После знака на стене спать стало бессмысленно.

Не потому, что я боялся нового нападения именно ночью. Наоборот: люди, работающие аккуратно, редко повторяют ход сразу. Но мысль о том, что кто-то уже был внутри, ходил по нашим коридорам, трогал наши механизмы и уходил достаточно уверенно, чтобы оставить после себя эмблему компании, действовала хуже бессонницы. С бессонницей можно спорить. С фактом чужого присутствия — нет.

Утром я приказал закрыть глубинный маршрут до полной проверки.

Это вызвало недовольство.

Опытные герои, заплатившие за право рисковать дорого и избирательно, обычно тяжело переносят новости о том, что их временно не пустят на особо опасную прогулку ради их же безопасности. Им кажется, будто у них отнимают не услугу, а право на собственную драму. Один особенно громкий тип в синем плаще объявил, что настоящий ветеран не нуждается в избыточной опеке.

Мара предложила ему доказать это на улице, без возврата предоплаты.

Он предпочёл проявить благоразумие.

Я же занялся тем, что всегда ненавидел сильнее всего: внутренним расследованием.

Подозревать врага снаружи неприятно.

Подозревать своих — хуже.

Потому что если диверсия совершена не случайным лазутчиком, а с помощью человека, который знает ритм подземелья, то все наши стены внезапно становятся тоньше.

Первый круг подозрений выстроился быстро, почти слишком быстро, а значит — был опасен. Когда человеку нужен виноватый, он охотно хватает тех, кто уже чем-то неудобен.

Таких у нас хватало.

I

Гоблины были очевидным вариантом.

Не все, разумеется. Но часть мелкой серо-зелёной братии, которую мы в последние месяцы терпели, подкармливали, временами нанимали на грязную работу, а временами гоняли с такой решимостью, какая помогает сохранять хрупкий баланс между «местной экосистемой» и «мелким организованным бедствием», давно смотрела на нас без любви.

Особенно после того, как новые маршруты отрезали им несколько привычных лазов.

Главным переговорщиком с этой публикой у нас был Тирк — гоблин с умными глазами, двумя слишком хорошими зубами и манерой говорить так, будто каждая фраза может оказаться сделкой. Я нашёл его у боковой кухни, где он торговался с поварёнком за кости, старую ткань и право унести куда-то половину испорченной корзины с репой.

— Тирк, — сказал я.

— Хозяин-Герхард, — ответил он, сразу насторожившись. — Лицо у тебя как у человека, который пришёл не покупать.

— Удивительно точное наблюдение.

Он оскалился. Не дружелюбно. Но и не враждебно. Скорее как тот, кто признаёт хорошее начало опасного разговора.

— Кто-то портил ловушки, — сказал я. — На нашем глубинном маршруте.

Тирк моргнул.

— И ты пришёл спросить гоблинов, потому что если что-то испорчено, все думают на гоблинов.

— Я пришёл спросить гоблинов, потому что гоблины знают, кто где ползает, даже если сами не ползают.

Он почесал ухо.

— Это уже уважительнее.

— Не привыкай.

Тирк пожал плечами.

— Мы не трогали твои ловушки. Нам от них вред, да. Но если маршрут закрывают, то и крошек меньше, шума меньше, мёртвых дураков меньше, металла меньше. Невыгодно.

Это было разумно.

Я не любил, когда подозреваемые сразу говорят разумные вещи.

— Кто тогда?

— Кто-то не наш. Пахло мылом.

— Что?

— Мылом, маслом и бумагой. Не подземельем. Не гоблином. Не героем после трёх дней пути. Кто-то чистый. Осторожный. Приходил снизу, не сверху.

Это заставило меня замолчать.

— Снизу — откуда?

Тирк показал кривым пальцем в сторону западных уровней.

— Вода-ход. Старый мокрый путь. Там, где раньше текло больше.

Я прищурился.

— Почему сразу не сказал?

Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.

— Потому что ты не спрашивал вежливо.

Я ушёл, прежде чем решил, что дипломатия с гоблинами заслуживает отдельной трагедии.

II

Бранн тоже попадал под подозрение.

И мне это не нравилось.

Не потому, что он был выше подозрений. Таких людей вообще не существует. А потому, что если начать подозревать Бранна всерьёз, придётся признать, что любой человек рядом со мной может в какой-то момент продать это место, особенно если ему предложат достаточно золота, железа или покоя.

Мотив у него был, по крайней мере на бумаге.

