И вот он наступил – великий – победный – сорок пятый.

Тамара не сомневалась в нем: «Думаю, что этот год принесет нам Победу».

Пришли новогодние подарки: замшевая сумочка, долгожданные комбинации… А Олечка побывала на елке в мамином Институте:

«Москва, 9 января 1945 г.

Мой дорогой Димуша!

Вчера получила твою поздравительную открытку. Благодарю и целую тебя, любимый, за твои пожелания. Думаю, что этот год принесет нам Победу, и мне возвратит тебя навсегда. Я встречала Новый год на Софийской набережной. Очень рада, что встретила Новый год с твоими родственниками.

1-го января с Олечкой были на елке в Доме Железнодорожника. Все было хорошо, но таких маленьких, ровесников дочки, было мало, и поэтому Олечке было не очень интересно. 7-го января у нас в ВЭИ была елка, и я Олечку привозила сюда. Здесь ей очень понравилось, потому что у нас для маленьких устраивали елку отдельно от больших детей. Приезжал артист, наряженный Дедом Морозом, со своей внучкой Снегурочкой, и с ними много снежинок-балерин – маленьких девочек из балетной школы. Дед Мороз забавлял детей, Снегурочка и снежинки танцевали под музыку. Дети тоже танцевали вокруг елки и пели, играли в разные игры. В общем, к удивлению многих, было все очень хорошо организовано. Потом Дед Мороз принес большую корзину с подарками для детей, и сам их раздал. Олечка была в восторге от всего увиденного, ей все очень понравилось и произвело большое впечатление. Сейчас она, как только встает, так начинает танцевать и петь, да знаешь, у нее все так хорошо получается!

Милый, как ты встретил Новый год? Знаешь, Димуша, только не сердись! Я все-таки признаюсь тебе, что рада тому, что ты не умеешь танцевать. Без меня, с разными дамами… При мне – пожалуйста. Чувствую, Димочка, что написала глупость. Я тебя очень люблю, и поэтому вполне доверяю тебе. Ты ведь знаешь, что я у тебя очень ревнивая, но ничего не поделаешь. Хотя я знаю, что для этого никогда не было повода, а все же всегда ревную. Не сердишься, Димушенька? Нет, не сердишься. Ты сейчас читаешь и чуть-чуть улыбаешься моей глупой болтовне. Конечно, в том случае, если у тебя хорошее настроение.

Сейчас в Москве стоит холодная погода, но снега почти совсем нет. Знаешь, Димочка, когда ты вернешься, я обязательно буду тоже ходить на лыжах. Мне очень хочется. Нужно начать заниматься каким-нибудь спортом, а то скоро состаришься, а это молодит. Мне не хочется быть старой (женщине 28 лет; мне, ее внучке, сейчас 55, и то кажется, что до старости далеко: все-таки другие тогда понятия были, совсем другие, и шелковые чулки на мне в те годы выглядели бы подозрительно, а сейчас ношу красные, синие – и никого не удивляет – Н.В.).

Как твои дела и успехи в работе? Вижу, ты очень много работаешь, потому что пишешь мне письма в 4-5 часов утра. Ты, наверное, очень устаешь? Столько работаешь!

Ненаглядный! Ну, скажи, когда же я тебя дождусь?! Неужели еще год?! Боже мой! Ведь это же можно умереть! (Милая бабушка – она не умрет, хотя разлука продолжится гораздо больше, чем она думает, и после нее она проживет еще 51 хороший год – Н.В.).

У нас дома все благополучно, картошка есть. По аттестату получаю, пользуюсь лимитной книжкой. Мой дорогой Димочка, я очень рада, что ты мне пишешь довольно часто. Хотя твои письма идут очень долго – по 30-35 дней, а раньше приходили на 18-й день.

Пиши же, любимый, помни и люби. Ты же знаешь, что ты мой единственный, счастье мое и радость. Сильно тебя люблю, очень сильно. А теперь ты меня приучил часто получать твои письма, и если их не будет, то знай, что я буду переживать и волноваться.

Димуша, я все любуюсь на твои подарки. Сумочка еще ценней стала для меня, когда я узнала, что это твой свадебный подарок. Комбинации я мерила, они совершенно по мне. Какой ты милый у меня!

Мой дорогой муж, мой милый Димушенька!

Будь счастлив и здоров, пусть Бог тебя хранит.

