«духовность аристократического вкуса постоянно одерживает верх…»

Блез Паскаль, знаменитый физик и математик своего времени, и, в то же время, человек глубокой духовности, высказал в мягкой форме своего рода нравственную теорему: «Нехорошо быть слишком свободным». Для тех, кто затрудняется в понимании духовного смысла этого высказывания, Паскаль дал рациональное пояснение: «Когда человек пытается довести свои добродетели до крайних пределов, его начинают обступать пороки». Перефразируя Паскаля, выскажу один тезис, который попытаюсь развернуть: «Нехорошо быть слишком духовным». Акцент в этом тезисе падает на слово «слишком». Слишком много духовности оборачивается чем-то мизантропическим: например, инквизицией в католицизме, ригоризмом в протестантизме, елейностью в православии, фанатизмом и даже терроризмом в разных религиозно-политических движениях. В духовности есть своя мера, выход за пределы которой не возвышает, а опускает человека, причем опускает ниже меры человеческого. Терроризм совершается не без духовности, не без «подвига», но оборачивается он низким зоологизмом.

Если задаться вопросом: что же удерживает духовность в рамках её собственной меры, то есть не меры внешних факторов, противостоящих духовности (какими являются деньги, материальное положение, социальный статус), – то в поисках собственной исторической меры духовности мы обязательно придем к понятию аристократизма.

Термин «аристократизм» после ряда буржуазных, а потом и пролетарских революций, совершенно вышел из употребления. Ныне под аристократией мы понимаем прежде всего изжившую себя форму политического правления или образ жизни когда-то господствовавшего дворянского сословия. Однако аристократия в свое время возникла не на пустом месте, и не случайно первый корень слова «аристократия» происходит от «аристэ» – лучшее. Есть смысл вглядеться в историческое прошлое слова «аристэ», «лучшее».

Применительно к социальной группе «аристэ» первоначально означало поведение мужчины в боевом поединке: кто выбирает противника сильнее себя – тот «лучший». Кто в смертельном поединке с более сильным противником не пользуется случаем убить в спину – тот «лучший». Со временем слово «аристэ» приобрело более широкий социальный смысл: оно означало добровольную ориентацию вооруженных людей, обладающих властью и финансами, на нравственность.

Конечно, речь не шла об общечеловеческой нравственности типа «не убий». Но не «убий в спину» тоже содержит нравственное начало. Нравственные принципы людей «аристэ» не отличались разнообразием, но соблюдались с военной дисциплиной. Нельзя не платить долг по игре, даже если всё состояние проиграл подчиненному. Нельзя не проявить щедрость к дружине, которая привела тебя к победе. Отсутствие щедрости есть такой же позор победителю, как невыплаченный долг по игре. У щедрости есть две стороны: кому дают и кто дает. Спрашивается: что приобретает тот, кто дает, то есть раздает свое имущество или добычу? Ответ никак не сводится к тому, что дающий заслуживает авторитет. Поясню примером. В рыцарской педагогике имел место такой диалог: паж спорит со своим наставником, который вдруг добавляет, что рыцарю кроме меча нужны еще и деньги. Паж придерживается прежнего урока: рыцарю ничего не нужно, кроме меча. На что наставник резонно замечает: «А как ты будешь доказывать себе свою щедрость?». Так и военачальник, раздавая добычу, не только выплачивает жалованье и укрепляет авторитет собственной власти, но и проверяет своё духовное состояние на предмет щедрости. Люди круга «аристэ» постоянно наводят ревизию на свое духовное состояние: чтобы доказать себе свою отвагу, надо драться; чтобы доказать себе свою щедрость, надо раздавать своё имущество; чтобы доказать себе свою честность, надо играть в азартные игры и проигрывать. В проигрыше есть своя положительная сторона: честно и с достоинством выплачивая долг, проигравшийся укрепляется в духе.

