Поставлена на колени фашистская Румыния.

Димитрий молод, любознателен, восприимчив… Среди опасности и бесконечного военного труда все равно находит время увидеть, удивиться, восхититься – и обязательно поделиться с любимой. В письмах впервые появляются рисунки – вполне подробные и грамотные: все-таки Димитрий привык к чертежам – и вот уже в письмах красуются на бумаге островерхие высокие одноэтажные дома красными черепичными крышами.

«17 августа 44 года.

…Я побывал во многих городах Румынии: Яссах, Васлуе, Берладе, Фокшанах, Бузеу, Тырговеште, Рымнику, Вылча и, наконец, Сибиу. В Бухаресте побывать пока не пришлось. Я видел много интересного, вынес много незабываемых впечатлений. (…) Чтобы попасть в Сибиу, пришлось пересечь Трансильванские Альпы по долине реки Олтул. Ехал ущельем с нависшими кругом скалами. В этой горной, быстротекущей речке Олтул, кстати сказать, купался после путешествия в жаре и пыли. Я бы сказал, что здесь везде красиво, красивая природа, но эти альпийские городки особенно выделяются в этом отношении. Следует еще добавить о том изобилии фруктов и особенно винограда, которым мы пользуемся в свое удовольствие. Понятно, что и вина здесь изобилие. Его пьют и льют ведрами – это без малейшего преувеличения».

«22 сентября 44 г.

Сегодня я имел возможность побывать в одном румынском городке: мы поехали туда вчетвером: наш начальник, я, Лина и Володя Рябчинские. Напоминаю тебе, что ты знаешь сестру Лины: она у нас была, когда я был в Москве, заходила за посылкой. Приехав в город, отправился с Линой и Володей ходить по магазинам. Мы увлеклись этим занятием и проходили, наверное, часа 2 с лишним. Вернулись к машине, обремененные свертками. Что мы покупали? Много разной мелочи, но кое-что и заслуживающее внимания. Например, я купил тебе несколько пар шелковых чулок, потом купил тебе туфли на высоком каблуке, черные, шелковые сверху, а также кожаные туфли на низком каблуке, такие тупоносые. Они очень маленькие с виду, хотя их номер 35. Мне помнится, что на твою маленькую ножку надо покупать 33 номер, но таких не оказалось. Увы, в сущности, дорогая, это моя первая покупка для тебя за все время нашего брака, и то я не знаю, когда ты все это получишь. Во всяком случае, мне самому доставляло большое удовольствие делать эти покупки для тебя. Я постараюсь купить тебе еще и замшевые туфли, какие я так люблю на тебе видеть. Что касается Лины, то она с большим увлечением покупала различные предметы дамского обихода. Себе я купил свитер, но не шерстяной, носки фильдеперсовые, носки шерстяные, платок носовой, кисточку для бритья, крем сапожный, фонарик и батарейки к нему, хлородонт (что это такое, не знает ни мой компьютер, ни я, а вот Википедия знает: это зубная паста – Н.В.), бумаги, блокнотов, карандашей, перьев, ручек и еще какую-то мелочь, вроде этой. В магазинах наших полно, и они, главным образом, поддерживают торговлю. Покупают материю и обувь – да все вообще.

Лина долго примеряла различные пальто, но не купила. Одно ей очень шло, я советовал купить, но ей не понравилось. Ей понравилось другое, красного цвета, без воротника – ужасная безвкусица. Я воспротивился, Володя поддержал меня – так и ушли, ничего не купив. Вообще, Лина очень безвкусно одевается и не учитывает, что к ее фигуре не все идет. Между тем, сестра ее рисует, да и сама Лина, и неплохо.

Искал себе чемодан, но так и не нашел. Говорят, купить можно только в Бухаресте.

Как видишь, мое письмо посвящено приобретениям, кажется, впервые за все время. Это под впечатлением сегодняшнего дня – глаза разбегаются.

Тебе я вновь выслал 1000 рублей, буду и дальше высылать в пределах этой суммы, пока не удастся выслать аттестат. Хорошо делаешь, что уже сейчас думаешь о зиме и готовишься к ней. Как-то поживает твоя картошка?

Ну, до свиданья, моя женушка. Крепко целую и обнимаю. Передай привет всем и расскажи, где я. Мою дорогую дочурку, которую так люблю и все время вспоминаю, целую.

Любящий тебя твой Димитрий».

