Кузня Руга стояла у южной улицы, чуть в стороне от жилых домов, и слышно её было ещё издали. Железо звенело по железу, меха дышали тяжело и ровно, а поверх этого шёл знакомый запах угля, горячего металла, гари и мокрой глины у стены.

Крис обычно туда не лез, если не звали, но на этот раз Кеш сам поймал его утром у калитки.

— Пойдём, — сказал он, уже перемазанный сажей. — Мастер просил ещё одну охапку угля притащить. Я один дважды бегать не хочу.

Крис взял мешок без спора.

От кузни Кеш в последние месяцы почти светился. После пропажи Дарна Руг взял его не только потому, что нужны были лишние руки. В деревне и так знали: Кеш — главный талант их поколения. В свои тринадцать он уже вплотную подошёл к четвёртому слою без единой пилюли и без чужой подпорки, и, если не через неделю, то через месяц должен был до него дожать. Про таких в Карш-Закате говорили просто: если не бросит работу над собой и попадёт в толковые руки, дойдёт как минимум до пика первого ранга, а может, и шагнёт во второй. Оставлять такого мальчишку без старшего над головой значило просто дать ему пропасть зря. Домой Кеш возвращался чёрный по локоть, пах дымом и железом, но говорил уже не как мальчишка, которому дали подержать взрослую работу, а как человек, у которого появилась своя опора.

У ворот кузни стояли двое из охотничьих семей. Один держал в руках искривлённый наконечник копья, второй — связку стальных петель для ловушек. Оба выглядели так, будто этой ночью спали мало, а ругались много.

Руг орал на кого-то изнутри:

— Если ещё раз польёшь мне рабочее железо как помои в корыто, я тебе этими клещами уши выровняю!

Из кузни донёсся чей-то обиженный голос:

— Это я не на железо, а на пол!

— А пол у меня, значит, сам потом высохнет и поумнеет?

Крис невольно усмехнулся.

Охотник с копьём глянул на него искоса.

— Весело вам тут.

Кеш скосил глаза на дверь кузни и хмыкнул:

— Это он сегодня ещё добрый. Пошли.

Крис пошёл за ним.

В кузне было жарко даже утром. На верстаке лежали гвозди, кольца, обломки ножей, полосы железа, связки старых заклёпок. В углу сохли две доски для тележного колеса. У стены стояло несколько древков: одно с петлёй под рогатину, другое с тяжёлым железным наконечником, ещё одно совсем голое, только стёсанное и пропитанное маслом.

Руг кивнул на мешок:

— Туда.

Потом только заметил Криса.

— А, это ты. Хорошо. Раз уж пришёл, придержи вон тот конец.

На наковальне лежала перекошенная скоба от телеги. Крис взялся щипцами, удержал металл, пока Руг правил форму короткими, страшно точными ударами.

Работа шла быстро, с той злой собранностью, которая бывает в хорошей кузне. Кеш носился от мехов к корыту и обратно. Охотники ждали у входа, перебрасываясь короткими словами.

— Опять на запад?

— А куда ещё. Южнее уже не охота, а стыд какой-то.

— Собак возьмёте?

— Возьмём. Только толку теперь от них меньше.

Руг слушал краем уха и не вмешивался, пока не закончил со скобой. Потом бросил её на верстак и протянул руку за искривлённым наконечником копья.

— Это где так?

— Камень под травой, — буркнул охотник. — Лежал в ложбине, собака дёрнулась, я шагнул не туда, полетел боком и всем весом воткнул копьё в камень.

— Не камень виноват, а твоя дурь, — отрезал Руг. — Два дня.

— Один.

— Тогда кривым и заберёшь.

Охотник сплюнул, но промолчал.

Крис стоял чуть в стороне и смотрел, как Руг крутит наконечник в руках. С копьём кузнец работал иначе, чем с мотыгой или скобой: внимательнее, суше, будто простым оно казалось только тем, кто ничего в нём не понимает.

— У тебя своё где? — спросил он вдруг, даже не оборачиваясь.

Крис не сразу понял, что это ему.

— Дома.

— Принеси вечером.

— Зачем?

Руг поднял на него взгляд.

— Затем, что у тебя вток уже, наверное, люфтит, а ты и не замечаешь. Или замечаешь, но думаешь, что так и должно быть.

Кеш хмыкнул, но тут же уткнулся в меха, когда кузнец дёрнул бровью.

