Гильдейский гонг ударил ещё до полудня.

Для рынка это было неудобное время, для поля — тоже. Крис сперва просто выпрямился вместе со всеми, ещё не поняв, что именно в этом ударе было не так. Горн поднял голову от дощечки, Лим, щурясь, посмотрел в сторону города, а Барт рядом только коротко выдохнул:

— Ну вот. Дождались.

— Чего?

— Если в такое время бьют, значит что-то серьёзное.

Горн уже шёл вдоль рядов.

— Бросили работу и все к Гильдии, живо!

Люди потянулись с поля молча, стряхивая с рук землю. Ворчали, как ворчат всегда, когда день ломают посреди работы, но без настоящей злости. Здесь и так всем было ясно: просто так в такое время не созывают.

У гильдейского двора собралось полдеревни. Под навесом стояли батраки, охотники, обозные, люди с рынка, две женщины с вёдрами, которых выдернули прямо с дороги, и трое старших из совета. Барт привычно протиснулся вперёд без всякого стыда, Крис за ним. У самой стены уже держался Вир, рядом с ним — отец, серый от недосыпа и злости.

Но прежде других бросались в глаза чужие.

У крыльца стояли пятеро в дорожных панцирях цвета старой глины. Не местная стража. Не гильдейские. У двоих за спинами висели длинные копья, у одного — короткий лук и колчан на бедре. Впереди держался сухой седоватый мужчина лет сорока, без лишнего железа, но с тем спокойствием, от которого и без крика становилось тихо.

На доске уже висел новый лист, но оттуда, где стояла толпа, всё равно ничего нельзя было разобрать. Гильдейский писарь держал наготове свиток, однако седой опередил его, шагнул вперёд и негромко бросил:

— Тихо.

Шум оборвался почти сразу.

— Я десятник передового разъезда Города Карма, — сказал он. — По указу, оглашённому Гласом Императора, Седьмой армейский корпус поднят на запад. Через месяц его головные части будут здесь. Корпус встанет лагерем в дне пути от Карш-Заката и останется в этом крае до тех пор, пока Разлом не будет найден и закрыт.

Гул поднялся сразу, тяжёлый, вязкий. Кто-то ругнулся вполголоса. Кто-то охнул. Десятник даже голоса не повысил, просто подождал, и шум понемногу осел сам.

— До подхода корпуса западный край держат Карм и местная Гильдия, — продолжил он. — До особой отмены для Карш-Заката и окрестных поселений вводятся следующие правила. Всё, что дальше ближних руин и южной осыпи, закрыто. Одиночных выходов не будет. Охотничьим семьям отходить южнее. Детей на дальний край не брать. О любых следах Пустых, тёмных пятнах, пропаже скота и любом странном поведении зверя сообщать в Гильдию в тот же день.

Слово Пустые он произнёс ровно, без нажима, и от этого по толпе будто прошёл холодок.

Десятник отступил на полшага, и только тогда вперёд вышел писарь. Заговорил он уже по свитку, своим сухим, ровным голосом, больше годным для пошлин и переписей, чем для таких новостей:

— Семьям с западных окраин, пожелавшим временно перейти ближе к городу, место будет отведено у северной стены. Размещение начнётся с завтрашнего дня, через совет и Гильдию. Переводить людей, скот и добро самовольно, без отметки, запрещается.

Он перелистнул свиток и заговорил ещё суше:

— За сокрытие сведений о Пустых, пропаже людей, скота и опасных следах будет взыскание. За самовольный выход в закрытый сектор — взыскание. За воровство на оставленных западных фермах, в пустых дворах и брошенных складах — взыскание вдвойне.

Кто-то сзади хмыкнул:

— То есть уже брошенных?

Писарь даже не посмотрел туда.

— С завтрашнего дня Гильдия и совет начинают предварительную перепись местных людей для нужд корпуса. По прибытии головных частей будет открыт набор по отдельным спискам.

Вот после этого заговорили уже громче.

— Какой ещё набор?

— Да не ори, сейчас скажет.

Писарь дождался, пока шум снова спадёт, и только потом опустил глаза в свиток.

— В обозные и вспомогательные списки могут быть внесены все годные к труду мужчины и юноши от пятнадцати лет. Не пойдут туда только калеки, должники под взысканием и те, кто останется в доме единственными руками, за которых отдельно поручится совет.

Крис почувствовал, как Барт рядом чуть напрягся.

Писарь продолжал:

— В рекрутские списки для строевой службы и полевой разведки будут внесены те, кому к дню смотра исполнится полных пятнадцать лет, кто держит не ниже шестого слоя, здоров телом и не имеет за собой запрета совета либо Гильдии. Знание западной стороны, ближних руин, источников, осыпей и старых проходов будет отмечено отдельно, но требования по слою не заменит.

Он перевёл дыхание и добавил уже медленнее:

— В отдельные местные списки проводников и вспомогательных разведочных рук могут быть внесены и те, кто держит пятый слой, если подтвердят знание местности не языком, а делом, и если их вообще возьмут под начало корпусных старших.

Вот тут толпа зашевелилась уже по-настоящему.

— Шестой?

— Для солдата, дубина. Слушай ушами.

— А если пятый?

Писарь отозвался сразу, будто это спрашивали уже не первый раз:

— Пятый слой допускается только в местные проводники: под старшую руку, без строевого оклада и лишь в том случае, если кандидат вообще будет принят. Четвёртый и ниже — обоз, носильщики, землекопы, подвоз, лагерь и прочие нужды по решению корпуса.

Теперь всё наконец встало на место.

Не слух. Не чужая страшилка. Не шёпот у колодца.

Армия шла сюда. Через месяц. И уже сейчас, задолго до её прихода, людей начали мерить по тому, на что они годны.

— Если до корпуса дошло, значит, там правда дрянь, — сказал кто-то совсем близко.

— Да какая дрянь. Там уже беда, если сюда авангард дотянули.

— А нам-то что? Нас в обоз и погонят.

— Я бы и в обоз пошёл, лишь бы вытащиться отсюда, — буркнул какой-то парень чуть правее.

— Дурак ты, — отрезал старик у него за спиной. — Там людей не по мечтам считают.

Ещё двое примерно их возраста уже переговаривались вполголоса, не скрываясь:

— Если за месяц дожму, пойду.

— А я бы и сейчас имя записал.

Старшие рядом только качали головами. Не зло, а тяжело, как смотрят на молодых, которые уже размечтались о том, чего сами ещё не понимают.

Барт толкнул Криса локтем.

— Слышал?

Крис кивнул, но не сразу ответил.

Он слышал слишком хорошо.

Шестой слой — и тогда на тебя хотя бы посмотрят как на бойца, а не как на лишнюю спину под чужой мешок.

Пятый — это уже не сразу обоз. Это шанс влезть хотя бы в местные проводники, если повезёт. Но не больше.

На выходе со двора Барт ещё раз оглянулся на чужих у крыльца и тихо выругался себе под нос.

— Через месяц, значит.

Крис ничего не ответил.

Вир прошёл мимо них к отцу, и по тому, как тот сразу повернулся к сыну, было ясно: у охотничьих семей сейчас начнутся свои, тяжёлые разговоры.

К вечеру в лавке у аптекаря всё лежало на виду.

На столе лежали сушь, мох, корни, горькие клубни, две тугие связки стеблей в серой ткани и даже те банки, которые старик обычно без нужды не трогал. Он перекладывал их с места на место, пересчитывал, отбраковывал и шевелил губами себе под нос, будто заранее решал, что ещё останется людям, а что потом заберут под армейский счёт.

— Чего стоишь? — буркнул он Крису. — Руки у тебя ещё на месте. Садись.

— Что делать?

— Всё, что не испортишь.

Крис сел и взялся за перебор.

Некоторое время они работали молча. Потом аптекарь сам заговорил, не поднимая головы:

— Через месяц, значит.

— Похоже на то, — сказал Крис.

Старик фыркнул.

— Похоже, говорит. Если десятника уже прислали, считай, пришли наполовину.

Он переложил в сторону пучок суши и зло щёлкнул ногтем по банке.

— Теперь хороший товар у меня долго лежать не будет.

— Из-за армии?

— А ты думал, корпус воздух жуёт? — старик даже не посмотрел на него. — Им нужен мох. Нужны корни. Нужен жир. Нужны жилы на связку. Настои, мази, сушь в дорогу. Запад встал — мне и так несут меньше. А как сюда доберутся интенданты, лучшее пойдёт уже не в лавку, а к ним.

Крис молча перебирал клубни.

— Для строевой нужен шестой слой, — сказал он наконец.

Аптекарь на это только хмыкнул.

— И правильно.

— Правильно?

— А ты думал, они будут тянуть в линию всякого, кто едва держит собственный поток? Четвёртый слой для корпуса — это спина под мешок и руки под лопату. Пятый — ещё не солдат, а только местная подмога, если есть чем зацепить. Шестой — вот тогда уже разговор.

Сказал он это буднично, без издёвки. От таких слов внутри только тяжелело.

Через какое-то время старик выложил на стол отдельный свёрток.

— Этот отложи. С ним потом сядешь отдельно.

Крис развязал ткань.

Внутри лежал корень потемнее прошлого, узкий, тугой, с почти чёрной сердцевиной и тонкими серебристыми нитями на срезе. Один край уже подсох, другой ещё держал живую плотность. Даже не касаясь его, Крис понял: вещь сильнее обычной горечи и сильнее того корня, что был раньше.

Когда он взял корень в ладонь, рука отозвалась сразу.

Ци в нём была не быстрая и не буйная. Тяжёлая. Глубокая. Как вода в колодце, до которой ещё нужно дотянуться ведром.

Крис слишком явно замер, и старик это заметил.

— Осторожно с ним, — сказал он. — Для настоя уже грубый, в мазь тоже не весь пойдёт. Сухое срежь, живое отложи мне. И середину не мешай с остальным.

— Понял.

— И лицо попроще. Корень как корень.

Крис опустил глаза и взял нож.

С этим корнем работать было труднее, чем с прошлым. Не потому, что он хуже поддавался. Наоборот — резался ровно. Но ладонь слишком ясно отзывалась на живые места, и несколько раз Крис ловил себя на том, что вот-вот поведёт нож не по цвету и волокну, а просто туда, где отклик сильнее.

Приходилось останавливаться, выдыхать и снова смотреть как обычный человек: на гниль, на сухой край, на плотность мякоти.

Аптекарь, кажется, заметил и это.

— Не туда смотришь, — бросил он от ступки. — Сперва режь как надо. Потом уже будешь радоваться.

Крис коротко кивнул.

К вечеру старик сам отложил в сторону несколько тёмных, неровных обрезков.

— Это в дело уже не пущу, — сказал он. — Для мази слишком едкое, на продажу дрянь на вид. Выбросить жалко.

Он глянул на Криса.

— Мире отнесёшь. Скажешь, если будет мешать с жиром, пусть сначала в горячей воде подержит.

Крис взял свёрток.

Даже через ткань тот ощущался в ладони тяжело и густо.

Перед самым уходом он всё-таки спросил:

— А если запад закроют надолго?

Аптекарь не сразу ответил. Ссыпал сушь в банку, проверил край крышки, только потом буркнул:

— Тогда жить будут уже не как привыкли, а как получится. Другой науки на такие времена нет.

В кладовую Крис ушёл раньше обычного.

В доме уже стихли шаги. За перегородкой тихо сопел Кеш, где-то под боком ворочалась Сая. От печи тянуло тёплой глиной и вчерашней кашей. В самой кладовой пахло пылью, крупой, сухим деревом и горьким следом трав, который он теперь узнавал сразу.

Он сел у стены и долго не разворачивал свёрток.

Пятый слой стоял перед ним уже не первую неделю. Не как чудо и не как ужас. Просто как глухой упрямый рубеж, в который он снова и снова упирался по ночам. Обычная сушь понемногу добавляла Ци в средоточие. Сильные корни давали прибавку заметнее. Копьё меняло тело. Но дальше теменной, у самого входа в затылочную, всё раз за разом вязло.

А теперь сверху лёг ещё и этот месяц.

Через месяц сюда придёт армия. Чужой порядок. Чужой счёт каждому. Чужой взгляд, под которым его разом измерят и решат, на что он годен.

Пятый слой — это только порог. Минимум, после которого тебя хотя бы не смахнут сразу в подносчики, землекопы и лагерные руки.

Шестой — вот где начинался настоящий разговор.

И Эвен был прав, чтоб его. Такое в жизни выпадает редко: не просто выбраться со двора или с поля, а ухватиться за настоящий шанс на что-то большее.

Но для Криса в этом было не только то, о чём говорил Эвен.

Если кто и мог со временем пройти запад дальше ближних руин, сунуться туда, куда местные уже не ходят, и узнать, что проглотило людей вроде Дарна, так это не деревня и не Гильдия. Это армия.

И на всё это у него теперь был один месяц.

Один месяц, чтобы дожать пятый, потом сразу рваться к шестому и успеть ещё до прихода армии взять у запада всё, что тот пока не закрыл окончательно. Пока местные руины и проходы он ещё знает лучше пришлых.

Эта мысль не пугала его так, как пугала бы раньше. Она злила. Тихо, сухо, до ломоты в зубах.

Сегодня он не хотел надеяться на вдруг.

Он развернул ткань и взял первый обрезок.

Ци пошла в ладонь сразу — тяжёлая, тёмная, с той горькой плотностью, от которой почти начинало ломить дёсны. Крис втягивал её медленно, не спеша. Потом взял второй кусок. Потом третий.

Средоточие понемногу наливалось. Не больше. Просто запас внутри становился тяжелее и гуще, чем в обычную ночь.

Крис подождал ещё немного, давая этой тяжести улечься, и только потом повёл Ци по уже открытому пути: грудная, горловая, теменная — до самого затылочного стыка, где поток прежде каждый раз вяз.

Сразу давить он не стал. Подвёл, удержал, отпустил. Потом ещё раз. Потом ещё. На четвёртой попытке почувствовал, что привычный упор впереди впервые не просто глушит поток, а чуть заметно поддаётся.

На пятой в висках уже стучало, а по шее стекал пот. На шестой Ци снова встала в том же месте, но теперь стык держал её уже иначе: туго, с натугой, будто начал понемногу сдавать под напором.

Крис выдохнул и подвёл ещё раз.

Без рывка. Без злой суеты. Всем тем запасом, который собирал в себе последние месяцы: травами, ночами, работой, пустырём, этой новой злостью и этим новым телом.

Сначала стык только держал. Потом в основании черепа коротко обожгло, будто там провернули что-то раскалённое. Преграда дрогнула, и Ци не сорвалась назад, как раньше, а продавила узкое место и пошла дальше — горячо, тесно, почти больно — в затылочную.

Крис замер так резко, будто любое лишнее движение могло всё испортить.

Потом осторожно собрал поток снова и повёл ещё раз: грудная, горловая, теменная — и дальше уже без старого срыва.

Второй раз путь прошёл чище. Третий — ещё ровнее.

Только тогда Крис понял, что это и есть пятый слой.

Он не открыл глаза сразу. Ещё несколько раз медленно провёл Ци по новому пути, прислушиваясь, как поток входит в затылочную жилу.

Когда он наконец выдохнул, в кладовой по-прежнему было тесно, темно и тихо. Ничего вокруг не переменилось. Но внутри тело уже отзывалось иначе: Ци была плотнее, тяжелее, и даже уставшие мышцы будто напитывались ею изнутри.

Голова гудела. Шея ныла. Пальцы до сих пор горчили от корня. Зато в средоточии лежал такой запас, какого у него ещё не было. И вместе с ним пришло простое, почти злое понимание: теперь рядом с людьми постарше он уже не везде будет смотреться лишним мальчишкой.

Крис прислонился затылком к стене и закрыл глаза.

Первой пришла не радость, а короткая, жёсткая ясность: теперь, если через месяц на него посмотрят, он хотя бы не будет стоять перед ними мальчишкой, которого можно с ходу отрядить в подносчики воды.

Но радость на этом и кончалась.

Пятый слой только открывал дверь.

Если Крис хотел, чтобы его заметили не как мелкого помощника, а как человека, которого есть смысл брать ближе к опасной работе, одного этого рубежа было мало. Ему нужен был ещё месяц и всё, что он успеет из него выдрать. Шестой слой, если дожмёт. Руины, пока их не затянули окончательно. Память мест, трещин и старых проходов. Всё то, что армия сможет взять в дело, но не сумеет быстро вырастить на пустом месте.

И если этим путём потом удастся хотя бы на шаг приблизиться к ответу, что стало с Дарном, значит, он просто не имеет права прожить этот месяц тихо и ровно.

Только после этого Крис снова вспомнил о Дарне.

Его и сейчас не было рядом как и все прошедшие месяцы.

Крис тихо выругался себе под нос и ещё долго сидел в темноте, привыкая к новой глубине внутри себя.