На чертовой планете даже местное плоское солнце выглядело мертвым, но от него все-таки шел неподвижный, удушливый жар. Беспощадно-бледное, оно слало на раскаленную каменистую землю пронзительный бело-огненный свет, похожий на тот, что горит в операционной – и пыточной. Ему хватило когда-то сил не сдохнуть в первой и не предать – во второй… Может, потому что Сергею тогда только-только перевалило за двадцать, он лишь полгода как надел погоны лейтенанта космических войск и много размышлял о чести. Впрочем, думалось позже с ухмылкой, он сделал бы, конечно, либо первое, либо второе, только чуть позже, если б сначала не встала к столу, пожалев белокожего светловолосого раненого, виртуозная хирургиня-негритоска (честное слово – у той восьмидесятилетней бабули над зеленой маской горели ледяные голубые глаза на густо-шоколадном лице!), и спустя год не вызволила бы его мимоходом пехотная разведка, совсем другое задание выполнявшая во вражеском тылу… Одного сержанта отрядили тащить к своим охреневшего от невероятной боли окровавленного офицера – и паренек ни на минуту не задумался вкатить запытанному оба обезболивающих укола из собственного пакета первой помощи. Разведчик тащил его, словно вынутого из уже принявшейся пережевывать пасти, на своей широкой теплой спине – а Сергей удивлялся сквозь наркотический туман: ведь теперь если парень попадет под лазер – умрет от болевого шока. «Я бы так не смог. Я бы все-таки второй шприц для себя сохранил», – уважительно мелькнуло в уме.
Но оказалось, прекрасно смог. Когда увидел, что недавно золотисто-смуглое, мягкое лицо Рифката Мухамедзянова за последние несколько часов стало пепельно-серым и острым, как у одного из древних, наполовину занесенных песком черепов, которые в этой страшной стране встречаются едва ли не чаще, чем оскольчатые камни… «Привал, Рифкат!». Три укола он ему уже сделал, и, обнажая иглу четвертого шприца, Сергей лишь коротко подумал: «Если не попаду под лазер – можем выжить оба. Попаду – уколюсь или нет, обоим кранты. Не уколю сейчас Рифката – он умрет максимум через час…» – и уже без всяких колебаний закопал в раскаленные камешки пластмассовый колпачок… Подтащил штурмана чуть глубже в тень от случайного небольшого валуна – единственную, драгоценную, лишь головы их укрывавшую от убийцы-солнца, поднес к облепленным коркой жара губам последнюю – две другие выпили – флягу. Сам поглядел на нее – оставалось с четверть – и пить не стал: «Глотну, когда уж совсем невмоготу станет, можно еще потерпеть…». Щеки друга чуть порозовели, ресницы дрогнули, открылись запавшие глаза – без блеска, как дыры:
– Не геройствуй, Серый… Мне все равно лучше сдохнуть… Куда я теперь… без обеих ног…
– А сам ты как поступил бы на моем месте? – прошептал, облизывая губы, Сергей и, не дождавшись ответа, усмехнулся: – То-то же… Не ссы, капитан, прорвемся. Протезы тебе сделают – как новый станешь. У Вована из второй эскадрильи – помнишь, старлей белобрысый такой, в веснушках весь – так у него от паха всю ногу лазером оттяпало – а биопластмассовую приживили – и ничего, летает. Говорит, даже баба его не сразу расчухала, что нога искусственная. Их теперь как-то так научились делать, что они, вроде, даже теплые на ощупь. А у тебя, считай, вообще полный порядок: оба свои колена целые. И моргнуть не успеешь, как опять вместе полетим…
– Я моей Райке… ни с ногами, ни без ног не нужен… – горько отозвался Рифкат.
Даже в таком крайнем положении он вспоминал о своей шалаве без гнева, давно простив ее гнусное бабье вероломство; Сергей такого не понимал: легче застрелиться, чем бабу, которую кто-то другой попробовал, обратно допустить – пусть хоть на брюхе ползает, стерва.