Крис ничего не ответил. В последнее время древко и правда стало чуть по-другому сидеть в руках. Не так, чтобы мешало всерьёз, но прежняя чёткость в нём куда-то ушла. Крис думал, это от усталости или просто от собственных рук.

— После поля зайди, — сказал Руг уже спокойнее. — Если собираешься его держать, пусть хоть держится как надо.

После полудня жара встала над полем привычной давящей крышкой. Горн прошёл с дощечкой вдоль рядов, Лим по обыкновению работал так, будто земля была виновата лично перед ним, а Барт ближе к вечеру, как и в последние дни, сам перебрался к Крису поближе, ничего не объясняя.

— После работы куда? — спросил он, не отрываясь от мотыги.

— В кузню.

— Это ещё зачем?

— Руг велел копьё принести.

Барт бросил на него быстрый взгляд.

— А-а. Тогда и я пойду.

— Тебе туда зачем?

— Любопытно.

— Тоже мне причина.

— Для меня причина, — сказал Барт и снова уткнулся в землю.

В кузню они пришли уже на закате. Охотники всё ещё были там, только утренние сменились двумя другими. Один сидел на чурбаке и перетягивал сыромятный ремень на наруче, второй спорил с Ругом о цене на новые наконечники для стрел.

Крис подал копьё молча.

Руг взвесил его в ладони, повёл пальцем у втока, стукнул нижним концом о пол, потом хмыкнул:

— Ну вот. А я что говорил?

— Что?

— Что ты его гоняешь всерьёз, а не для вида. У втока дерево уже разболталось. Ещё немного, и пришлось бы всё время подправлять древко прямо в движении.

Крис нахмурился.

— Это правится?

— Если бы не правилось, я бы сейчас с тобой не разговаривал.

Он кивнул Кешу:

— Масло. Клин. И не стой столбом.

Пока Кеш носился по кузне, Руг усадил Криса на низкую лавку и велел держать древко ровно. Барт стоял рядом, скрестив руки, и смотрел так, будто присутствует при каком-то тайном обряде.

— Ты им часто работаешь? — спросил Руг, подгоняя клин.

— Каждый вечер.

— По тебе видно.

— Это плохо?

— Это лучше, чем если бы не было видно.

Он затянул крепление, провернул древко ещё раз и только потом выставил его Крису обратно.

— Держи.

Крис взял.

Разница была маленькой, но сразу ощутимой: копьё снова легло в руки ровно, будто из него исчезла та едва заметная расхлябанность, которая раньше вылезала в самом начале движения.

— Теперь ещё раз, — сказал Руг. — Только не маши, а просто выйди в стойку.

Крис послушался.

Кузнец обошёл его слева, ткнул пальцем в локоть, потом в нижнюю ладонь.

— Вот здесь не зажимай. Рука у тебя понимает, что делать, а плечо всё ещё лезет вперёд раньше времени.

Барт фыркнул.

— Ладно, это я запомню.

— Не для тебя сказано, — отрезал Руг.

Один из охотников, тот, что сидел на чурбаке, поднял голову.

Парень был года на три старше Криса и Барта, сухой, жилистый, с обветренным лицом и старым белым следом у виска. Двигался он спокойно, без лишней суеты, как человек, который уже знает, на что у него хватит тела. По деревне про него говорили коротко: шестой слой, крепкая рука, охотничий сын. Крис видел его и раньше, но имени не знал.

— Рука у него под копьё и правда есть, — сказал он. — Только торопится. Хочет достать раньше, чем подведёт длину.

Крис повернул голову.

— А ты откуда знаешь?

— Со стороны видно.

— Видно ему, — буркнул Барт с таким выражением, что Крис невольно покосился на него.

Охотник усмехнулся.

— Меня Вир зовут.

— Крис.

— Знаю.

Руг вернул копьё Крису окончательно.

— Если вечером гоняешь его всерьёз, приходи через пару дней ещё раз. Посмотрю, как сядет после работы.

Он уже отвернулся к наковальне, когда Вир сказал:

— Если хочешь, выходи как-нибудь на пустырь. У нас дома с длинным древком сейчас почти никто толком не возится, а одному быстро надоедает.

Барт тут же вскинулся:

— Вообще-то мы с ним и так уже выходим.

— Ну и гоняй, — спокойно сказал Вир. — Я тебя не выгоняю.

В следующий раз они сошлись втроём.

