может сработать. Если важен сам факт регулярного накопления и признанного владения, то постоянная малая доля может быть лучше разового большого вброса.

— Вот, — сказал Кранк. — Умный человек.

— Не радуйся. Я сказала «может».

Бранн хмыкнул.

— То есть мы будем официально отчислять долю прибыли дракону, чтобы он мог дальше дышать огнём на тех, кто нам не нравится?

— Если кратко, да, — сказал я.

— На удивление практично.

Фиска открыл рот, чтобы возразить, но, видимо, мысленно уже сравнил «небольшую долю» с затратами на ослабевшего дракона, потенциальную потерю охраны, зрелищности, репутационной ценности и общей огнеопасной катастрофы — и потому только спросил:

— Какую долю?

Переговоры после этого затянулись на два часа и были отвратительны во всех отношениях.

Кранк начал с требования «не менее одной восьмой всей чистой прибыли и права первого взгляда на всё блестящее». Фиска в ответ предложил «символическую горсть раз в месяц, если будешь хорошо себя вести». Мара несколько раз предлагала решить вопрос ведром, крышкой и кратковременным удушением. Бранн выдвинул идею взвешивать долю по фактической полезности, но тут же сам признал, что это приведёт к бесконечным спорам о том, сколько стоит одно эффектное появление в дыму. Лира требовала, чтобы договор был магически корректным, если уж мы имеем дело с драконьей природой. Йорген предложил называть это не «содержанием», а «платой союзному стражу», чтобы не раздражать ничьё самолюбие.

Почему-то именно это понравилось Кранку больше всего.

В итоге сошлись на следующем:

Кранк возвращает кассу немедленно.

Ему выделяется небольшая фиксированная доля с чистой прибыли.

Доля выплачивается официально и регулярно, в золоте или золотом эквиваленте.

Эти средства считаются его личным накоплением и не подлежат обратному изъятию.

Взамен Кранк сохраняет обязанности охраны сокровищного сектора, участвует в особых показах, тревоге и защите при внутренних нарушениях.

Самовольное присвоение общей кассы признаётся нарушением договора и, по моей личной инициативе, поводом к очень неприятному разговору.

Когда Фиска услышал окончательную формулировку, он выглядел так, будто финансово постарел на десять лет.

— Я это ненавижу, — сказал он.

— Это хороший признак, — ответил я. — Значит, компромисс настоящий.

— Нет, это значит, что мы официально вводим дракона в расходную часть.

Кранк гордо расправил крылья.

— Неправильно. Вы вводите дракона в структуру собственности.

Я замер.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Ты получаешь долю.

— Именно. Значит, я не просто наёмный страж. Я участник дела.

Фиска издал тихий страдальческий звук.

— Даже не начинай.

— Я уже начал, — сказал Кранк. — Если моё сокровище связано с успехом подземелья, а успех подземелья связан с моим трудом, статусом, огнём и символическим присутствием, то я должен считаться совладельцем.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что ты живёшь в норе.

— Это вопрос стиля управления активами.

— Потому что ты украл кассу.

— Это была предварительная форма реструктуризации.

— Потому что ты дракончик!

— Потому что я дракон, — спокойно поправил он. — И уже неслучайный участник предприятия.

Честно говоря, в тот момент мне очень хотелось сказать «никогда».

Но Лира вдруг задумчиво произнесла:

— Если документ будет составлен правильно, это может быть не только формальностью.

Я медленно повернулся к ней.

— Мне не нравится интонация, с которой ты это сказала.

— А мне нравится сама возможность. Если в нём действительно есть магическая связь между владением, накоплением и функцией стража, то юридическое признание доли может усилить привязку. Сделать договор не просто бухгалтерским, а рабочим.

— То есть? — спросил Бранн.

— То есть он будет связан с местом не только привычкой и выгодой. Но и соглашением.

Йорген склонил голову.

— Полезно. Особенно если учесть нынешние проблемы с шпионами, мертвецами и ключами.

Фиска посмотрел на меня с выражением мученика.

— Если я сейчас соглашусь, пообещай, что когда-нибудь ты убьёшь меня быстро.

— Постараюсь.

— Недостаточно утешает.

Договор составляли в тот же вечер.

Фиска писал основной текст с видом человека, которого насильно заставили узаконить стихийное бедствие. Лира вносила магически значимые формулировки. Я следил, чтобы в документ не просочилось ничего вроде «неотъемлемое право дракона на все сияющие предметы в радиусе доброй воли». Кранк сидел на столе, свесив хвост, и комментировал почти каждую строку.

— «Союзный страж» звучит хорошо, — сказал он. — Солидно.

— Это максимум, что ты получишь, — ответил я.

— Пока.

— Никогда не говори «пока» в деловом документе.

— Я не в документе. Я над документом.

— К сожалению.

Наконец всё было готово.

Лист лёг на стол между нами.

Плотная бумага. Чернила Фиски. Три поправки Лиры. Моя подпись. Подпись Фиски как хранителя счёта. Отметка Бранна как свидетеля материальных условий. И пустое место внизу, оставленное для Кранка.

— И как он подпишет? — спросила Мара.

— Когтем? — предположил Бранн.

— Огнём? — сказал Йорген.

— С достоинством, — ответил Кранк.

Он спрыгнул со стола, подошёл к документу и некоторое время смотрел на него так серьёзно, что даже я перестал раздражаться. Впервые с начала разговора он не играл в важность.

Он действительно сосредоточился.

Воздух в комнате стал чуть теплее.

Лира напряглась первой.

— Тише, — сказала она. — Не перебивайте.

Кранк поднял переднюю лапу.

Маленькую. Острую. Золотисто-медную на свету.

Потом очень аккуратно поставил её внизу листа, туда, где мы оставили место.

На миг ничего не произошло.

Потом когти слабо блеснули.

По бумаге пробежала тонкая светящаяся линия — не как огонь, а как расплавленное золото под прозрачной водой. Она обвела контуры текста, скользнула по моему имени, по строке о доле, по пункту об обязанностях стража, по пустым краям листа и снова собралась под его лапой.

Комната озарилась мягким янтарным светом.

Фиска выпрямился так резко, будто его дёрнули за позвоночник.

Лира прошептала что-то на языке, которого я не знал.

Мара впервые за вечер ничего не сказала.

А под лапой Кранка на бумаге проступил знак.

Не просто отпечаток.

Символ.

Круг золота, коготь, замкнутая спираль и едва заметная линия, похожая на очертание крыла.

Документ светился ещё несколько секунд.

Потом свет медленно угас, оставив после себя тёплый отблеск на чернилах.

Кранк убрал лапу и посмотрел на нас с таким торжеством, будто только что не подписал договор на скромную долю прибыли, а вступил в древнее право владения миром.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь официально.

Я не отрывал взгляда от бумаги.

— Лира.

— Да, — тихо ответила она.

— Скажи мне, что это просто красивый эффект.

Она помолчала.

Потом очень осторожно сказала:

— Боюсь, нет.

— А что это тогда?

Лира подняла глаза от светящегося знака.

— Похоже, Герхард… ты только что сделал дракона частью подземелья.