– Так еще и лучше, – ободрил он друга. – Никто над тобой соплей размазывать не станет… Сейчас дух переведу – и дальше пойдем. Нельзя здесь надолго: заметят – враз каюк, – а в сторону добавил: – И хорошо еще, если враз…
– Я вот о чем думаю… – прерывисто зашептал штурман. – Как они нас… засекли – мы же невидимки… И без звука летаем… А они ведь – варвары… У них и зенитки-то… столетние… или больше… В двадцать втором веке… похожие пýкалки делали – там, у нас… А уж оптика… Как они смогли, Серый?.. Ведь это узнать надо… Иначе… сколько наших еще…
В этом был весь Рифкат. Даже сейчас, с гладко срезанными молниеносным лазером ногами (в этом, как цинично ни звучало – а был свой плюс по сравнению с обычным осколочным или пулевым ранением: ни кровопотери, ни инфекции – сверхгорячий лазерный луч мгновенно и герметично запаивал срез живой плоти), штурман думал не о своей иссякающей жизни, а о ребятах. И ведь не русский – татарин, креста не целовал, на Коране приносил присягу Российской Империи… И если б он, Сергей, в бою его не знал… А по первоначалу с недоверием отнесся к инородцу, приставленному штурманом – и вот, пожалуйста: не каждый русский так несокрушим, великодушен и щедр… Далеко не каждый.
– Трогаемся, Рифкат. Нам бы только до тех холмов доковылять, а там… Там – вода, тень, и вообще проще будет… Может, связь удастся наладить… Ты вот что – ты глаза не закрывай, в небо смотри: вдруг наши дроны82 заметишь…
Это последнее он так сказал, без надежды, просто чтобы дать парню дело, заставить его почувствовать себя не бесполезным кулем на плечах у товарища, а как бы нужным ему, даже здесь и сейчас – штурманом, а не безъязыкой, мучительно неподъемной поклажей…
Но Рифкат не обманулся:
– Кто их сюда пошлет, в эту жопу… дроны-то… Никто не знает, где мы… Все случилось… так быстро…
Сергей стиснул зубы:
– Неважно. Ты, главное, смотри.
…Солнце вконец обезумело. Его убийственный жар высушивал насквозь, заживо превращая человека в мумию, сворачивая кровь, лохмотьями срывая сожженную кожу – и вот больше не осталось ни воды, ни уколов…
Но холмы уже близко – и Рифкат еще жив.
Раз я сделал этот шаг, значит, смогу сделать и следующий.
– Это, Ученик, далекий потомок одной из девочек, которые вырастут, если умрет Инна.
– Он дойдет, Наставник? И спасет товарища?
– Нет, Пришедший. В тех холмах их ждет засада, и они примут свой последний бой через… Да, через двенадцать минут земного времени.
– Зачем же тогда та девочка должна уцелеть?
– Чтобы дать ему однажды пойти по этой каменной пустыне с раненым другом на плечах, Ученик. После того неравного боя он придет в место гораздо более важное, чем то, в которое стремился. А товарища его запишут в Книгу – за то, что он закроет Сергея собой и умрет на две с половиной секунды раньше. Мы здесь и ради него тоже.
– Я понял, Наставник… Как причудливо переплетены меж собой нити людских жизней…
– Так бы не было, если бы люди не вкусили от Добра и Зла. И вот теперь мы выправляем путь каждого – так, чтобы получилось единственно правильно вытканное полотно – и только тогда исполнятся Сроки.
– Я помню… Но где же насильник, Учитель? Уже прошла сорок одна секунда с четвертью.
– О, Боже Милосердный… Неужели… Туда.
Он заметил ее еще в автобусе, когда ехал на утренний спектакль, – и сразу от шеи до копчика словно пробежала горячая змейка, руки затряслись так, что пришлось спрятать их в карманы куртки. Девочка как девочка… Школьница… Как бы не так… О, нет, он бы поклялся чем угодно, что перед ним – не ребенок, хотя и было ей на вид лет двенадцать… Нет, пожалуй, четырнадцать… Или около… Да, не больше. И все же у средней двери, готовясь к выходу, стояла женщина. Его единственная. Долгожданная. Не хватало воздуха. Ну, почему?!! Если бы его интересовали девицы хотя бы на три-четыре года старше – приглянись какая-нибудь, и подошел бы не мешкая: «Девушка, извините, это не вас я видел вчера в Третьяковке?» – и вечером они бы уже резвились в постели у него на даче… Вадим и сам знал, что отказать ему невозможно – с рожденья имел он особую, роковую, никогда не изменявшую власть над женщинами. Власть, которая была совершенно ни к чему, потому что по-настоящему прельстить его могла только девочка не старше пятнадцати лет – а лучше бы двенадцати-тринадцати. «Когда ты, наконец, женишься?! – ломала руки старуха-мать. – Ты соображаешь – мы с отцом еще в прошлом веке родились – а до сих пор не нянчили внуков! Что, кругом мало красивых и добрых женщин? Не хочешь на своей, на артистке, – да хоть на ком женись, за тебя любая пойдет!».