Духовная направленность позволяет определить аристократизм как такое состояние общества, при котором группа людей, обладающая властью, вооруженной силой и финансами, без всякой видимой причины ориентируется на нравственность, причем таким образом, что все поступки делятся на высокие и низкие, и низкие исключаются из форм общения. При аристократических формах общения и поведения мотивация людей всегда прозрачна, так что поступки людей оцениваются не только с точки зрения результата, но и с точки зрения мотива. Дух аристократической нравственности очень хорошо передает одно высказывание Аристотеля о том, что не является добродетельным тот, кто не радуется прекрасным поступкам других людей, кем бы они ни были.

Буржуазная эпоха оказалась несовместимой с духом аристократизма. Пожалуй, нет большего непонимания в этом вопросе, чем известный лозунг «честным быть выгодно». Не случайно общество, ориентированное на прибыль, наложило табу на само понятие аристократизма. Но табуированное понятие не может исчезнуть бесследно, оно обязательно будет дублироваться одним или несколькими понятиями. Понятие аристократизма, затертое усилиями общества «предпринимателей», дало о себе знать триадой очень разных, на первый взгляд, понятий: народность – интеллигенция – духовность. Хочу особо подчеркнуть, что все эти три понятия тесно связаны между собой и являются сублимированной формой понятия «аристократизм». Остановлюсь на этом моменте подробнее.

Казалось бы, народность прямо противостоит аристократизму. Фактически же народность отбирает в народе только ту сторону, которая имеет непосредственное отношение к аристократизму: воинский дух, застолье, игры и праздники. Существует миф, навеянный эпохой романтизма XVIII века, будто народная культура создается народом. В действительности ни один народ не создает ту культуру, в которой живет: все элементы как хозяйственного, так и религиозного плана наследуются от тех обществ, которые исчезают с арены мировой истории на момент появления данного «народа». Если взять русскую народную культуру, то она вся пронизана элементами дворцовой культуры цивилизаций Древнего Востока, не говоря уже о влиянии Древней Греции и Византии: гусли пошли от царя Соломона, сказка – от арабов, духовное «вежество» в форме кротости и безмятежной радости обязано своим происхождением Др. Индии, а игры, забавы, застолье, правдоискательство, полеводство и огородничество еще более раннего, шумерского, происхождения. В Месопотамии не крестьяне разводили огурцы, так же как в России ананасы выращивались не к крестьянскому столу. Придворная кухня, застолье и обычаи знати одного общества оказываются «народными» обычаями другого, более позднего общества. В России понятие «народности» после Отечественной войны 1812-го года приобрело настолько высокое значение, что встало в один ряд с православием и самодержавием. В нашей науке до сих пор существует иллюзия, будто духовность русского (российского) народа зиждется на крестьянском труде, общине или пролетарской солидарности. Между тем народ в историческом плане не создает ни духовного, ни материального, но только отбирает, хранит и воспроизводит элементы культуры, выработанные знатью предшествующих обществ. Именно поэтому народная культура бывает настолько аристократичной, что новая аристократия черпает из своего народа силы для собственного аристократического развития. Типичный пример дает история хореографии. Танец «танго» стал бальным, сформировавшись в народе. Но в каком народе: в закрытых публичных домах для высшей знати.

Русское представление об интеллигентности формировалось как прямое подражание уходящей в небытие аристократии. Поводом послужила возможность получить высшее образование, независимо от сословного происхождения. В Европе с середины XIX века стали открываться новые университеты, причем настолько спешно, что здания для них не успевали штукатурить, так что сами университеты за их кирпично-фабричный вид стали называть «красно-коричневыми». Выпускники университетов, не имея средств к существованию, не могли отождествлять себя ни с буржуазией, ни с духовенством, ни с офицерством, ни, тем более, с «подлым» сословием крестьян, пролетариев и прислуги. Потребность в социальной идентификации привела выпускников университетов к мифологеме некоей «новой аристократии» (по аналогии с «новыми богатыми») под названием «интеллигенция». Русская интеллигенция представляла собой образованную, но не воспитанную часть общества, не владеющая ни музыкальными инструментами, ни иностранными языками, ни военной подготовкой, не способная ни к балам, ни к дипломатическим приемам. Интеллигенция играла в аристократию, обманывая себя, народ, власть.

Что касается духовности, то мы совершено отвыкли связывать духовность с аристократизмом. Сложился миф, будто духовность укоренена в религии: дескать, в православной стране у духовности православные корни. Однако, такое мнение вряд ли соответствует историческим фактам.

В истории христианства понятие «духовность» производно от «духовенства», а духовенство или, первоначально, «люди духа», сложилось исключительно по отношению к праву ношения и применения оружия. Изначально смысл «духовных людей» состоял в том, что они во время военной кампании не могут взяться за оружие и не могут давать присяги («сакраментум») императору, поскольку они уже присягнули Христу. В полемике с римской администрацией первые христиане стали именовать себя «милитес Деи», то есть «солдаты, или воины, Бога», а свой молитвенный образ жизни стали называть «службой», «милицией» [Флори, 1983]. Нормы нравственного поведения первоначального «духовенства» напрямую заимствовались именно у аристократии. Верность, стойкость, честь, отвага, готовность умереть за командира (Христа) – все эти качества являют собой воинские доблести, привнесенные в религиозную службу из аристократии. Со временем истоки аристократической нравственности «воинов Бога» подзабылись, и стали говорить о «духовности» как якобы чисто религиозном феномене. Между тем, феодальное развитие общества реконструировало аристократические образцы поведения, которые в противоположность господствующей религии стали называть «светской духовностью». В результате сам термин «аристократизм» оказался прикрытым несколькими слоями: «духовность», «светская духовность», а позднее еще двумя слоями «народность» и «интеллигенция». Все эти прикрывающие аристократизм термины являются в известной степени мистификациями. Они уместны в пропагандисткой практике, но не уместны в теории, в том числе педагогической.

Три-четыре столетия назад отцы европейской педагогики упорно бились за то, чтобы образование молодых аристократов не было излишне аристократичным. Дж. Локк настаивал на обучении географии, бухгалтерии и токарному ремеслу. В настоящее время ситуация изменилась совершенно противоположным образом: надо настаивать на аристократической составляющей в любой системе образования. Можно сказать, что существующие системы образования настолько не совершенны, насколько они не аристократичны. Наша общеобразовательная школа просто глумится над теми предметами, которые изначально появились благодаря направленности на аристократизм.

Работа на токарном статье – это в высшей степени аристократическое занятие, но в нашей школе оно приравнено к поденной работе токаря на грязной мануфактуре. В боксе есть великая аристократическая составляющая, но в общеобразовательной школе ему отводится роль «секции». Сама идеология уроков труда и уроков физической культуры убого ущерблена в угоду неквалифицированному труду на производстве или в армии. Совершенно исчезло из школьного образования общение с животными, между тем боевой конь являл собой пример верного друга. Наша школа – ни начальная, ни средняя, ни высшая, – совсем не знает хореографии, как будто никогда не была знакома с суждением Лукиана: «…в прочих зрелищах проявляется лишь одна сторона человеческой природы: либо его душевные, либо телесные способности. В пляске же неразрывно связано и то, и другое: её действие обнаруживает и ум танцора и напряженность его телесных упражнений. И что самое важное, в пляске каждое движение преисполнено мудрости, и нет ни одного бессмысленного поступка» [Лукиан,1991, c.598. В подтверждение Лукиан ссылается на Сократа: «Сам Сократ, мудрейший из людей… не только отзывался с одобрением об искусстве пляски, но и достойным изучения его почитал, высоко ценя строгую размеренность, изящество и стройность отдельных движений и благородную осанку танцующего человека… Между тем Сократ видел лишь начало искусства, еще не развившегося тогда до совершенной красоты. А если бы увидел Сократ тех, кто поднял пляску на огромную высоту, я уверен, он оставил бы все остальное и признал, что детей прежде всего надо учить именно пляске» [Лукиан, 1991, с.588]. В заключение своего трактата «О пляске» Лукиан пишет: «Помнишь, Гомер говорил о золотом жезле Гермеса, что он им

сном чарует очи людские

И отвергает сном затворенные очи у спящих.

