Ремни я держу на предплечьях всю дорогу к молу, потому что в кулак их не взять. Гребцы кладут шлюпку к стенке, и я схожу на камень раньше, чем она перестаёт двигаться.

Их двое. Один лежит у самой кладки и не шевелится; второй сидит рядом и держит его за локоть. К лежачему я иду первым — осколок в боку, ладонь придавлена к ране собственным весом, дышит редко. Пакет ему уже наложили, и наложили правильно. Сидящий на меня не смотрит: он смотрит на своего.

— Там тоже зацепило? — я опускаюсь на корточки возле второго раненого. За спиной шлюпку подбрасывает у разбитой стенки мола, и мокрый борт с хрустом трётся о камень.

Раненый ругается сквозь зубы и зажимает бедро.

— Об камень ударился, — он пробует выпрямить ногу, но колено тут же уходит в сторону. — Ерунда.

— Не геройствуй, — я подвожу предплечье ему под колено и укладываю ногу ровнее. — Разберём после подъёма. Где оружие?

— Под стенкой две винтовки. У него ещё сумка.

Один из гребцов выпрыгивает из шлюпки и пригибается у камня.

— Вижу винтовки! Сумка какая?

— Брезентовая, через плечо. Не бросай, там перевязочное.

— Заберу, — он хватает сумку за лямку и вскидывает на плечо. — Шлюпку волной отводит!

Второй удерживает борт отпорным крюком. Нос лодки трётся о подмытый выступ; каждый подъём воды подбрасывает его на ладонь, каждый спад тянет вниз.

— Корму ближе! — он всем весом ложится на древко, и крюк выгибается дугой. — Одним левым подай!

— Весло о камень сломаю! — гребец разворачивает лопасть плашмя, чтобы не задеть кромку.

— Тогда крюком тянись за выступ!

— Здесь камень гладкий!

Петля носового конца мечется у самого камня. Я разворачиваюсь к шлюпке.

— Заводи носовой конец за тот зубец, правее, — ребро моей ладони прочерчивает над водой короткую линию от лодки к выступу. — Не крепи намертво, держи в руках.

— Короткий.

— Хватит на один оборот. Держать будешь с борта, чтобы при волне отдать.

Гребец перекидывает петлю. Она соскальзывает с первого раза. Второй бросок ложится за выступ, и шлюпка разворачивается вдоль кромки.

— Есть! Нос держу!

— Держи мягко, — я веду свободной рукой вдоль воображаемого троса, не смыкая пальцев. — Пойдёт вода вверх — потрави на локоть, иначе борт на камень положит.

— Понял. На локоть травить, — он сразу набирает в кулак запас конца и прижимает его к борту. — Выше вода — отдаю, ниже — выбираю.

Раненый у моих ног следит за этой работой и тяжело дышит.

— Старшина у вас толковый, — он выговаривает это между двумя вдохами, не отрывая взгляда от моих рук на ремне.

— Я не старшина, — я перехватываю ремень поудобнее, не поднимая головы от узла.

— А говоришь как старшина.

— Как тебя зовут?

— Лёва. Лев Григорьев. А его Сашка, Александр Недоля. Он крови много потерял, — он не выпускает локтя товарища и большим пальцем нащупывает запястье с внутренней стороны, где бьётся жила, и держит там палец, будто считает.

Человек с осколком открывает глаза на своё имя. Губы у него белеют.

— Лёва… — воздуха хватает только на два слова, и второе он выталкивает уже без голоса. — Сумку…

— Её взяли, Сашка, — Григорьев подтягивается на локтях ближе, к самому его уху. — Ты лежи. Сейчас на корабль пойдём.

— Там… список.

— Какой список? — палец Григорьева остаётся на жиле у запястья, а сам он наклоняется так, чтобы Недоля видел его губы, а не только слышал.

— У меня… в сумке.

— Твоя сумка с нами. Сам скажешь кому надо.

Недоля пробует втянуть колени и одновременно перехватить пакет поудобнее — то же движение, каким подтягивают сползший подсумок. Рука на боку смещается, кровь сразу идёт между пальцами.

— Руку верни! — я накрываю его предплечье своим и возвращаю кисть на место, не нажимая сверху. — Дави туда же.

— Больно.

— Знаю. Дави.

— Он уже не может, — Григорьев следит не за раной, а за тем, как расходятся пальцы товарища; палец на жиле у него при этом не сдвигается. — Третий раз расходятся. Считаю от той минуты, как вы подошли.