Спектакль было суждено отыграть дублеру – Вадим едва доскакал до телефонной будки, в холодном ужасе несся кенгуриными прыжками, панически оглядываясь: боялся потерять девчонку в парке, где она, милая прогульщица, принялась упорно охотиться за неблагодарной белкой – он, пока бегал звонить, черта молил, чтоб она не ушла с той полянки… Не ушла. Вадим уселся боком на скамью неподалеку, закинув локоть за спинку, положил ногу на ногу и развернул удачно прихваченную из дома газету: ни дать ни взять – обычный субботний отдыхающий ловит последнее тепло. А сам смотрел на желанную почти в упор и каждым нервом своим чувствовал: вот она. Та самая. И он либо умрет сегодня, либо… А вдруг с ней можно будет… договориться? Эти вовсе не угловато-подростковые, а уверенные женские движения, эти припухшие, будто нацелованные губы… Эта пионерка не девственница – пусть ему хоть сейчас рубят любую руку. Она все знает… Все испытала… Много себе позволила… То, что не каждая взрослая баба… Да нет, глупость – просто девочка одета по-взрослому, вот и все. Мечтает поскорей вырасти, как и большинство из них… Это только его фантазии… Но вот, подбирая что-то в палых листьях, маленькая чертовка наклонилась, стоя к нему спиной. Вадима обожгло так больно и сладостно, что потребовалось несколько глубоких вздохов, чтобы остановить, не дать перелиться через край так бездарно, раньше времени… Нет – либо она совершенно невинна, что так наклоняется, либо… она хочет. Не его, конечно, кого-то другого, но… Интересно, про какого ублюдка она думает?! Не может же быть, чтоб про какого-нибудь сосунка-одноклассника! Онаниста с мокрыми руками… Эта не из таких… Вот бросила свою белку и пошла обратно… На автобус? О, черт, только бы не в школу!
В автобусе у него мутилось в голове от одной мысли, что, может быть, пройдет всего лишь несколько минут – и она уже будет извиваться под ним от боли, стыда… А может быть – от наслаждения?.. Но как это делается – научил бы лукавый, раз уж подсунул ее… Вот обернулась, хлестнула взглядом – почувствовала? Поняла? Спокойно, спокойно… Куда эта маленькая развратница направляется? Вдруг встретит какую-нибудь подружку или мамашу, и вместе пойдут? Тогда останется только повеситься… Хотя нет, можно выследить, и в другой раз… Пошла к дверям – внимание! Бежит… Торопится куда-то или заметила его? Ну, это уж бесполезно, догнать нетрудно – с его-то ногами… Черт, черт, черт – сколько народу в этом проклятом дворе! Идет вдоль дома, хорошо бы в подъезд – там подвал, и, если никого нет… Она и не пикнет. Или в лифт, на верхний этаж – и на чердак… Как карта выпадет… Скорей, скорей, терпеть уже нет сил… Ага, дорожка вдоль дома, кусты какие хорошие… Оглядывается, сучка… Нет, его не видно, а она меж ветвей – как на ладони… Какие бедра… Ножки… Только бы никто не помешал, ничто… Дьявол, если ты действительно существуешь – пожалуйста! Я тебе что хочешь… Я не буду с глупостями, как Фауст… Что за мысли дурацкие, какой еще дьявол – вон она, сама как юная дьяволица… Счастье, что тут листья влажные под ногами, толстый такой слой – шагов почти не слышно… Снова оглянулась у подъезда, да не туда! Ну, вот ты и попалась, все теперь…
Вадим догнал беглянку как раз в тот момент, когда перед ней пригласительно разъехались автоматические двери узкого лифта – и тут же втолкнул в тускло освещенную кабину, одной рукой зажимая девчонке рот, а другой тыча в верхнюю кнопку. Лифт медленно, очень медленно, со вздрогами и спотычками, потянулся наверх – и там-то уж ему не составит труда загнать ее по маленькой, везде одинаковой лесенке на чердак… Она отчаянно сопротивлялась – горячая, хрупкая – скажите-ка! – а он думал, что ее парализует от страха. Вадим уже только одного боялся: как бы ей не удалось вывернуться и крикнуть… В остальном же шансов у нее было не больше, чем у котенка перед утопителем, быстрые острые удары ее крошечных кулачков, которыми она часто колотила его по животу, только сильнее возбуждали – как будет жаль, если все кончится в первые же секунды, как он ее заполучит… И выйдет, что овчинка выделки не стоила… Нет, надо срочно угомонить мерзавку – «Затихни, а то сдохнешь прямо сейчас… сладкая маленькая шлюха…» – но у нее, верно, отшибло мозги в те секунды, потому что билась девка уж как-то слишком бешено, зубки так и впились в ладонь – крик был уже где-то близко, даже мычание стало таким громким, что могли услышать… Гадюка, если не хотела – зачем тогда так ходила?! Так двигалась?! Так взглядывала?! Так наклонялась?! Да замолкни же!!!
Он не слышал, а почувствовал рукой среди возни и стонов, как что-то быстро хрустнуло, будто куриное крылышко, какое он, бывало, так любил смачно обгладывать в конце обеда, когда был уже сыт, – и сразу тщедушное тельце обмякло и повисло в его руках, голова девочки запрокинулась. В ту же секунду с легким жужжаньем разошлись двери, и в наступившей тишине с ее русых прядок тихо соскользнула и шмякнулась на пол до тех пор чудом державшаяся замшевая кепка. Вадим задом шагнул на площадку, таща под мышки сползшую вниз добычу, и наружным, еще не спохватившимся умом соображал, как будет поднимать ее на чердак – но некое внутреннее сознание громко подсказывало ему, что все это уже лишнее, и, главное – мгновенно затихла во всем теле только что бушевавшая оглушительная буря…
Он осторожно опустил свою невесомую ношу на каменные плиты – и голова его жертвы случайно попала в золотой солнечный квадрат. Ничего не соображая, он опустился на четвереньки и легонько коснулся одним пальцем неподвижного, еще теплого лба. Сиреневатые веки неплотно закрытых глаз и чуть приподнятые светлые брови делали не успевшее застыть лицо мертвого ребенка особенно беззащитным, словно слегка удивленным: как – уже? Так быстро? А я думала…
– Господи… – прошептал Вадим, и пальцы его инстинктивно потянулись куда-то вверх, сложившись в неуверенную щепоть. – Господи… Ведь совсем дитя… Как же это я… Почему…
Он не видел и не мог видеть, что позади него на площадке находились трое: потрясенная молодая женщина с волосами до пят и залитым слезами белым лицом поднималась с колен, протягивая руки Двоим, молча стоявшим над нею…
– Вот и все, это испытание ты прошла – и… благодари сего Пришедшего. Он в прошлом – один из вас и сумел помочь тебе лучше, чем я… Я был бы рад сказать, что больше ты не будешь страдать, но… Скорей всего, нам еще предстоит встреча – и не одна. Сейчас иди туда… да, туда – выше. Там встретит тебя твой Хранитель и поведет дальше. Ступай…
– Она теперь снова пойдет по Мытарствам, Наставник?
– Да, и ты немало ей в этом помог… Знаешь, Ученик, тебя уже смело можно считать готовым к самостоятельному служению – конечно, под присмотром пока, но… Буду просить об этом Высших. Ты хочешь узнать о работе Встречающих еще что-нибудь?
– Да, Наставник. Ты сказал, что Инна не должна была родиться. Почему же она родилась?
– В свое время, когда я был Хранителем, я не сумел этого предотвратить. В результате, мне пришлось встать ее Встречающим – я сам наложил на себя такое наказание.
– А почему ты… не смог, Наставник? Разве у Хранителя нет полной власти над подопечным?
– Конечно, нет. Мы можем только наставлять и советовать – ну, и ограждать от бед, когда это позволяют Высшие. Но действуют люди лишь по своей воле, а поскольку она у них злая, разум помрачен, а внутренние очи у большинства закрыты… Часто приходится видеть, как твой подопечный упорно стремится навстречу погибели – и ничем его не пронять, не свернуть… Тебе тоже скоро предстоит такое.
– Ты покажешь мне, Наставник, или это запрещено?
– Отчего же нет? Вот тот злосчастный день – за шестьдесят пять с половиной человеческих лет до того, в котором мы с тобой только что побывали… И за три с лишним месяца до их первой мировой войны.