Я встаю у фальшборта и провожаю взглядом шлюпку, когда она отваливает к молу. Мокрый канат с шорохом уходит через планширь; я носком сапога отвожу его петлю от прохода, пока та не затянулась вокруг чьей-нибудь ноги. Вода с каната остаётся на досках чёрной извилистой полосой. На крене подошва едет по ней, и приходится держаться предплечьем за холодное железо: ладонями хвататься нельзя, бинты уже намокли по краям и саднят при каждом сгибе пальцев.

Когда шлюпка возвращается, на месте пустых банок лежат носилки. Снизу подают раму, сверху её надо поймать раньше, чем борт уйдёт от шлюпки, перетащить через планширь и сразу освободить проход. Мы принимаем одни носилки, слышим, как ремни скрипят под тяжестью, передаём их дальше и слушаем, как плеск вёсел уходит под бортом. Несколько ударов уключин — и шлюпка уже у мола; несколько вдохов — и она идёт обратно.

На следующем возвращении всё повторяется, только руки под каждым ремнём начинают подрагивать раньше. Ноги на качке запаздывают на полшага: палуба уже уходит, а колени ещё держат прежний наклон. Один раз я ставлю сапог мимо упора и успеваю перенести вес на другую ногу лишь потому, что Ковтун толкает меня плечом к борту. Носилки проходят. Раненый даже не замечает, что его едва не приложили рамой о планширь, а у меня под гимнастёркой холодеет спина.

После этого рейсы слипаются. Лиц я уже не удерживаю, помню только, где надо было придержать голову, где поднять разбитую ногу, где не дать свеситься руке. Я перестаю понимать, какой это рейс.

Счёт возвращается, когда Ковтун суёт мне в лицо четыре растопыренных пальца.

— Четвёртый рейс с рассвета, — он не убирает руку, пока я не заставляю себя пересчитать его пальцы. Потом той же рукой упирается мне в грудь, не пуская к борту. — Ты на каждом лезешь к нижнему краю. Поменяйся со мной.

— У тебя руки целые — основной вес твой, — я отвожу его запястье локтем и делаю шаг к планширю. — Внизу раму поведёт, там нужен второй.

— Второй нужен на ногах, — Ковтун ставит сапог поперёк прохода. — А у тебя они подкашиваются.

— Это палуба уходит, — я пробую обойти его со стороны люка, но он сдвигается вместе со мной.

— Палуба под всеми уходит одинаково. — Ковтун проводит по мокрому следу носком сапога, от петли каната до того места, где меня повело, и оставляет ногу в конце этой борозды. — Встань у люка, принимай верхний конец. Там хоть пятиться не надо.

— Он прав, — санитар зубами отрывает конец бинта, прижимает его к чужому запястью и только тогда показывает локтем на люк. — Следующего принимаешь сверху и остаёшься здесь. Руки твои я уже видел; ещё колени мне не подкладывай.

— Здесь узко, — я оглядываю проход между люком и переборкой. Двоим разминуться негде, а отдавать нижний край всё равно что признать: ещё один подъём я могу испортить.

— Поэтому будешь говорить, кому куда ставить ногу, — санитар затягивает узел и хлопает перевязанного по предплечью, освобождая место следующему. — Для этого ты сейчас годишься лучше, чем для тяжести. Спор окончен.

Сапог из прохода уходит не сразу. Ковтун убирает его, когда я уже стою у люка и пробую упор: пятка входит в комингс, дрожь в бёдрах отпускает через несколько вдохов. Облегчение получается злым — тело довольно, что его отстранили, а я считаю это поражением.

Правота стоит дороже, чем я думал, когда её выговаривал. Место у люка я знаю лучше всех на палубе: отсюда видно и шлюпку, и проход, и куда чья нога пойдёт на крене. Прежде это называлось мостиком. Теперь это называется — тебя убрали от тяжести, потому что тяжесть ты уронишь.