Из этого письма от 22 сентября 1944 года становится ясно, что Димитрий успел летом слетать в Москву в краткий отпуск или командировку… Могу представить себе… Да нет, не могу, конечно, – каково это: увидеть свою дочку уже не в виде не понятного ни одному мужчине на свете таинственного живого кулька, а уже полноценной московской девочкой – трехлетней резвой болтушкой, и осознать, что ты отец этого создания… Встретиться с женой, которую не видел дольше, чем знал до разлуки, чей образ представлял по прежнему времени, а она… Какой стала не объективно, а для него? А его каким увидела? Ясно, что при усах, а глаза? Не узнать никогда. Понятно только, что отношения их упрочились, и следующие письма всё из той же Румынии пишет уже муж, по-другому заботливый! Вот он ходил в румынском городке по магазинам – да как толково, прямо удивительно!

Румыния, между прочим, была государством враждебным, побежденным. «Наши», которых полно было в магазинах, туда пришли – победителями, Бухарест – брали! То есть никто бы не удивился, если бы все эти подарки были попросту взяты как «трофеи» – как, собственно, брали все потребное немцы на нашей территории, и не то что в магазинах, а в любом доме, куда даже случайно зашли! Вот свидетельство из первых рук: никакого мародерства – покупали, торговлю, видите ли, поддерживали, вместо того, чтобы перестрелять всех на месте и прихватить, что приглянется. Советский неизбалованный человек, у которого на Родине до войны женщины в большинстве своем ходили по улицам миллионных городов в парусиновых тапочках и холщовых халатах, дедушка воочию увидел западное изобилие, такое, что «глаза разбегались». Но почти ничего, кроме самого необходимого, – себе, даже странно! Все только им, им – жене и дочке, настрадавшимся… Посылает платья, крепдешин, сукно, много шелковых и простых чулок, мыло… Родственникам (мать, тети, сестра, брат) – так, по чуть-чуть, чтобы «отметиться», и не может остановиться, задаривает Тамару и Олю… Покупает им сумочки, костюмчики с помпончиками, пудру, одеколон, джемперы, ручку с золотым пером, губные гармошки, туфли и скоро пришлет даже красные бусы, о которых мечтала маленькая Оля. (О бусах ему Тамара 15 декабря ответит: «Бусы ей очень нравятся. Но носить летом буду их я: они мне тоже очень нравятся. Они будут считаться ее». Вот так. Характер.)

Последние города Румынии, скоро будет Венгрия.

В начале октября у Тамары – паника: легочное заболевание у Оли, сказалась все-таки Кинель – голод ее, холод и грязь… Вызывают частным образом известного педиатра Царева – и… Опасность туберкулеза! Нужно масло, мед, козье молоко, фрукты, лекарства… Тамара безжалостно продает все богатства из посылок – спасать ребенка. Но при этом робко просит мужа прислать еще: женщина. Три года в лохмотьях, опорках, замотанная в платок – москвичка…

«Москва

10 октября 44 г.

Мой дорогой Димочка, прости, что не сразу тебе ответила. Дело в том, что у меня больна дочка. Несколько дней у нее по вечерам делается очень высокая температура. Обратилась к врачу в консультацию, она признала грипп, но ни насморка, ни кашля нет. По рекомендации Любови Васильевны позвала частного детского врача Царева, и он признал у нее легочное заболевание. Все эти дни я просто схожу с ума, хотя он уверил меня, что ничего опасного нет, если ребенку дать лучшее питание и правильный режим. Отразилась на здоровье дочки жизнь в Черкассах, сырые помещения, голод. Ну, уж теперь у меня она получит все, хотя бы мне пришлось все продать! Она должна съедать в день 40 г масла, должна кушать мед и пить козье молоко, бывать на воздухе не менее 6 часов в сутки. Она все такая же резвушка, моя дочурочка. Но если б ты только знал, как я боюсь за ее здоровье! Ведь у нее может развиться туберкулез. Я ей уже купила масло и мед, козьего молока не могу найти, покупаю коровье. Но Надя Скоблина, жена Субботы, обещала мне продавать козье молоко. Твою посылку получили, не хватает одного куска сукна. Ты писал, там два куска, на брюки Алеше Конову, но там оказался только один, а также не хватило 4-х пар чулок. Туфли мне все очень, очень нравятся, но очень жаль, что все равно придется расстаться с одной парой, продать их. Уже продала черный отрез и две пары чулок. Ведь мне сейчас нужно очень много денег.