Он прав, и он поймал это раньше меня: я держал ремень и смотрел на пряжку.

— Тогда ты прижмёшь повязку, пока мы заводим ремни.

— Чем? Я отсюда не дотянусь, — Григорьев вытягивает здоровую руку через камень до отказа, до хруста в плече, и пальцы останавливаются, не дойдя до пакета.

— Подвинься к его плечу. Ногу не волоки, приподнимай таз.

Григорьев подбирает таз, переставляет локоть — и правое колено уходит вбок раньше, чем он успевает его нагрузить. Он загоняет стон в зубы и тянется второй раз. Пальцы приходят ровно туда же, где стояли.

— Не идёт.

— Краснофлотец, сюда! — я стучу каблуком по камню, чтобы он услышал сквозь воду. — Оружие положи выше отметки прибоя и спускайся. Коленом вон на тот сухой выступ.

— Тут всё мокрое.

— Тогда выбирай менее блестящий. Он шершавее.

Он спускается боком, одной рукой держась за кладку. Я подвожу его руку к свёрнутому пакету у раны.

— Прижми сверху вниз. Пальцами в рану не лезь.

— Так?

Недоля вскрикивает.

— Слабее! — Григорьев срывается вперёд, и то, чего ему не хватало, он проходит одним рывком; за этот рывок платит колено, и он оседает лбом на камень уже вплотную к товарищу.

— Не слабее, — я перекладываю его пальцы шире, всей плоскостью на пакет. — Равномернее. Сейчас у тебя давление краем ладони. Положи всю ладонь.

— Он же орёт, — он ослабляет пальцы, стараясь снять боль вместе с нажимом. — Так ещё сильнее будет.

— Пока орёт, дышит. Александр, слышишь меня?

— Слышу.

— Мы заведём два ремня: под лопатки и под таз, — я протаскиваю брезент под его спину коротким качающим движением, по ладони за раз. — На бок повернём один раз. Ты руку на повязке держишь до моей команды.

— Уроните…

— Не уроним. Григорьев, говори с ним.

— Сашка, помнишь, как ты котелок в первый день утопил? — Лев подставляет ему под затылок собственную рукавицу, чтобы голова не лежала на камне. — Воды по колено, а ты его два часа багром искал.

— Не два…

— Два. Я по часам засекал, от смены до смены, — Григорьев выкладывает счёт с той же уверенностью, с какой минуту назад считал расходящиеся пальцы, и голос у него садится до шёпота.

— Врёшь.

— Вот на корабле поспорим. Ты мне котелок должен всё равно.

— Твой был…

— Тем более. За мой котелок отвечать будешь лично, — Лёва царапает ногтем по камню короткую чёрточку у самого плеча товарища, чтобы тот её видел: долг записан, пока я подтягиваю пряжку у бедра.

Недоля пробует улыбнуться. Выходит движение одним углом рта.

— Ремень под лопатки готов, — я подбиваю пряжку ближе к боку, чтобы металл не пришёлся на кость. — Теперь нижний. Давление держи. Не смотри на кровь, смотри на свою кисть.

— Смотрю.

— Шлюпка идёт вниз! — кричат от воды.

— Травлю конец! — гребец пропускает пеньку через кулак на пол-локтя и зажимает. — Пол-локтя… хватит!

Борт опускается, чиркает о камень и снова поднимается. Тот, что с крюком, принимает удар древком, упёршись концом в банку.

— Долго не удержу! — древко гуляет в кулаках, и он сбивает эту гульбу, перехватываясь ближе к комлю. — Волна корму заносит!

— Один рейс носилок удержишь, — я не поднимаю головы от ремня. — Потом переставишь конец выше.

— А если лопнет? — он переступает на камне, перехватывая крюк ближе к концу.

— Конец целый. Следи, чтобы петля не перетёрлась о грань.

— Уже ворсится.

— Подложи рукавицу.

— Она на руке.

— Сними зубами, просунь под трос, — я не отрываю рук от ремня под спиной Недоли.

Он стягивает рукавицу, прикусив кончик пальца, и проталкивает толстую шерсть между пенькой и камнем.

— Легла!

— Теперь не ёрзай ею. Готовы поворачивать Александра.

Григорьев поднимает голову.

— Я помогу, — Григорьев упирается в камень, пробуя приподняться.

— Ты говоришь с ним. Это твоя помощь.