Шлюпка ударяется привальным брусом о борт. Дерево гулко отвечает дереву, удар проходит мне в пятки. Снизу поднимают носилки, на которых сидит пожилой красноармеец с окровавленной штаниной. Обеими руками он держится за деревянную раму и при каждом провале шлюпки тянет её на себя, словно носилки принадлежат ему и мы собираемся их отнять. Раненая нога вытянута вдоль борта; сапог упирается носком под банку.

— Лечь надо, — Ковтун упирается коленом в планширь и тянется к верхнему концу рамы. — Стоя тебя примем, сидя застрянешь.

— Лягу — не встану, — красноармеец ещё крепче берётся за раму; костяшки проступают белыми буграми. — Я сюда сидя доехал и дальше сидя поеду. Вы поднимайте.

— Через борт сидя не пройдёшь, — Ковтун пробует приподнять раму на ладонь. Красноармеец отклоняется назад, удерживая свой вес в шлюпке, и край уходит обратно вниз. — Видишь? Раньше тебя затылок пройдёт.

— А ты меня боком, — раненый разворачивает плечо к борту, но сапог под банкой остаётся на месте.

— Тебе ногу качнёт. Развернём корпус — голень останется.

— Нога моя, сам придержу, — он дёргает раму к себе и тут же втягивает воздух: от этого движения окровавленная ткань на икре натягивается.

Бондарь перегибается через планширь, а я держу его сзади за ремень: на очередном крене его сапоги отрываются пятками от палубы.

— Куда ранен? — Спорить он не мешает и не слушает, взгляд уже идёт вдоль ноги раненого.

— Икра. Навылет, кажется, — тот отвечает ему, но смотрит на Ковтуна: следит, чтобы носилки опять не подняли без его согласия.

— Стопа тёплая? Пальцы чувствуешь?

— В сапоге откуда знать? — красноармеец сердито шевелит коленом, проверяя ногу целиком, и снова морщится.

— Коленом мне не доказывай. Пальцами шевели.

Носок сапога двигается, сначала едва заметно, затем ещё раз. Подошва скребёт по слани. Взгляд уходит с ноги на лицо раненого — искать там больше нечего, — и у меня между лопаток отпускает: стопа слушается, значит, ногу мы ещё не потеряли.

— Шевелятся, — красноармеец успевает разглядеть, куда ушёл свет. — Вот и поднимайте.

— Тогда ложись, — санитар прижимает верх носилок, не давая их сдвинуть. — На счёт поднимем, ногу держит отдельный человек. Сидя оставлю тебя на молу.

— Мне там на молу сказали сидеть, — красноармеец дёргает подбородком за плечо, к берегу, будто оттуда ещё могут подтвердить приказ.

— Тебя отправили к корабельному санитару. Теперь я сказал лечь. — Он заносит ладонь над плечом раненого и там останавливает, не касаясь. — Сам ляжешь или будем укладывать на качке?

Красноармеец оглядывает нас по очереди. Шлюпка успевает подняться и провалиться ещё дважды, прежде чем он разжимает побелевшие пальцы на раме. Ложится медленно, сперва на локти, потом опускает плечи. Раненую ногу оставляет на весу, живот у него дрожит от усилия, пока снизу не принимают пятку.

— Командиры нашлись, — говорит он уже лёжа и тут же пробует приподнять голову, чтобы видеть, что делают с ногой.

— Вот теперь похож на живого, — Ковтун подсовывает ему под поясницу свёрнутый конец ремня и весом плеча укладывает его обратно. — Голову положи. Ругайся дальше, нам легче нести.

— Ногу кто держит?

— Я возьму, — гребец в шлюпке подводит обе руки под сапог, готовясь принять его вес.

— Не за сапог, — санитар останавливает его руки у самого голенища. — Ладонь под пятку, вторая под колено. Поднимаем носилки отдельно, ногу ведёшь вместе с ними. Колено выше рамы не задирай.

— Понял. Пятка и колено.

— Верхний край пошёл! — Ковтун берёт раму снизу двумя руками.

Мы поднимаем раму до планширя. Я держу верхний конец, прижав локоть к рёбрам; дерево давит через бинт в основание пальцев, и каждый толчок отзывается под ногтями. Рама уже ложится краем на железо — половина пути пройдена, вес можно на миг отдать борту. В этот миг корабль качается наружу. Шлюпка уходит вниз, люди снизу продолжают поднимать, и носилки ведёт винтом.