До свидания, мой родной, очень жду тебя. (…) Будь счастлив. Доченька твоя обнимает и целует своего папочку.

Любящая тебя твоя Тамара».

Теперь в конце своих писем к мужу Тамара часто открыто пишет: «Храни тебя Бог!», «Пусть Бог хранит тебя!» – не боится: видно, явные преследования верующих прекратились, раз без опаски можно посылать такие слова офицеру за границу.

Пройдет лет тридцать, и бабушка будет просто ехать в московском метро по своим делам, как вдруг с противоположного сиденья к ней пересядет незнакомый человек. «Извините, пожалуйста, – скажет он ей, – но мне кажется, что вам очень нужно – вот это». Откроет портфель и подаст ей старинную икону в бронзовом окладе – Богоматерь Владимирскую… В этом году уже двадцать лет, как нет на земле бабушки, икону хранит моя мама – та самая московская девочка Олечка из сороковых… Вот эта икона:

«19 января 45 г.

Моя дорогая Руша!

Прежде всего, дорогая моя и любимая, благодарю тебя за твои поздравления и пожелания всего наилучшего по случаю Нового года. Благодарю тебя от всего сердца и горячо целую. С тобою мои пожелания всех благ и счастья. Еще 10 декабря прошлого года я послал тебе поздравительную открытку. Наверное, теперь она уже пришла. Новый год мне пришлось встретить в весьма странной остановке. Нас было 5 русских среди румын. Но все же мы не пропустили торжественного момента, подняли свои бокалы, обратившись мысленно к своей Родине и своим близким. Путешествия всегда дают много впечатлений и материала для наблюдений, особенно в чужих странах, а ведь мы пересекли две страны чуть ли не по прямой от Будапешта до Ясс, переваливали через Карпаты. В Карпатах жизнь в местечках, потерявшихся среди гор, патриархальна. Странные обычаи сохраняются. Утром, одеваясь, я в окно увидел музыкантов и, выглянув, поманил их. Они тотчас же явились со своими скрипками, флейтами, контрабасами и начали играть для русских офицеров. Исполнены были румынские национальные мотивы и даже русские, советские. Мы дали им денег – леи и пето – и они удалились. Нас везде встречали толпы ряженых. Когда мы случайно оказались в одном местечке, нас зазвали в помещение, и красивая, молоденькая девушка поднесла нам вина (впрочем, довольно кислого) и какой-то сдобный калач. К нам относились с большим почетом. Нам предложили посмотреть представление – какое-то сражение, которое разыгрывают румынские мальчики, что входит, очевидно, в программу празднеств, но мы отказались, так как торопились дальше. Вообще, много было интересного в дороге, были и приключения, но о них как-нибудь в другой раз. Достойно, например, внимания наше посещение епископии (по сути, епископского дворца) в Орадеа-Маре, где мы ночевали на обратном пути, но и об этом после. Сегодня получил твое письмо от 1 января и от Муры новогоднее письмо от 8-го. Это твое письмо очень радостное: чувствуется, что ты очень хорошо, весело встретила Новый год, что ты довольна. Меня это радует. Я очень доволен, что ты была в этот день с моими родными: ты ведь член нашей Павловской семьи, ты ведь Павлова. Мура, описывая этот же праздник, пишет мне: «…с нашей стороны были мама, я, Рома и Тамара». Укрепляй свои отношения с моими родными, мне это доставит очень большое удовольствие. Чаще бывай у моей мамы. Не жди, чтобы старый, почтенный человек («старому, почтенному человеку» около 55 лет, не забудем это: звучит в наше время так, словно говорится о восьмидесятилетней бабушке, – Н.А.) приходил к тебе хотя бы ради своей внучки. Так не положено и не принято делать, и поэтому этого и не следует ожидать. Сама бывай чаще и не лишай мою мать удовольствия видеть Олечку (внучка названа была Ольгой в честь своей бабушки – Н.А.). Постарайся бывать, например, каждое воскресенье сама, если не сможешь с дочкой. Вот как, моя милая женушка, надо делать, а остальное тебе подскажет твое доброе и чуткое сердце.

Итак, Рушенька, мои подарки пришли вовремя к Новому Году. Я очень счастлив, что ты их получила. Мы многое покупали не с Линой, а с Лидией Пантелеевной Головановой, женой моего начальника Петра Григорьевича, она уже уехала. Лина принимала участие не во всех моих покупках. Как раз ни твоей сумочки, ни Олиного костюма она так и не видала, так что ее вкус на приобретении этих вещей никак не мог сказаться.