— Сашка, сейчас повернут. Руку держи, слышишь?

— Слышу… Котелок твой был.

— Конечно мой, — я подвожу плечо под нижний ремень, и оба по этому движению разбирают свои концы, не дожидаясь слова. — Раз, два!

Мы поворачиваем Недолю на бок ровно настолько, чтобы пропустить нижний ремень. Он кричит уже без слов, пятки стучат по камню. Он удерживает повязку, я протаскиваю брезент под тазом и сразу возвращаю раненого на спину.

— Всё, всё, легли, — Григорьев подхватывает его затылок и не даёт голове упасть на камень. — Самое поганое сделали.

— Затяни пряжку, — я подаю ему свободный конец ремня прямо в кулак.

— На какую дырку? — он ощупывает рамку вслепую, ища зубец, которого там нет.

— Здесь нет дырок, тяни свободный конец через рамку. Два пальца между ремнём и телом должны войти.

— Входят.

— Верхний затяни так же. Ремень под мышки не загоняй.

— Готово, — он отпускает конец и отводит руку подальше от рамки.

Я проверяю оба ремня тыльной стороной забинтованной ладони. Недоля лежит закреплённый; повязку на боку продолжает держать сам, но теперь носилки могут принять его вес целиком.

— Сначала его в шлюпку, — я расставляю людей по местам движением подбородка: этого к голове, этого к тазу. — Один у головы, один у таза. Я держу ноги предплечьями.

— А Лёва?

— Вернёмся за ним сразу. Шлюпка от камня не отходит.

— Я здесь, — Григорьев волочит себя боком, здоровой ногой отталкиваясь от камня, пока не выходит товарищу прямо в поле зрения, чтобы тому не пришлось искать его головой. — Сашка, слышишь? Я следующим.

— Сумка…

— Сумка уже в шлюпке. Винтовки тоже, — Григорьев проходит глазами по лодке всё, что было при них двоих, шевеля губами, и отвечает лишь тогда, когда сходится. — Ничего твоего здесь не оставим. И список отдашь сам.

Ремень скользит по мокрым рукавам, и я дважды перебрасываю его через локоть, ища сгиб, где брезент не поедет, пока он подтягивает пряжку ровно. Ладони держу раскрытыми и не даю им принять вес. Ремень тянет вправо — корпус подаётся ему навстречу сам; камень под сапогом просаживается на обмытой кромке — колени сгибаются прежде, чем я успеваю подумать. Так во мне отзываются двадцать лет другой службы.

— Взяли аккуратно, на счёт, — я развожу подошедших по четырём концам ремней и последним завожу свой конец выше локтей. — Раз, два — взяли.

Мы поднимаем раненого на носилки из ремней и несём к шлюпке. Под правым сапогом крошится ледяная корка, носок соскальзывает к воде; я заваливаю плечо к стенке, и остальные вслед за мной выравнивают ремни. Теперь подошва каждого ждёт, пока идущий впереди не перенесёт вес, и лишь тогда идёт на камень.

На середине пути второй раненый всё-таки пробует подняться сам. Нога подворачивается на обледенелом выступе, и он с коротким вскриком валится обратно, зацепив локтем острый край камня.

— Стой. Опускаем, — я приседаю вместе со своим концом ремня. Остальные повторяют движение, и Недоля ложится на камень без перекоса; голова остаётся выше таза, нажим на пакете не сходит с места. — Не отпускать повязку. Я сейчас.

— Куда полез? — на него рявкают не со злости, а от испуга, который всегда прячется за резким тоном.

— Достало лежать, — он огрызается сквозь зубы, но подниматься больше не пытается.

Пока мы стоим из-за него, Недоля лежит на голом камне, и холод идёт в спину раненому быстрее, чем в нас, стоящих. Григорьев считает это раньше меня: он смотрит не на свой локоть, а на то, сколько времени товарищ уже не двигается, и лицо у него делается пустым.

Я отвожу рукав от локтя тыльной стороной забинтованной кисти. Рассечение неглубокое, кровь течёт по коже, а не толчками; локоть сгибается. Зато правое колено снова проваливается, едва Григорьев переносит на него вес.

— Вторые ремни сюда, — свободная связка лежит у стенки, и я подцепляю её носком сапога и подтаскиваю ближе, не отпуская концов, на которых лежит Недоля. — Берём его тоже. До шлюпки он на этой ноге не дойдёт, а второго падения ждать не будем.

— Да я сам, — он опять подбирает под себя здоровую ногу, и остаток фразы я снимаю у него предплечьем поперёк груди, укладывая плечо обратно к камню:

— Приказа не будет, потому что я не твой командир. Но здравого смысла у тебя, кажется, тоже не осталось. Ложись.

Григорьев открывает рот для нового спора, и в этот самый момент Недоля стонет у нас за спиной — счёт, который Лёва вёл про себя, сходится вслух. Он выдыхает ругательство уже себе под нос, ни к кому, и ложится на подставленные ремни первым, раньше, чем ремни успевают расправить.

Недолю мы доводим первым. У кромки двое принимают концы из шлюпки, третий не отпускает повязку; на подъёме воды ремни провисают, и я подхватываю ноги раненого снизу, пока его спину укладывают вдоль слани. Только когда затылок ложится на свёрнутый бушлат, возвращаемся за Григорьевым.

Его не приходится крепить так же туго: он в сознании и держит корпус сам. Один ремень проходит под лопатками, второй — под тазом; повреждённая нога лежит поверх голени здоровой, чтобы колено не болталось при каждом шаге. На этот раз Григорьев не спорит. Он смотрит мимо нас, туда, где в шлюпке белеет лицо Недоли, и сам считает подъём:

— Раз… два.

Мы укладываем его рядом, не касаясь раненой ногой борта. Винтовки уходят под кормовую банку, брезентовая сумка остаётся у Недоли под локтем. Григорьев тянется к ней, чтобы придвинуть ближе к товарищу, но раненое колено съезжает с голени и ударяется о слань.

— Оставь сумку, — я упираю сапог в её брезентовый бок и удерживаю на месте. — Она никуда не уйдёт.

— Он за неё третий раз спрашивает, — Григорьев укладывает ногу поверх здоровой и всем корпусом отжимается к Недоле, забирая крен себе. — Там список какой-то.

— Список переживёт переход. Ты сейчас лодку на один борт кладёшь.

Баковый отдаёт носовой конец, гребцы одновременно выносят лопасти за борт. Первый гребок отрывает шлюпку от камня; она кренится к Григорьеву, вода подходит к верхней кромке борта. Лёва хватается за банку обеими руками и всё-таки остаётся лицом к товарищу. Недоля замечает сумку у своего локтя, проводит по брезенту костяшками и закрывает глаза.

Обратно идём тем же коротким сильным гребком, и я держу раненого с осколком за плечи, чувствуя, как дрожь пробегает по его телу от боли и холода одновременно. На каждом подъёме воды его спина отрывается от слани; я принимаю этот вес коленом под лопатку и возвращаю медленно, пока брезент снова не касается досок. Напротив Григорьев пытается считать гребки, но сбивается и начинает сначала, лишь бы товарищ слышал знакомый голос.

— Сашка, ещё немного — и борт, — он вытягивает шею, ловя лицо Недоли между нашими плечами.

— Не считай вслух, — гребец у правого борта выталкивает весло и не смотрит на него. — Мне ход собьёшь.

— Тогда говори сам.

— Я гребу.

— А я с ним говорю, — Григорьев сжимает край банки, когда шлюпку снова поднимает. — Каждый своё делает.

Гребец больше не спорит. Уключина скрипит, Недоля открывает глаза на звук и находит Лёву взглядом.

— Держись, браток, немного осталось, — я подставляю колено ему под лопатку, чтобы на волне его не било спиной о банку.

Недоля смотрит на меня мутными от боли глазами. При слове «осталось» пальцы на повязке перестают ползти в сторону; он снова прижимает пакет всей ладонью и удерживает до следующего удара волны.

Когда шлюпка снова подходит к борту тральщика, приём раненых наверху уже идёт полным ходом. Две пары рук тянутся через фальшборт к головному ремню, ещё одна ждёт у ног; никто не хватается за один и тот же конец. Маленький старый «Взрыватель» качается сильнее моего прежнего «Бдительного», но люди на нём работают в знакомом ритме: один принимает вес, второй освобождает проход, третий уже знает, куда шагнуть в следующую секунду.

— Гуляев, наверх первым, прими у меня носилки сверху! — старшина шлюпки заводит конец каната на предплечье и разворачивает меня к скобам.

Я передаю плечи Недоли гребцу за спиной. Тот сначала берёт под мышки, и пакет на боку натягивается; я качаю головой и перевожу его руку под лопатку. Только когда чужое колено занимает место моего и спина раненого перестаёт ударяться о слань, выпускаю ворот гимнастёрки.