Крис пришёл со своим копьём, Барт принёс то старое, которое когда-то выиграл у стражника, а Вир — длинное, потемневшее от рук древко с тупым железным наконечником, больше похожее на рабочее охотничье копьё, чем на тренировочное оружие. Стоял он с ним иначе, чем Крис: грубее, ниже, без красоты, но с той цепкой устойчивостью, которая сразу говорила, что этим не только машут на пустыре.

— По очереди? — спросил Барт.

— Давай сначала ты, — сказал Вир Крису.

Первые несколько обменов ушли на пробу. Вир не давил скоростью, зато всё время ломал привычный ритм: то входил короче, чем ждал Крис, то, наоборот, оставался на полшага дальше и вынуждал его самому тянуться в пустоту. Барт рядом сначала посмеивался, а потом быстро замолчал.

— Ты всё ждёшь, пока человек сам встанет под укол, — бросил Вир после очередного срыва. — А надо наоборот. Поставь остриё туда, куда ему всё равно придётся шагнуть, если он хочет до тебя достать.

Крис стиснул зубы, кивнул и пошёл снова.

Ещё через несколько заходов Крис начал понимать, что тот имеет в виду. Пока он сам тянулся за чужим корпусом, Вир без труда сбивал ему темп. Но стоило раньше выставить остриё в нужную длину, как неудобно становилось уже не Крису, а тому, кто пытался войти.

Когда у него наконец вышло три раза подряд не сорваться раньше времени, Вир коротко кивнул:

— Вот. Теперь уже похоже.

Барт почесал затылок палкой.

— Я с вами скоро начну себя тупым чувствовать.

— Поздно, — сказал Крис.

— Ах ты…

Они ещё погоняли древко до темноты, потом уселись прямо на землю у пустыря переводить дыхание.

Вир первым заговорил, будто продолжал прерванную днём мысль:

— Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит.

— Из-за запада? — спросил Крис.

Вир кивнул.

— Не только из-за слухов. Там зверь будто сдурел. Собака теряет след там, где раньше шла ровно. Птица срывается с места без причины. У нас мать половину мазей на западной траве держит, а теперь за частью сборов уже просто не сунешься.

Барт поскреб пыль носком сапога.

— Все про это говорят, а толком никто ничего не знает.

— Потому и мелют, — отозвался Вир. — Если бы кто-то знал наверняка, деревня бы уже или рванула, или выдохнула.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Барт всё-таки спросил:

— Ты в охотники точно пойдёшь?

Вир пожал плечами.

— Если будет куда ходить.

Ответ получился слишком простым, и от этого только неприятнее.

После того вечера Крис стал ходить на пустырь не только с Бартом, но и с Виром, когда у того выпадало время. По-настоящему дружбой это ещё не стало, но движение у них постепенно собралось: Барт давил прямотой и упрямством, Вир учил раньше забирать длину и не отдавать человеку удобный шаг, а Крис между ними всё лучше понимал, что именно делает копьё его оружием, а не просто длинной палкой.

Работу с травами он тоже не бросал. Ночи по-прежнему пахли кладовой, пылью и горечью. Сильного корня хватило ненадолго, потом снова пошла обычная сушь, но после той ночи Крис уже иначе чувствовал собственное средоточие: запас держался дольше, и к утру внутри реже оставалась одна пустота.

Прорыва всё ещё не было. Пятый слой по-прежнему сидел впереди тяжёлым, глухим рубежом, но теперь Крис хотя бы понимал, что идёт к нему не вслепую.

Однажды Руг, забирая у него копьё на быструю проверку, покрутил древко в ладони и коротко сказал:

— Уже не болтается.

Сказано это было про копьё, но Крис всё равно почему-то принял и на свой счёт.

В тот вечер, когда он шёл домой через темнеющую улицу, за спиной ещё держалось приятное утомление после работы с древком, а в пальцах оставался слабый горький след от перебранной днём суши. И впервые за долгое время ему показалось, что жизнь всё-таки не только отнимает. Медленно, неохотно, по крохе, но что-то своё она ему тоже отдаёт.

Но долго это чувство не продержалось. Уже через несколько дней запад снова напомнил о себе.

Новость пришла к колодцу утром, ещё до того, как Крис набрал воды. Две женщины у коновязи говорили вполголоса, но в таком дворе шёпот разносится лучше крика.

— Трое, — сказала одна. — Ночью. И скот весь, до последней овцы.

— Кто видел?