То же самое делает и пляска: она завораживает взоры и в то же время заставляет бодрствовать и будит мысль каждой подробностью своего действия» [Лукиан, 1991, с.604].

Понятно, что уход цивилизации от аристократизма связан с развитием цивилизации по техногенному пути. Техногенная цивилизация проходит ряд этапов развития: сначала наблюдается орудийное использование человека и животных, затем появляются машины, машины превращаются в автоматы, а автоматы приводят к информационным технологиям. На этом логика развития техногенной цивилизации становится исчерпанной. Индустриальное общество переходит к стадии пост-индустриального общества, а пост-индустриальное общество рано или поздно должно инкорпорироваться в культуру, в свое время возникшую благодаря аристократии. Недаром Н. А. Бердяев писал о новом средневековье.

В техногенной цивилизации культура постоянно вытеснялась трудом в сферу досуга, в том числе профессионального обслуживания досуга (искусство). Ограничение сферы досуга означало ограничение сферы культуры, вплоть до её дегенерации. Дегенерация культуры (личной, семейной, корпоративной, народной, гражданской) с одновременной эскалацией занятости трудом (заработком, карьерой, повышением социального статуса) приводило и до сих пор приводит к феноменам «одномерного человека» (Г. Маркузе), «профессионального идиотизма» (К. Маркс), «полуобразованности» (Й. Хейзинга), к «психопатическим акцентуациям» (П. Б. Ганнушкин).

В условиях дегенерации культуры (при техногенной цивилизации) рост профессиональной образованности и нравственного совершенствования («воспитания») наталкивается на жесткие социальные препятствия, приводящие к инверсиям деловой активности: знания без способностей, способности без знаний, власть без ответственности, ответственность без свободы, талант без карьеры, карьера без таланта. Школа дает знания, но забирает способности; работа дает деньги, но забирает здоровье; карьера повышает статус, но разрушает семью; церковь заботиться о нравственности, но искажает мировосприятие.

В истории техногенной цивилизации культура сохранялась, развивалась и совершенствовалась только в тех социальных группах, которые имели традиционные формы образованного досуга (аристократия, рыцарство, духовенство, дворянство, а так же горожане и земледельцы – при наличии достаточного количества светских и религиозных праздников, включая «языческие»).

Многозначный термин «культура» применительно к педагогике должен подвергнуться концептуальному ограничению. Конечно, можно говорить о культуре войны, культуре производства, культуре вероисповедания; можно всё, что не есть «природа», называть «культурой». И это правильно, но только не в отношении теории образования. В теории образования понятие «культура» следует противопоставлять понятию «знание». Например, можно знать стихотворение (знать текст, автора), но не уметь декламировать, или уметь декламировать, но не к месту. При противопоставлении знания и культуры вполне возможны ситуации, о которых Н. Буало сказал «лучше невежество, чем ложное знание».

Наша техногенная цивилизация совершенно исказила слово «досуг». Термин «досуг» в повседневной речи означает свободное время после работы. Между тем, история терминологии выводит на совершено иные смыслы «досуга». В Др. Греции досуг – «схолиа» – является истоком слова «школа», а слово «симпосион» – пирушка хорошо образованных людей («симпозиум») – явно относилось к досуговой деятельности; в средневеком обществе слова «цех», «гильдия» означали культурные корпоративные вечеринки людей одной профессии (с флагами, эмблемами, костюмами, речами, песнями). Правильно организованный «корпоратив» рассматривался как важнейшее средство совершенствования профессии, причем в разных аспектах: технологическом, личностном, коммерческом, мировоззренческом, национальном. Для теории образования важность термина «досуг» определяется тем, что досуг является естественном звеном, связующим воедино образование и культуру. Например, песня, которая поется на досуге, является культурой, не переставая, естественно, быть знанием (слов, музыки, интонации). Но та же самая песня, исполняемая в рабочее или учебное время по программе, для кого-то и под кого-то, – является только знанием. В теории образования понятийное значение термина «досуг» необходимо расширить до «культуры», в то же время понятийное значение «культуры» сузить до контекста «досуга». Так и профессия становится культурой для того, кто и на досуге занимается профессией.