Я ставлю носки сапог на нижнюю скобу и карабкаюсь к борту, цепляясь за мокрое железо сгибами локтей. Пальцы держу разжатыми: стоит забыться и стиснуть скобу, боль прожигает ладони под бинтами. Наверху тут же оборачиваюсь, принимаю носилочный ремень на обе руки и довожу носилки до места на палубе, где уже возится санитар с бинтами, не отдавая марле ни рывка, ни веса.

— Спасибо, что не бросили, — раненый выговаривает это хрипом, прежде чем санитар начинает разрезать его гимнастёрку у раны.

— Служба, — я подтыкаю край брезента ему под бок и отхожу, освобождая санитару руку.

Слово выходит прежде, чем я успеваю выбрать его. Соль на губах, мокрый брезент под пальцами, чужая палуба под сапогами — всё принимает это короткое «служба» как своё. А ещё сутки назад тем же голосом я отдавал команды на другом корабле и не знал имени Тимофея Гуляева.

Григорьева принимают следом, без задержки. Санитар проводит пальцами вдоль колена, убеждается, что голень не вывернута, затем осматривает рассечённый локоть и, уже разматывая бинт, откладывает в сторону шину, которую было потянул из сумки:

— Этому бинт и на ноги, до госпиталя сам дойдёт.

— Слышал? — я нахожу глазами лицо того, кто пробовал встать на камне. — В следующий раз слушай с первого раза, второй камень может оказаться не таким добрым.

Григорьев усмехается сквозь боль — впервые за всё это время — и подставляет санитару локоть сам, не дожидаясь, пока тот возьмёт руку. Он выиграл эту минуту: дошёл живым, довёз товарища, и есть кому его бинтовать.

— Ты ему про руку говорил четыре раза, — он выкладывает это, глядя не на санитара, а на меня, и по голосу слышно, что счёт вёлся с самого камня. — Я считал.

— И что?

— И то, что на последний он уже не слышал слов. Он услышал, что ты не отошёл.

Счёт у него точный, а вывод из счёта хуже, чем я готов принять сейчас: половину работы там держало не то, что я умею, а то, что я стоял над ним. Умение можно отдать другому. Стоять над каждым во всей бухте я не могу.

Недоля лежит на палубе, дышит ртом и всё ещё держит пакет у бока. Григорьев, пока санитар бинтует ему локоть, не сводит с товарища глаз. За их спинами шлюпка уже отходит за следующими. Я пробую сжать пальцы и останавливаюсь на половине движения: ладони горят под мокрыми бинтами, правый бинт протёрт о камень, ноги дрожат от непрерывной работы.

Я возвращаюсь к борту, туда, где продолжается общий цикл приёма, и нахожу Ковтуна. Он выбирает из-под ног мокрый носовой конец и укладывает его бухтой под фальшборт, чтобы не путался у сходни.

— Дейнека как?

— Внизу, у санитара. Рука на шинах, вставать ему запретили, — Ковтун кладёт последний шлаг и не выпускает меня из поля зрения. — Всё спрашивает, откуда ты знал про линь.

— Пока никак не отвечу. Дай сюда руку на минуту, — я развожу его пальцы у себя на предплечье, всей плоскостью, тем же движением, каким разводил их краснофлотцу на камне. — Пакет прижимают так, а не краем. Краем — боль, а крови ровно столько же.

Ковтун жмёт слишком сильно и не там; я подвожу его кисть ниже, к самому рукаву.

— И всё?

— И всё. Дальше он держит сам, а ты уже работаешь другими.

Он повторяет ещё раз, теперь ровно, и остаётся с этой хваткой в руке, будто примеряет её к следующей шлюпке. Отдал одному — на одного стало больше рук. До отхода их у мола понадобится много.

Ответ про линь всё это время упирается в зубы и остаётся там. Чтобы его выговорить, придётся сначала произнести вслух восемьдесят с лишним лет, чужое тело и собственную смерть. От одной мысли язык тяжелеет, как после ледяной воды.

Ковтун не настаивает. Он подбивает бухту глубже под фальшборт, чтобы её не смыло, и лишь перед тем, как отойти к воде, ещё раз задерживает взгляд на моих руках. Вопрос он не забыл; просто у борта скрипит уключина, и спокойной минуты до отхода может не случиться.