Была в пятницу на Софийской наб., отнесла туфли и чулки. Муре две пары шелковых и две простых, Ольге Павловне простые, а шелковые не отдала: стара носить шелковые, все равно отдаст Муре, а той хватит и двух. У нее есть собственный муж, который о ней вполне заботится, хотя она и сама инженер и не имеет детей – вполне может себя обеспечить. И, кроме того, у нее муж находится под Бухарестом, он сам прилетал недавно и все привозил. А у меня слишком много нужды и забот. Они сняли 12 мешков картошки, а мне надо ее еще покупать. Если бы они были чуть добрей, то мне могли бы уступить немножко земли. Рома мог взять ее сколько угодно, как он сам мне потом сказал, но ни Мура, ни О.П. не сказали ему обо мне. А ведь земля там распахана трактором была, а посадить я бы съездила сама. От моего огорода у меня уже ничего не осталось. Я выкопала с него, самое большое, мешок. На овощи записалась в институте. Отец тоже у себя на работе внес на два мешка картошки. Как-нибудь мы-то проживем, самое главное – дочка. Скорей бы ты приезжал, а то я просто мечусь, не знаю, что делать. Впала в панику.

Милый мой дорогуша! Ты так подробно писал в своем письме о впечатлениях, которые на тебя произвело все увиденное в городах чужой, далекой страны, что даже я представляю многое из увиденного тобой. Я люблю, когда ты пишешь так. Очень рада за тебя, что ты не живешь нашей мелочной, суетливой жизнью. Все эти Пекели, Ванчиковы, погрязшие в заботах о картошке и капусте, отставившие работу на задний план, просто жалки.

Хорошо, роднуша мой, скоро кончится война, и мы заживем с тобою лучше всех.

После твоего отъезда все равно скучаю по тебе. Дочка твоя просит передать тебе, что она очень-очень любит своего папу и целует твою пышную голову. Она очень беспокоится, что ты ходишь на войне непричесанный. От платья розового она в восторге, всем рассказывает, что папа ей купил.

Будь здоров и счастлив, друг мой. Не забывай и пиши. Целую тебя миллион раз и крепко прижимаю к сердцу. (…)

Твоя любящая тебя без памяти жена Тамара».

В те дни, когда даже осенью, в темноте (до снятия затемнения оставалось полгода!) каждый час приближал к Победе, Тамара изо всех сил старалась восполнить своему ребенку то, чего он недополучил, искупала мнимую вину – свою и мужа? Или просто училась радоваться жизни?

Ни ее, ни его эта война на сломала. Димитрий пишет жене, пытаясь поддержать, подставить плечо – и это уже не туфельки, не платья… Он с ней именно муж, ненавязчиво наставляющий:

«30 октября 44 г.

Дорогая моя женушка Руша!

Вчера получил твое письмо, отвечаю без промедления, так как вчера не смог ответить: работал до 3-х часов ночи. Письма из Москвы идут к нам ровно 10 дней, иногда и меньше. Условимся: я отвечаю сразу на всякое твое письмо. Таким образом, ты будешь получать мои письма так часто, как сама будешь мне писать.

Моя дорогая! Ты очень обрадовала меня своим письмом от 16 октября. От него веет здоровым оптимизмом и верой в жизнь. Я чувствую, что ты уверена в себе и способна преодолеть трудности, которые встанут на твоем пути. Хорошее настроение есть залог успеха в жизни. Мне это очень нравится. Я верю в жизнь и люблю ее, несмотря на черные дни, которые выпадали на мою долю и, может быть, выпадут еще. Так и надо, дорогая Руша, держись этого курса и не предавайся мрачным предчувствиям. Перед волей расступаются все преграды. Видимо, уж так устроено на свете, чтобы человек все испытал. И испытания эти дают бо́льшую уверенность в себе и, пусть это звучит парадоксом, делают нашу жизнь еще более полной.

Я очень рад, что тебе понравился мой подарок, и что туфли пришлись впору. Я очень боялся, что они будут велики, но все же, по их внешнему виду мне казалось, что они подойдут тебе, и я не ошибся. Я очень рад, что ты получила все это от меня, вопреки всем ухищрениям Пекелей и иже с ними, вопреки этой борьбе за талоны и пр., и пр.

Здесь сейчас установилась хорошая осенняя погода. Солнечные дни, деревья уже значительно пожелтевшие… Горы совсем уже небольшие – мы выбираемся на равнину после Карпат и трансильванских Альп. На одной из гор развалины старинного замка. Местные села имеют почти городской вид. Дома большие, просторные. Мебель городского типа. Последние города Румынии, скоро будет Венгрия.