Он недавно собирался уйти. Он знал механизмы лучше большинства. Он мог испортить ловушки так, чтобы выглядело как внешняя диверсия. А его имя на стене в бывшей камере только добавляло неприятной тени: если прошлое подземелья как-то связано с ним, то я ещё меньше понимал, сколько в нём скрытых трещин.

Я нашёл его в новой мастерской.

Он уже обживал её так, как умеют только люди дела: ещё вчера пустая комната сегодня выглядела местом, где железо подчиняется чужой воле. На стенах висели инструменты, на столе лежали разобранные пружины, в углу стояли заготовки, а соседнее помещение под оружие постепенно превращалось в нечто пугающе упорядоченное.

— Если ты пришёл спросить, когда будет готова новая страховка на нижний рычаг, то к вечеру, — сказал Бранн, не оборачиваясь.

— Я пришёл спросить, не саботируешь ли ты моё подземелье.

Он медленно повернулся.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Значит, день действительно дрянной.

— Мне не нравится задавать этот вопрос.

— А мне — слышать.

— Но ты понимаешь, почему я его задаю.

Он вытер руки о тряпку.

— Понимаю. Я знаю ловушки. Я недавно почти ушёл. И если бы захотел тебе навредить, сделал бы это не хуже любого чужого шпиона.

— Именно.

— Тогда слушай внимательно. Если бы я решил вредить, ты бы не нашёл знак на стене. Ты бы нашёл труп, развалившийся механизм и полдня думал, что виновата старость железа.

Это был очень бранновский ответ. Неприятный. И, к сожалению, убедительный.

— Где ты был ночью? — спросил я.

— Здесь. До позднего часа. Потом спал как убитый. Это, уверен, кто-то подтвердит, потому что храплю я честно и без заговора.

— Кто-нибудь видел тебя после полуночи?

— Нет. Потому что приличные люди после полуночи спят.

— У нас таких мало.

— Тоже верно.

Он подошёл ближе.

— Герхард, если ты подозреваешь меня — проверяй. Но проверяй до конца, а не взглядом. И если найдёшь хоть один след, что я продал это место корпоратам, можешь сразу бить молотом, чтобы не тратить время на разговоры.

Я кивнул.

Не потому, что поверил окончательно.

А потому, что люди, способные на предательство, редко предлагают такой прямой итог.

Редко — но не никогда, напомнил я себе.

И всё же Бранна я мысленно отодвинул чуть дальше от первого круга.

III

Лира была подозрением другого рода.

Не прямым, а тревожным.

Лира вообще плохо укладывалась в простые категории. Слишком умная, слишком наблюдательная, слишком редко говорящая всё, что думает, и слишком часто оказывающаяся рядом с тем, что позже становилось важным. Она знала маршруты. Умела двигаться тихо. Понимала, что ценнее золота иногда бывает информация. И, что хуже всего, у неё были собственные дела, не всегда совпадавшие с моими.

Я нашёл её в архивной комнате, где она сидела за столом и листала старую книгу так, будто знала, что я войду.

— Ты идёшь с тем лицом, с каким люди обычно требуют правду или признание, — сказала она, не поднимая глаз.

— Иногда я сам не различаю, чего именно требую.

— На этот раз?

— На этот раз — объяснений.

Она подняла на меня спокойный взгляд.

— Прекрасно. Это уже лучше, чем обвинения.

— Не торопись.

Я рассказал о диверсии, о знаке на стене и о том, что кто-то явно ориентируется внутри слишком уверенно.

Она выслушала, не перебивая.

— И ты подозреваешь меня, — заключила она.

— Я рассматриваю всех, кто умеет ходить тихо, думать быстро и не обязан докладывать мне каждый свой шаг.

— Лестное описание.

— Оно не задумывалось лестным.

Лира закрыла книгу.

— Хорошо. Давай проще. Я не работаю на Седрика Вальда. Я не в восторге от компаний, которые называют грабёж структурой, а шантаж — договорной защитой. И да, я бы могла пройти по нижним уровням незаметнее большинства. Но если бы мне понадобилась карта, маршрут или доступ, я бы не стала уродовать ловушки. Я бы забрала то, что нужно, и ушла, не устраивая спектакля.

— То есть ты признаёшь, что могла бы?

— Я признаю, что в отличие от многих здесь способна отличить диверсию от шума.

Это, в общем, тоже звучало логично.

— Где ты была ночью?

— На северной галерее. Потом в архиве. Потом у себя. Мара видела меня. Йорген тоже, если ему сейчас можно доверять как свидетелю.

— Вот как раз о доверии к Йоргену я думаю отдельно.

Она чуть склонила голову.

— И правильно.

— Что это значит?

— Это значит, Герхард, что отсутствие памяти иногда опаснее злого умысла. Человек, который не помнит, на чьей он стороне был раньше, может не заметить, в какой момент начинает снова служить старому приказу.

Мне не понравилось, как она это сказала.

Не как предположение.

Как предостережение.

IV

Один из героев тоже был слишком удобным подозреваемым.

Из тех, кто приходит с рекомендательным письмом, хорошим снаряжением, немного избыточной уверенностью и странным количеством вопросов о нижних секциях. У нас за последние дни таких было несколько, но один выделялся.

Сир Эдрен Даль.

Не сир, разумеется, по закону, а «сир» по манере представляться. Аккуратный, вежливый, опытный, с хорошей осанкой, ещё лучшими сапогами и привычкой слушать ответы внимательнее, чем полагается человеку, который якобы просто выбирает маршрут. Он дважды ходил по среднему уровню, один раз пытался записаться на глубинный, не прошёл по нашим критериям допуска, не обиделся — что уже было подозрительно — и остался поблизости «на несколько дней».

Я нашёл его во дворе, где он чистил клинок так старательно, будто собирался не резать, а убеждать металл в своей благонадёжности.

— Господин управляющий, — сказал он. — Чем обязан?

— Любопытством.

— Опасное чувство в вашем ремесле.

— И прибыльное, если вовремя ограничивать чужое.

Он улыбнулся.

Очень умеренно.

Кажется, этот тип мне не нравился уже просто за сходство стиля с Седриком, хотя выглядел он куда более пригодным для реальной схватки.

— Вы давно в округе? — спросил я.

— Несколько недель.

— И всё ещё не ушли к соседям, где дешевле.

— У соседей слишком много обещают. У вас — слишком много скрывают. Это делает выбор интереснее.

Я сел на бочку напротив.

— Где вы были ночью, сир Эдрен?

— Гулял.

— По где?

— По верхнему двору. Потом спал.

— Кто-нибудь видел?

— Возможно. Я не собирал свидетельские показания на случай будущего допроса.

— Зря.

Он убрал клинок в ножны.

— Я под подозрением?

— Сегодня все под подозрением.

— Даже вы?

— Особенно я.

Это его, кажется, позабавило.

— Тогда позвольте совет, — сказал он. — Когда кто-то оставляет на месте диверсии слишком явный знак, он либо невероятно глуп, либо хочет, чтобы вы смотрели не туда.

— А вы из тех, кто любит давать советы бесплатно?

— Только те, которые потом вспоминают с пользой.

Слишком гладкий. Слишком собранный. Но прямых улик против него у меня не было.

Пока.

V

Хуже всего был Йорген.

Потому что подозревать скелета, который уже один раз воевал неизвестно за кого, частично теряет память, периодически вспоминает старые военные механизмы раньше, чем мы успеваем их понять, и при этом сам не всегда знает, что именно в нём проснётся в следующий момент, — это не паранойя. Это здравый смысл, доведённый до мрачной логики.

Я нашёл его у старого рубежа.

Он стоял, положив ладонь на камень, словно пытался услышать через него то, что давно замолчало.

— Ты тоже пришёл спросить, не предаю ли я тебя по привычке? — спросил он, не оборачиваясь.

— Плохо, что ты угадал.

— Я долго служил рядом с людьми. Учишься распознавать шаги, когда за спиной сомнение.

Я подошёл ближе.

— Йорген. Мне нужен честный ответ.

— Тогда задавай честный вопрос.

— Ты мог это сделать и не помнить?

Он медленно повернул ко мне череп.

Пустые глазницы иногда смотрели страшнее живых глаз, именно потому, что в них нечему было лгать привычным человеческим способом.

— Да, — сказал он.

Я не ожидал, что он ответит так сразу.

— Да? — переспросил я.

— Да. Если во мне осталось что-то от старых команд, от старой службы, от старых путей… если есть места, где память идёт впереди воли… тогда теоретически я мог выйти ночью, пройти туда, где когда-то был нужен, что-то сделать и вернуться, не удержав этого в сознании.

— И ты говоришь это так спокойно?

— А что мне делать? Паниковать? У меня для этого уже недостаточно лица.

Я выдохнул.

— Ты помнишь ночь?

— Частями. Стоял на посту. Потом провал. Потом как будто был у воды. Или мне это уже внушил страх, потому что в костях до сих пор сыро.

У воды.

Я сразу вспомнил слова Тирка.

— Ты был у старого водостока? — спросил я.

— Не знаю.

— Или кто-то хочет, чтобы ты так думал.

— Это тоже возможно, командир.

Он опустил руку.

— Запри меня, если хочешь.

— Что?

— До выяснения. Это разумно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если ты не виноват, я сам себе отрежу надёжнейшего бойца в момент, когда внутри уже кто-то ходит. А если виноват, но не помнишь, то мне нужен не пленник, а правда.

Йорген чуть склонил голову.

— Иногда ты бываешь лучше, чем позволяет твоё управление.

— Не привыкай.

VI

Старый водосток мы нашли к вечеру.

Вернее, нашли его след. Сам проход скрывался за западной кладкой, ниже уровня, куда обычно спускались только гоблины, ремонтники или совсем уж любопытные идиоты. Когда-то через него, видимо, сбрасывали лишнюю воду из верхних цистерн и отводили поток в естественную трещину ниже скалы. Потом часть системы заилилась, часть обрушилась, и ход перестали учитывать как полноценный путь.

Что, конечно, было ошибкой.

Потому что забытые ходы — любимая форма мести любой старой архитектуры.

Мы с Марой, Бранном и Йоргеном спустились туда с лампами. Воздух был влажный, холодный, пах тиной, камнем и тем особым затхлым запустением, которое появляется там, где вода давно ушла, но память о ней осталась в стенах. Узкий канал тянулся вдоль основания старой кладки, местами сужаясь так, что Бранн шёл боком, а Кранка вообще пришлось оставить наверху, о чём он сообщил всем с большим количеством оскорблённого достоинства.

Следы были.

Не явные, но достаточные.

Стертая грязь на камне.

Свежий задир на решётке.

Верёвочное волокно на выступе.

Остаток воска на стене.

И ещё — отпечаток сапога в мягком иле, уже полурасплывшийся, но слишком ровный для гоблина и слишком аккуратный для случайного бродяги.

— Вот и вход, — сказала Мара.

Йорген провёл пальцами по кромке старой решётки.

— Её снимали и ставили обратно.

— Изнутри или снаружи? — спросил я.

— И так, и так. Работали не впервые.

Это значило, что диверсант не просто нашёл лаз.

Он им пользовался.

Регулярно.

Меня это разозлило сильнее, чем сама диверсия. Все мои попытки превратить это место в работающий, опасный, но управляемый организм внезапно выглядели смешно на фоне простой истины: у нас под ногами оставался старый ход, по которому любой настойчивый шпион мог гулять, как по собственной прихожей.

— Закрыть, — сказал Бранн.

— Пока нет, — ответил я. — Сначала посмотрим, куда ведёт.

Ход выводил в заброшенную сервисную камеру под архивным крылом.

Именно туда.

Не к кухне. Не к складам. Не к жилым комнатам.

К архиву.

Я остановился первым.

Очень медленно поднял лампу.

Дверь была прикрыта.

Не заперта.

Внутри царил тот особый порядок, который сразу выглядит неправильным для человека, знающего хаос своей комнаты до последнего листа. Бумаги не валялись. Шкафы не были распахнуты. Ничего очевидно не разбросано. Но один ящик стоял чуть неровно. На столе оставалась тонкая полоска пыли там, где недавно лежал свернутый документ.

Фиска, которого мы немедленно вызвали, влетел внутрь, увидел ящик и побледнел так заметно, что даже я почувствовал укол вины раньше, чем он заговорил.

— Нет, — сказал он.

Подошёл.

Рывком открыл.

Замер.

— Нет.

— Что пропало? — спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится.

Он медленно повернулся.

— Карта нижних уровней.

У меня внутри всё опустилось.

Не полная, к счастью. Не все наши новые пометки. Но достаточно подробная старая совмещённая схема с моими правками по западному контуру, отметками закрытых секций, примерными привязками к древнему оборонительному слою и несколькими указаниями, которые в чужих руках превращались не в бумагу, а в оружие.

— Когда ты видел её в последний раз? — спросил я.

— Вчера днём. Я убирал сюда планы после сверки расходных путей.

— Кто знал, где она?

Фиска закрыл глаза.

— Слишком многие. Ты. Я. Лира могла видеть. Бранн — если заходил. Йорген — если смотрел через плечо. И любой, кто достаточно долго наблюдал за архивом.

Мара выругалась.

Йорген стоял молча.

А я смотрел на пустое место на столе и очень ясно понимал: до этой минуты у нас ещё был шанс считать диверсию пробой. Разведкой. Давлением. Теперь всё изменилось.

Теперь у шпиона была карта.

И кто бы ни стоял за ним — Седрик, его люди или кто-то из тех, кого мы ещё даже не подозревали, — он больше не действовал вслепую.