Практикуемый в образовательных учреждениях термин «дополнительное образование», под которым понимается существование музыкальных школ, училищ искусств, спортивных секций, домов народного творчества, – является на настоящий момент совершенно устаревшим. Деление образования на «основное» (то есть нацеленное на стандартный набор профессий) и «дополнительное» (нацеленное на особые профессии) с точки зрения теории образования вряд ли можно признать состоятельным. Почему литература – основной предмет, а музыка – дополнительный? В античной педагогике было прямо наоборот. Точно так же, почему ботаника – основной предмет, а хореография – дополнительный? В аристократической культуре было прямо наоборот. По идее основными предметами должны быть те, которые необходимы для культуры, а дополнительными – те, которые необходимы для профессии. Дополнительным образованием следовало бы называть «школу химии» или «школу математики», – куда бы ходили все желающие после посещения общеобразовательной школы, которая должна быть в первую очередь общекультурной школой.

В практикуемой системе образования такие понятия, как «урок пения», «урок музыки», «урок рисования», «урок танцев», «урок физкультуры», «урок труда» имеют совершенно выхолощенное содержание. О том, что урок танцев есть урок развития ума – наряду с геометрией или тригонометрией, а урок музыки есть и урок развития фонетического слуха, без которого изучение иностранных языков почти обречено на провал, – об этом нет и речи. Чтобы вернуть исторический смысл урокам труда, физкультуры, хореографии, вокала, музыки, иностранных языков – достаточно обратиться к истории придворного общества, к истории аристократического образования, будет ли это античный Рим, двор Людовика XIV или ассамблеи Петра Первого.

Если взглянуть на историю России под углом зрения аристократического воспитания, то немое удивление вызывает поразительный неаристократизм политической власти во все времена государства российского. Удручающие поражения русско-турецкой войны и русско-японской обусловлено невероятной степенью коррупции в армии. Аристократ, между прочим, тем отличается от дворянина, что аристократ не берет взяток. Аристократизм – это не сословное понятие, это явление культуры, при котором, повторюсь, вооруженная власть добровольно опирается на нравственность, ибо при этом открывается совершенно особенный мир: яркий, возвышенный, роскошный – и при этом несводимый к быту и комфорту. Аристократизм – это определенное видение мира. Поэтому можно быть аристократом, не будучи дворянином, и быть дворянином, не будучи аристократом. В России дворянство процветало, аристократизм хирел – начиная с рюриковичей. Женолюбивый князь киевский Владимир, крестивший Русь, вполне мог не расплатиться с дружиной после удачного военного предприятия, отпуская дружинников со словами «ну, идите по домам, по дороге что-нибудь прихватите». В нашей истории очень мало внимание уделяется тому, что мы гордо именуем «викинги». Между тем, слово «викинг» по своей семантической аксиологии близко слову «проституция». Проституцией занимаются женщины при наступлении денежной безысходности, а викингом – мужчины. Викинг ориентирован на деньги любой ценой: запугиванием, шантажем, жестокостью. Российское государство изначально формировалось в тесном сотрудничестве с датско-скандинавсом викингом (пиратством). Именно поэтому российская государственная власть изначально оказалась чуждой ценностям аристократизма.

Ситуацию в России к лучшему не изменить политически, но можно изменить путем аристократизации всей системы образования, от детских садов до институтов послевузовского образования. Этой же цели должно служить искусство. Можно сформулировать некий в принцип в подходе к проблемам образования: из всех возможных вариантов управления, руководства, учебных программ и методов педагогического воздействия надо выбирать те, что более аристократичны по своему духу и истории.