— Мой край ниже! — Он не тянет его вверх, держит на той высоте, где застал крен.

— Не поднимай рывком, — я приседаю, сбрасывая высоту со своей стороны. Комингс упирается под коленную чашечку, зато рама перестаёт скручиваться. — Я опускаю свой. Ровно?

— Ещё палец, — он подаёт свой край вниз на этот самый палец, не отрывая от него взгляда.

— Теперь?

— Ровно. Перехват!

Рама выходит из винта, и это моё: я угадал, куда её поведёт, за полсекунды до того, как повело. За полсекунды я успел приседанием отдать высоту — и за те же полсекунды основание пальцев проехало по дереву на палец вниз. Марля сдвинулась вместе с кожей. Теперь дерево лежит не на бинте, а на том, что бинт закрывал, и держать надо ещё до палубы.

Красноармеец шипит, когда его перехватывают под коленом. Сапог дёргается, но пятка остаётся на второй ладони; ногу не роняют, только на окровавленной штанине проступает ещё одна тёмная складка.

— Договорились же не качать! — Раненый впивается в края рамы и пытается сам удержать её ровно.

— Борт качнуло, отец, — гребец снизу всё ещё ведёт пятку и не может поднять голову.

— Я тебе не отец, — раненый отпускает одну руку от рамы только затем, чтобы ткнуть пальцем в чужую бескозырку.

— Тогда скажи фамилию, буду извиняться по форме. Только ногу раньше времени не забирай.

— Парамонов. Рядовой.

— Извините, товарищ рядовой Парамонов. Теперь через борт, — он поднимает пятку на ладонь, и Ковтун одновременно тянет раму к себе.

Носилки ложатся на палубу всеми четырьмя ножками. Только после сухого стука дерева я разжимаю пальцы. Парамонов привстаёт на локте, но санитар уже опускается рядом на колено и разрезает штанину по шву. Ткань расходится с влажным хрустом, открывая две перевязанные раны по обе стороны икры.

— И правда навылет, — он разводит края разреза и наклоняется к самому разрезу. Парамонов перестаёт приподниматься и следит за его лицом. — Кость, похоже, цела.

— Я же говорил, — Парамонов опускается на раму с таким видом, будто добился этого заключения своим упрямством.

— Ты говорил «кажется». Сейчас уже знаю я. Ковтун, следующего принимай.

Из шлюпки показывается рука второго раненого. Он идёт сам, но левый рукав прибинтован к туловищу, а под повязкой плечо торчит выше здорового. Автомат прижат к груди правым предплечьем. Зубами боец держит ремень и при каждом шаге подтягивает оружие к подбородку, не давая прикладу съехать под ноги. Свободной руки, чтобы взяться за трап, у него не остаётся.

— Оружие сначала передай, — Ковтун подставляет под ремень раскрытую ладонь и оставляет её так, на весу, чтобы боец разжал зубы сам.

— Не дам, — боец мотает головой и сильнее прижимает автомат к груди. Ремень режет угол рта. — Сам донесу.

— Тогда с ним в зубах через борт полезешь? — Он берётся за стойку трапа и раскачивает её, показывая, сколько здесь останется опоры. — Или всё-таки держаться будешь?

Раненый смотрит на трап, потом на свою прибинтованную руку. Шлюпку приподнимает к нижней ступени, но он не пользуется моментом. Выпускает ремень и сразу цепляет его пальцами здоровой руки, оставляя Ковтуну только короткий конец.

— Моё. — Он отдаёт ремень по пяди, пока весь вес автомата не переходит в чужую ладонь. — Смотри, не потеряй.

— Все сегодня думают, что мы оружие едим, — Ковтун прижимает автомат к бедру и осматривает ствольную коробку. — Номер назови, чтобы потом мою совесть проверить.

— Номер стёрт. На цевье трещина, справа, — раненый вытягивает шею, следя за каждым поворотом автомата.

— Трещину вижу. Приму лично и лично отдам. Теперь полезай.

Ковтун кладёт автомат под переборку, стволом от прохода, и носком сапога прижимает ремень к настилу. Оружие пробует поехать на крене, но ремень держит; тогда он возвращается к борту и протягивает обе руки.

— Здоровую давай, — он выворачивает кисть так, чтобы раненому было удобно взять его за запястье.

— Я сам, — боец ставит сапог на ступень и пытается дотянуться до планширя подбородком, сохраняя правую руку свободной.

— Тогда зачем к борту подошёл? — Ковтун убирает руки, оставляя перед ним пустое расстояние до палубы. — Прыгай сразу. Плечо второе тебе санитар привяжет.

— Издеваешься? — боец замирает на ступени; шлюпка уже идёт вниз, и подбородок отдаляется от планширя.

— Помогаю. — Ковтун снова подаёт запястье, теперь под самые его пальцы. — Руку давай, пока вода нас не рассудила.

Раненый хватается. Снизу двое подталкивают под подошвы, сверху тянут на себя, и грудь бойца ложится на планширь. Повязка на левом плече цепляется за край железа. Он вскидывает голову, здоровая рука каменеет на чужом запястье — ещё усилие, и он перевалится. В этот миг корабль ложится на левый борт. У Ковтуна из-под сапог уходит опора, он оседает на колено и вес держит уже одними плечами; живот раненого остаётся на планшире, а обе ноги повисают снаружи.

— Не тащи за руку! — я перехватываю бойца поперёк спины, снимая вес с его плеча. Под моими локтями ходят его рёбра; на вдохе он пытается помочь, на выдохе провисает. — Ковтун, держи туловище. Снизу, правую ногу выше!

— Поднял!

— Теперь левую!

Сапоги один за другим переваливают через край. Когда второй каблук стукается о железо, Ковтун перехватывает бойца под здоровую подмышку, а я опускаю его спиной к переборке. Боец тяжело садится на палубу и прижимает здоровую руку к груди. Несколько мгновений он только ловит воздух, забыв и про автомат, и про нашу помощь.

— Дышать можешь? — Бондарь садится перед ним на корточки, заслоняя оружие под переборкой.

— Могу, — боец отвечает слишком быстро, а следующий вдох выходит коротким и сиплым.

— Докажи. Глубоко вдохни.

— Больно, — он останавливается на половине вдоха и здоровой рукой находит ребро под мышкой.

— Где? — Бондарь отводит его локоть от рёбер, чтобы видеть кожу под ним.

— Плечо и бок.

— Пуля в плечо попала?

— Прикладом зажало, когда стенка рухнула. Рука потом повисла.

— Пальцы чувствуешь?

— Чувствую, — он шевелит пальцами на весу, не поднимая руки выше пояса.

— До люка дойдёшь сам, но с сопровождающим, — Бондарь берёт его за подбородок и на миг ловит взгляд. — Если поплывёт перед глазами — садишься там, где стоял. Геройствовать закончишь у меня внизу.

— Автомат верните, — боец уже шарит взглядом вдоль переборки и пробует подняться, опираясь спиной.

— Внизу получишь, — Ковтун вытягивает автомат из-под переборки ровно настолько, чтобы показать треснувшее цевьё, затем ставит прикладом в угол и придавливает ремень ногой. — Справа трещина. Я запомнил. Сначала дойдёшь сам — это ты тоже обещал.

— Смотри у меня.

— Уже боюсь.

Пятый рейс приходит почти вплотную за четвёртым. Пустая шлюпка отваливает, делает короткий круг и возвращается с тремя людьми. Двое поддерживают третьего под мышки; его ступни волочатся по слани.

— Он почему без носилок? — Бондарь свешивается за планширь так, что Ковтун придерживает его за пояс.

— Кончились на молу! Без сознания, дышит!

— Пустую раму сюда! — Ковтун разворачивается к переборке и обшаривает крючки от угла до угла.

— Последнюю вниз уже унесли!

— Шинель развернуть! — я вскидываю подбородок к крючку у переборки. — Два конца сверху, два снизу. На весу через борт не тянуть.

Ковтун срывает с крючка запасную шинель.

— Рукава завязать? — Он уже сворачивает один край кольцом.

— Рукава внутрь, полы наружу. Узел под телом продавит.

— Тогда как держать?

— Скрутить углы жгутом. Получатся четыре ручки.

— На мокрой ткани выскользнут, — Ковтун сжимает угол в кулаке и сразу разжимает пальцы, проверяя хват.

— Обведи угол через ладонь один раз и зажми хвост в кулаке, — я поднимаю руку, но пальцы оставляю раскрытыми. — Петлю на кисти не делай. Если ткань потянет за борт, разожмёшь пальцы.

Мы расстилаем шинель у борта. Люди в шлюпке осторожно укладывают на неё бойца. Голова запрокидывается.

— Под затылок что-нибудь! — санитар подхватывает эту голову с двух сторон, не давая ей уйти дальше.

— Здесь только вещмешок, — палубный стаскивает его с плеча раненого и мнёт в кулаке.

— Мягкое внутри?

— Сухари вроде.

— Не годится. Бескозырку сверни валиком.

Он снимает бескозырку, скручивает и подкладывает под шею.

— Так?

— Под шею, не под темя. Есть. Теперь полы.

Ковтун обводит скрученный угол через кисть и зажимает короткий хвост вместе с тканью. Запястье остаётся свободным.

— Раз, два — подняли!

— Стой, — я перехватываю его руку у самого узла. — Кто держит голову?

— Я держу, — палубный чуть приподнимает лежащую у него на руках голову, показывая мне свой хват.

— Тогда ты не поднимаешь свой угол. Только ведёшь шею. Нужен ещё один человек.

— Людей нет! — он оглядывается на пустой борт и снова опускает взгляд на голову раненого.

— Я возьму верхний угол предплечьем. Ковтун держит рядом.

— Твои бинты разойдутся, — Ковтун косится на мой рукав, где проступает пятно.

— Я ладонью не беру. Заводи ткань под локоть.

— Бондарь разрешил?

— Сейчас разрешит. Человек синеет, — я уже тянусь к углу шинели, не дожидаясь ответа.

— Разрешаю один подъём, — Бондарь большим пальцем оттягивает бойцу веко и смотрит на то, что под ним. — Потом руки сюда.

— Слышал? Только поднимаем, не тащим, — Ковтун ворчит это себе в воротник, уже перехватывая ткань.

— Считай.

— Раз… два… взяли!

Шинель натягивается чашей. Мы поднимаем бойца до планширя и останавливаемся для перехвата.

— Не класть на железо, — санитар подставляет своё колено под провисшую середину. — Держите вес.

— Долго не удержим, — Ковтун выговаривает это на выдохе, сквозь зубы.

— Нижние, толкнули таз. Верхние, на себя. Сейчас!

Тело проходит через борт. Державший голову шагает следом на трап, передаёт шею Бондарю и только тогда отпускает.

— Дышит?

Бондарь наклоняется ухом ко рту раненого и держит так дольше, чем мне хочется ждать.

— Дышит. Слабо. К машинному люку, там теплее. Кто со мной?

— На носилки? — палубный приседает у ног раненого и тянется к голенищам, готовясь поднять их.

Бондарь меряет глазами узкий проход, потом лежащего.

— Не развернём. Несём на руках: ты держишь ноги, Гуляев — спину, я — голову.

Я завожу обе руки раненому под спину, чуть выше кистей. Мокрая шинель собирается у меня под локтями, тело начинает сползать к животу, и приходится подтянуть его выше до того, как сапоги отрываются от палубы. Затылок и плечи принимает Бондарь. На счёт мы поднимаем его втроём, удерживая голову и корпус на одной линии.

Первый крен застаёт нас через два шага. Тот, что держит ноги, по инерции тянет их дальше, а голова с плечами остаётся на месте; тело выгибается у меня на руках.

— Стой! — Бондарь прижимает голову раненого к себе и упирается плечом в переборку. — На крене все стоят. Двинемся каждый в свою сторону — донесём по частям.