Конечно, дорогая, я живу здесь совсем другой жизнью, чем Коновы, Пекели и другие. Вопреки ожиданиям, судьба моя складывалась до сих пор иначе, чем все предполагали. Я не знаю, что будет дальше, но, конечно, я не жалею о том, что не нахожусь сейчас вместе с ними. И ты, моя Руша, пишешь о том же. Конов писал мне насчет своих хлопот в отношении моей аспирантуры, моего вызова… Скажи ему, что ничего этого мне не нужно. Пусть будет так, как есть. Прожил без них три с половиной года, даст Бог, проживу еще.

Ну, до свиданья, моя женушка Руша. Обнимаю тебя и целую горячо. Целую мою дочурку Олю. Скажи ей, что ее папочка все же на войне причесывается.

Твой любящий тебя Димитрий».

Тамара отвечает в такт и в тон:

«Москва

18 ноября 1944 г.

Сегодня получила твое письмо от 30 октября. Твое письмо и твои рассуждения так меня радуют. Я люблю тебя именно такого. Везде, всегда я тебе говорила, что ты иной, не такой, как все. И такого, только такого люблю тебя и хочу видеть.

Любимый! Я, так же, как и ты, верю в жизнь и люблю ее, люблю потому, что эта жизнь принесла мне много забот, тревог, горя, радости – и много счастья, люблю ее за то, что она дала тебя мне – эта неспокойная жизнь, дала мне узнать еще большую жажду жизни.

Помнишь, давно ты говорил мне, что потерял веру в жизнь, и, когда приезжал летом, ты опять говорил то же. Только теперь я вполне понимаю, почему сердце мое наполнялось такой тоской и слезы душили. Мне казалось, что есть что-то, что леденит твое сердце, и что-то есть такое, что заставило тебя не верить ни во что. Теперь же я так рада, милый, ты, сам того не зная, принес мне такую радость. Мне кажется, что-то отдаляло нас друг от друга, но теперь я чувствую, что Димушенька близок мне так, как я хотела. Я сейчас мысленно смотрю в любимые глаза, в дорогие, которые меня любят, и читаю в них, что друг мой не одинок. Пусть одиночество будет не наш удел, а все разговоры о нем – бред.

Родной, как была бы полна моя жизнь, если б ты был со мной, но нет, Димушенька, если бы ты занимался капустой и картошкой, разве любила бы я тебя, как люблю теперь?

Хотелось бы, наконец, и полного счастья. Война кончится через несколько месяцев, как я предсказала, помнишь, когда? Проклятые немцы, они еще сопротивляются!

Олечка здорова, много гуляет и хорошо кушает.

Димуша, я хотела с тобой посоветоваться. Если представится возможность сменять комнату на две, не сменять ли? Если будут две комнаты в одной квартире, то у нас с тобой будет отдельная комната. Как ты думаешь?

Дорогой мой, хоть и трудна мне столь долгая разлука с тобой, моим мужем любимым, но я рада, что ты не разделил столь ничтожную участь наших картофельных и капустных героев. Я очень их не люблю. Знаешь, они завидуют тебе. Конечно, не черным дням твоим, какие были у тебя – о них никто ничего не знает – а тому, что ты есть теперь, и что ты там, и мне завидуют. У Васильевского просто лицо перекосилось от зависти, когда я сказала, какие подарки ты мне прислал. Они смешные.

Ну, пока до свидания.

Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя. Много-много раз целую и обнимаю, любимый. Скорей приезжай. Очень жду тебя. Скучаю. Дочка твоя крепко тебя целует.

Твоя горячо любящая тебя жена Тамара».

«10 ноября 1944 г.

Моя дорогая женушка Руша!

Отвечаю на твое письмо от 22 октября, которое получил сегодня.

Вновь порадовался за тебя, за твое хорошее настроение. Жизнь твоя немного наладилась, устроилось все, что доставляло тебе столько хлопот, беспокойства и тайных страданий, которые еще более обременялись мрачным отношением к ним. Заботы, конечно, будут и в дальнейшем, но и они устроятся, как и эти. Все это в целом составляет нашу жизнь, и мы должны находить в себе душевные силы, чтобы бодро идти по ней и тогда, когда радость сменяется невзгодами.

Самое главное, что ты вновь здорова. То же и в отношении здоровья Оли. Получив то твое отчаянное письмо, я инстинктивно почувствовал, что дело вовсе не так плохо, и я даже думал, что так бывает у детей. В общем, я не ошибся. Принятые тобой меры сразу дали результат, и, если ты будешь продолжать этот режим и вести наблюдение, все будет хорошо.

Ты немного запаслась овощами, что мне также приятно узнать. Разумеется, твои хлопоты на собственном огороде вовсе не оправдались, как я и ожидал. Ну, да все равно, лишь бы была картошка тем или иным путем.