— Видели пятно у западного края. Тёмное. Быстрое. И тихое, что хуже всего.

— Пустые?

— А что ещё.

Крис поставил вёдра у ворота и стал ждать своей очереди. Рядом подошёл Кеш, сонный, с ведром в обеих руках.

— Про что они? — спросил он шёпотом.

— Про дальние фермы.

— И что там?

— Плохо.

Кеш ещё немного помолчал, потом всё-таки спросил:

— Это близко?

Крис посмотрел на него.

— Если про нас — да. Раз уже до западных ферм дотянулось, значит, близко.

Кеш только коротко кивнул.

Спорить с ним Крис не стал.

На рынке воздух в тот день был другой. Не мёртвый — люди всё так же торговались, тащили корзины, ругались, покупали соль и жир, — но стоило кому-то начать говорить про запад, как вокруг сразу стягивались уши, а потом разговор так же быстро обрывался. У гильдейской доски висел новый лист.

Крис прочитал его дважды. Временное ограничение на вылазки за пределы ближних руин. До особого решения. Одиночные выходы за установленную границу запрещены.

Он отошёл от доски с неприятным ощущением, будто кто-то опоздал совсем немного, но достаточно, чтобы это стало важным.

В кузне о новом листе уже знали. Один из охотников, увидев Криса, только качнул головой:

— Теперь и до мха нормально не дойдёшь.

— Мы и раньше на запад не рвались, — буркнул Руг, не отрываясь от работы. — А теперь и подавно не будем.

Кеш покосился на старших, но ничего не спросил. Вир, который сидел у стены и правил ремень, поднял голову.

— Отец с утра вернулся пустой, — сказал он. — Даже собак дальше старой осыпи не повёл. Говорит, зверь там уже не так себя ведёт. И тихо там стало как-то неправильно.

Барт, пришедший позже за Крисом, хмыкнул:

— Все про это твердят, а толком никто ничего не знает.

— Потому и твердят, — ответил Вир. — Если бы кто-то знал толком, уже бы решили, паниковать или нет.

После поля они втроём всё же вышли на пустырь, но работали в тот вечер хуже обычного. Барт торопился и злился, Вир всё время вслушивался в себя, будто пытался понять, где в его тревоге правда, а где только чужие слова, а Крис ловил себя на том, что несколько раз подряд слишком рано лезет за уколом.

— Опять за корпусом потянулся, — сказал Вир после третьего срыва.

— Знаю.

— Тогда не тянись за ним. Раньше ставь остриё. Пусть уже противник думает, как к тебе подходить.

— Легко сказать.

— А никто не говорил, что будет легко.

Остановились только в сумерках, когда дальше уже шла не тренировка, а пустое вымещение своего страха и злости, и уселись прямо на землю переводить дыхание.

— Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит, — сказал Вир, глядя в темноту. — Не потому, что страшно. Просто там теперь всё врёт: зверь, след, тишина.

Барт поскрёб носком пыль.

— И что тогда?

Вир пожал плечами.

— Что всегда. Кто сможет, пересядет на обозы. Кто не сможет — пойдёт в проводники по ближнему краю. А кто совсем прижат, начнёт резать скотину, которую до того берегли.

Крис слушал молча.

Его это било сразу с двух сторон. С одной — потому что запад снова сжимался и опасность, о которой шептались с осени, переставала быть далёкой. С другой — потому что вместе с западом сжимался и его собственный путь. Хороший корень не лежал в лавке каждый день, охотники приносили сырья меньше, аптекарь начинал считать жёстче. А значит, даже эта медленная горькая дорога через травы могла в любой момент стать уже, чем была.

В тот вечер домой он шёл уже без прежнего спокойствия. Копьё в руках сидело крепче, людей вокруг становилось больше, жизнь уже не казалась совсем пустой и чужой, как после решения совета. Но мир при этом делался хуже, и именно это Крис теперь чувствовал яснее всего.

От одной только этой мысли внутри поднималась злая сухая досада. Четвёртого слоя уже не хватало даже ему самому, чтобы стоять ровнее рядом с такими, как Вир, и не чувствовать всякий раз, где именно кончается его нынешняя сила. Пятый слой нужен был уже не ради голой жадности и не ради того, чтобы потом хвастаться перед Бартом. Просто Крису до ломоты захотелось наконец стать чуть увереннее в собственном теле и перестать всё время упираться в этот проклятый внутренний потолок.