Сапоги раненого возвращаются на одну линию с его плечами. Я нахожу каблуком поперечную планку на мокром настиле. Только когда палуба проходит нижнюю точку и начинает возвращаться, мы делаем следующий шаг.

— Куда именно к машинному? — он идёт рядом со мной, тяжело дыша под весом ноши. Он держит ноги выше, чем нужно, и вся тяжесть сдвигается мне под рёбра. — Прямо или за переборку?

— Бондарь покажет, я тут первый день, — я подтягиваю раненого выше, чтобы не сползал. Здесь мне не приходится ни выкручиваться, ни прятать правду. — Ноги чуть ниже. Он на меня съезжает.

— Первый день, а распоряжаешься исправно, — он опускает руки на ширину ладони и сразу выравнивает тело.

Он говорит это без подвоха, как отмечают исправную работу, и потому оно достаёт глубже. Я знаю, как носят человека без сознания, и не знаю, где на этом корабле поворот. Умение пришло со мной, а корабль не пришёл; и всякий раз, когда первое выходит наружу, кто-нибудь замечает второе.

— Поэтому дорогу и не выбираю. Веди.

Чужая планировка всплывает обрывками: комингс слева, горячее железо под локтем, ещё одна ступень во тьме. Бондарь пятится перед нами, держа голову, и заранее предупреждает о каждом повороте.

— Комингс. Ноги через него первыми, — говорит он и ждёт, пока передний перешагнёт. — Теперь спина. Гуляев, левый локоть выше, там труба.

Я поднимаю локоть. Горячее железо всё равно касается рукава, жар проходит сквозь ткань, зато затылок раненого не сходит с чужих ладоней ни на палец. За поворотом проход сужается. Он предлагает развернуться боком, уже сдвигая ноги к переборке, но Бондарь удерживает плечи на прежней линии.

— Боком понесём у люка. Здесь не крути. Ещё три шага.

Три шага растягиваются на два крена. Немота идёт от локтей к кистям, и я перестаю чувствовать, насколько крепко держу шинель. Проверяю глазами: край ткани по-прежнему зажат между локтем и боком, спина не провисла. У люка снизу уже тянутся руки.

— Плечи принимаете, — Бондарь опускается на ступень и заслоняет собой тёмный проём. — Голову держу я. Пока не скажу, не тянуть.

Ладони снизу ложатся раненому под лопатки. Бондарь перекладывает затылок в одну руку, освободившейся пробует хват тех, кто принимает, и лишь тогда роняет мне: отпускай. Я опускаю свой конец шинели. Вес уходит не сразу: сначала тянет бинты на ладонях, потом скользит вниз к локтям и переходит к людям внизу. Мой сосед всё ещё держит ноги.

— Приняли спину!

— Ноги на ступень ниже, — командует Бондарь. — Вместе. Раз, два.

Мы передаём раненого по узкому трапу от одной пары рук к другой. Каждый раз ждём, пока снизу ответят, что держат, и только тогда освобождаем свой хват. Последними исчезают сапоги. Он отпускает их и остаётся сидеть на корточках у люка, растирая пальцы. Я выпрямляюсь, но онемевшие руки ещё несколько мгновений сохраняют тяжесть чужой спины.

Когда я возвращаюсь наверх, шлюпка уже снова стоит у мола, дожидаясь следующей партии. Она кажется пустой издали, затем у камня шевелятся люди: следующих раненых уже подводят к борту. Голоса на молу доходят до меня с запозданием, будто через вату, и я моргаю дважды, прежде чем разбираю слова боцмана. Ковтун уже расчистил для меня место у верхнего края, отодвинувшись к стойке.

— Гуляев, к шлюпке! — боцман машет мне от борта, и я иду, чувствуя, что ноги начинают слушаться чуть хуже, чем в первые минуты у борта.

До борта я не дохожу. С мостика бьёт короткий свисток, и боцман тут же вскидывает руку, выставляя ладонь к молу.

— Шлюпку задержать! — он держит эту руку поднятой, пока с воды не отзовутся. — С берега всех снять! Носилки закрепить!

— Там партия ждёт!

— До следующего выхода. Совсем светло. Выполнять!