Что до денег, то я выслал тебе два раза по тысяче рублей – в сентябре и октябре, аттестат я тебе также выслал к вящему своему удовольствию.

Я ездил в Арад с теми же милыми супругами Рябчинскими, Володей и Линой, и выполнил частично твой заказ. Я вновь купил тебе две пары чулок, с помощью Лины – две комбинации (хотел бы я посмотреть, как ты в них выглядишь), кожаную сумочку и еще что-то из мелочей. Моей маленькой дочке Олечке я купил отличный вязаный шерстяной костюмчик, в комплект входит свитер, длинные штанишки, шапочка и варежки. Все очень красиво, с украшениями, разными там помпончиками и пр. Купил я дочурке и красные бусы, которые она так желает иметь. Увы, мой чемодан, наполненный всякими предметами дамского туалета, менее всего напоминает теперь чемодан сурового воина (какая симпатичная ремарка! – Н.В.).

Вечером 6 ноября у нас после торжественного собрания состоялся грандиозный банкет. Надо было видеть все это великолепие! После состоялся бал, и я в сотый раз пожалел, что не умею танцевать. Но, что ж! Быть может, после войны ты выполнишь свое обещание и научишь меня.

Небезызвестный тебе Игнатьев, автор «50 лет в строю», ныне генерал-лейтенант, пишет, что одним из признаков культуры является своевременный ответ на письма. Как тебе это нравится? Мне очень нравится, и я хочу попробовать претворить это в жизнь.

О себе могу сказать, что я очень занят, но здоров и всем обеспечен. Ты можешь меня поздравить с очередным званием инженер-майора. Наконец-то я надел погоны с двумя просветами. Сознаюсь, что мне это весьма небезразлично. Очень кстати мне сшили новый китель.

Ну, хорошо! До следующего письма! А пока целую тебя крепко и нежно, моя сероглазая женка и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

Жизнь явно повернула на лучшее, Димитрий уже инженер-майор, в письмах – добрая ирония, явно убывает трагизм: «Моя сероглазая женка» – раньше он никогда бы не позволил себе так написать, выбиться из вышеупомянутого «высокого штиля».

«2 декабря 1944

Дорогая Руша! Отвечаю тебе на твое письмо от 10 октября. Оно шло что-то долго – полтора месяца вместо обычных 10-12 дней. Прежде всего, мне хочется сказать, чтобы ты больше не волновалась и не переживала за тот инцидент с чулками. Я хорошо тебя понимаю, и я скажу тебе правду.

Мне действительно было неприятно, но не то, что ты оставила себе чулки – нет. Они предназначались, в основном, именно тебе, для твоих ножек, и ты хорошо сделала, что оставила их себе, тем более что 4 пары пропало, а другие необходимо было отдать, и мне было бы жаль, если бы ты осталась вообще без них. Но было мне неприятно слышать твою мотивировку этого действия, которая ни в коей мере не соответствует твоему доброму, чуткому и великодушному сердцу, и потому больно резанула слух. Она прозвучала неблагородно, как-то уж очень обыденно и мелочно. Но, моя дорогая женушка, я хорошо знаю, что ты вовсе не такая, за что я и люблю тебя. Обстоятельства часто портят нас, искажают то, что есть в нас хорошего, и мы должны найти в себе силы противостоять этому. И я знаю и вижу из твоего последнего письма, что ты так и поступишь. Поэтому, повторяю, больше не огорчайся и не волнуйся. Все будет хорошо.

Сейчас половина четвертого. Скоро погасят свет, и потому это письмо будет коротким.

Очень хорошо, что пришел аттестат, – теперь я буду спокоен. Тебе осталось получить еще эту октябрьскую тысячу рублей, вероятно, ты ее уже получила. По-видимому, все у тебя складывается благополучно. Надеюсь, что так и будет продолжаться. За дочку радуюсь. Смотри получше за этой резвушкой.

Ты ничего не пишешь, как провела октябрьские праздники. У нас здесь был большой банкет, и такой же в день артиллерии 19 ноября. Как будто, я уже писал тебе, что ныне я уже инженер-майор.

Ну, хорошо, на этом заканчиваю. Обнимаю тебя крепко и много раз целую твои глаза.

Любящий тебя твой муж Димитрий».

Сейчас я подумала, что Тамара, ведь, наверное же, выписывала для своей Олечки детский журнал «Мурзилка», – а в нем так отчетливо и больно звучала тема приехавших в отпуск к Новому году офицеров – мужей и отцов: