Речевые жанры, подразделяемые на речь высокую (торжественную, сакральную), повседневную и низкую (жаргон, экспрессивная фразеология) имеют в истории свою динамику. С утратой аристократической составляющей образования и переходом к коммерческим формам мировосприятия высокие жанры речи явно пострадали. Усиление фамильярного жанра под флером «демократизации» общения сказалось не только на состоянии языка и речи, но и на всех видах искусства. Курс искусства на «символы», столь торжественно провозглашенный на рубеже 19-го и 20-го веков, в условиях сокращения «возвышенного» в речевом общении не мог не привести к профанации тех неявных символов, которые обуславливают собой символы явные.
В качестве типичных примеров можно рассмотреть падение таких символических форм, как «рама» и «сцена». Современное искусство уже более столетия вырывается за пределы рамы и сцены, которые по своему происхождению и назначению предназначены для концентрации символических значений. Классическое искусство одевало раму в золото, и золотая рама заостряла все символические значения колорита, рисунка и композиции. Точно так же театр наряжал сцену занавесом, а занавес расшивался золотом. Золоченые рама и сцена разделяли мир, создавая эффект двоемирия, в котором только и способно развиваться символическое мышление. Без двоемирия знак не может быть символом, он может оставаться только банальным указателем одной вещи на другую, без всякой мифологии. Попытки искусственной мифологизации десакрализованных знаков путем «потока сознания», «бриколажа», «смерти автора», «другого», «проекта» и «деконструкции» окончательно подрывают основы символического мировосприятия.
В эстетическом плане важно задаться вопросом о том, что такое знак без символа в нем, и что происходит с эстетическим сознанием, когда символическое значение знака отсутствует или прилепляется искусственным образом. А изменения в эстетическом сознании происходят существенные. Во-первых, исчезает глубокое понимание слова, а именно в качестве заглавия для существующего файла рассказов. Например, в семантике слова «волк» фигурирует множество «страшных историй» и хозяйственно-промысловых ситуаций, которые и задают мир мифо-символических значений вокруг главного персонажа, который при деградации символических значений превращается в «предмет», в «означаемое». Так появляется связка слово-предмет, которая в своей указательной функции сводит язык и речь к рефлексологии и дрессуре. В результате видение сменяется смотрением и разглядыванием. Чтобы видеть «волка» – не в качестве собаки, а в качестве дикого и хищного зверя, – надо читать о нем, слушать истории или иметь личный опыт общения. Без «видения», основы которого заложены в семантике речи родного языка, ни музеи, ни галереи, ни театры не способны реализовывать свое предназначение. Во-вторых, условная бесконечность символа (в плане многообразия историй, объединенных общим названием-словом) замещается произвольностью «ассоциаций» по принципу «неучу всё представляется возможным» (К. Виланд). В результате «видение» замещается фантазией, точнее, фантазерством. Таким образом, «видение» уничтожается с двух сторон: с одной стороны – разглядыванием, с другой стороны – фантазерством. Коммерциализированное искусство, до которого дошла Европа в результате «декаданса» (Ф. Ницше), может существовать на этой основе какое-то время, но и не более того.
Эстетический поворот в сторону от «авангарда» и «постмодернизма» неизбежен, и его направление будет определяться интеллектуализацией того, что я называю «видением», с которым в быту связывают понятие «проницательности». Слово «проницательность» в русском словоупотреблении фактически равносильно «мудрости». Когда в разгар выяснения отношений говорят: «Я вижу тебя насквозь!» – то это действительно может служить фактом «видения» – не глазами. Ренэ Декарт для подобного видения специально ввел термин «интуиция» (буквально «в-сматривание», которому у Декарта соответствует другой введенный им термин «со-знание»). Интуиция у Декарта не имеет ни малейшего отношения к ассоциациям и фантазерству; напротив, это форма проницательного реализма, без поворота к которому эстетика обречена, причем обречена даже не на игривые, а на дурашливые и глумливые формы мировосприятия.
«Проницательный реализм» будущей эстетической мысли невозможен без ухода от идеологии атеизма, в которой игнорируется «двоемирие» реальности. История творчества, «озарений», история технологий демонстрирует распространенный факт происхождения фундаментальных знаний посредством сна, сновидений, измененных состояний сознаний. Шельмование религии как якобы «веры в сверхъестественное» искажает реальную картину мира, в которой религия является формой дипломатии между двумя половинами двоемирия (чем и обусловлено изначальное появление символов). Рано или поздно, но должно придти понимание того, что религия есть конкретная дипломатия с абстрактным соседом. Когда народ (включая, естественно, всех деятелей искусства) выпадает из личного общезначимого общения с абстрактным соседом, церковь превращается в секту, а искусство в сектанство (под видом школ, направлений, объединений и пр.).
Как показывает этнография, в мифологии народов мира большая часть персонажей по отношению к человеку зловредна. Реальная дипломатия по отношению к зловредным персонажам трансцендентной реальности требует консолидации человечества, в том числе эстетическими средствами. Всё это уже было в истории человечества, так что «надлом», совершенный Европой в её буржуазном увлечении, предстоит исправить и избавить искусство от фиглярства. Проблема будущего для человечества связана не с теократией, о которой задумывался Вл. Соловьев, не с возрастанием роли церкви для школы и государства, а с развитием реальных дипломатических взаимоотношений в рамках «двоемирия», доступных в настоящем творческом опыте с рефлексией познания и самопознания (С. Кьеркегор). Без дипломатических отношений с трансцендентной реальностью история любой цивилизации становится демоничной, ярким примером может служить гитлеризм (расчеловечивание). В «Поучениях» Владимира Мономаха есть важный совет: «Страх божий превыше всего». Этот совет важен именно для установления дипломатических отношений с сильным и опасным соседом, игнорирование которого гарантирует поражение. Адольф Гитлер начинал «свою борьбу» как человек, вел её как демон, а закончил как позор нации. Наши педагоги разучились в детях видеть одержимость, наше общество разучилось в политике видеть начало демонизма. Поздно сетовать на «культ личности» или недальновидность законодателей, на отсутствие «проницательности», основы которой были подорваны еще эстетическим демонизмом, поправшем для начала раму, сцену, трибуну, кафедру и слово. Увидеть в искусстве демонизм (в отличие от платоновского «священного безумия от Аполлона») – тогда, когда тот только появляется – вот задача ближайшего будущего для эстетической науки. Эстетика должна развернуться лицом к духовности – не светской или конфессиональной, – а к духовности «двоемирия», на границе половинок которого балансирует человек в своей героической и повседневной жизни.