Была ли ты на вечере в каких-нибудь туфельках, которые я прислал? Мне очень приятно сознавать, что у тебя есть теперь некоторый выбор. Как дошел маленький окорочок, который я в последний момент впихнул в посылку, даже не видя, какой он из себя? Что шоколад несладкий – это я знал. Это просто кусок натурального продукта для переработки его на кондитерской фабрике.

Я уже свыкся с тем, что моя дочка всех восхищает, и принимаю это как должное. Я слышал об этот от двух генеральш, от Гали, Вали, Маши – ото всех наших, кто ее видел. Лидия Пантелеевна написала мужу в письме о том, как она беседовала с нашей дочуркой в твое отсутствие и удивлялась ее сообразительности. Наша Ольга за словом в карман не полезет. Оказывается, она собиралась улететь к папе на Новый год на стратостате. Петр Григорьевич показывал мне это письмо. Очень хорошо, что ты вложила Олино письмо в конверт, я получил его, и мне оно очень понравилось. Представь себе, что ее звери очень толково нарисованы, я даже поразился. Поощряй ее в этом, давай ей карандаши и бумагу, но, конечно, ни в коей мере не принуждай.

Мура мне также пишет, что елку ты сделала великолепную. Все это очень хорошо для нашего детеныша, все эти радости необходимы в детстве. Да и ты сама, я думаю, нашла для себя немало радости и счастья, устраивая все это. У тебя на работе очередная перестановка, но это, кажется к лучшему. Работай, Рушенька, но не увлекайся сверхурочными без всякой необходимости.

Мой чемодан доставил тебе, дорогая, очень много хлопот и, пожалуй, напрасно, потому что Овчинникову везти мне его обратно две с половиной тысячи километров тоже мало удовольствия.

Мы здесь живем все в той же довольно дружной компании. Целля с нами нет – он еще с октября прошлого года в командировке в Румынии. Здесь я, супруги Рябчинские, Федя Иванов и Евгений Евлюхин – ну, и Петр Григорьевич Голованов. Последний проводил свою супругу, а недавно был в Будапеште и привез оттуда здоровенную собаку.

(Вот этот П.И. Голованов (слева). Фотографии остальных однополчан не сохранились… – Н.В.)

Я живу там же, где и работаю, моя койка стоит здесь. Наш день здесь с 10 утра до 3 ночи, но мы так втянулись в этот режим, что раньше и спать не хочется. Последние дни часто слушаем радио. Вчера вновь был день 5 салютов, как тогда в июле. Доблестная Красная Армия оправдает твои надежды на скорый конец войны.

А пока, моя сероглазая женушка, крепко тебя обнимаю и горячо целую. Будь здорова, не скучай, целуй дочку!

Любящий тебя твой муж Димитрий».

«2 февраля 45 г.

Моя дорогая Рушенька!

Твое письмо от 9 января получил неделю назад. Милуша моя, я все время был крайне занят и не находил время для ответа. Вчера вечером закончил свою работу, но уже на очереди две срочные. Но все равно, сегодня с утра решил немного привести себя в порядок, а именно – пришить недостающие пуговицы, оборвавшуюся вешалку от шинели, воротничок целлулоидный к гимнастерке, что, помнишь, покупали мы с тобою на Крымском мосту, возвращаясь с выставки трофейного вооружения? Исколол все руки, но все сделал, проклиная иголки, нитки, пуговицы. Все пришил прочно и надежно суровой ниткой. Но никак не мог себя на это настроить – да и время не позволяло – и я долго ходил без воротничка. Впрочем, Вовка Рябчинский, имея тут и свою супругу, все-таки ходит без воротничка. По-видимому, Лина не хочет затруднять себя подобными мелочами – или не умеет. Вероятно, и то, и другое. Ей вообще свойственны, что я называю, капризы избалованного ребенка. Володя и Лина, каждый в отдельности, милые люди, но вместе бывают совершенно несносны. Володя во все глаза глядит на Лину и не замечает никого из присутствующих. Лина кокетничает, ломается, отказывается кушать это и хочет именно того, чего на столе нет (дело обычно происходит в столовой, куда мы ходим втроем). Вовка упрашивает, Лина отказывается и, как всегда, настаивает на своем. Так проходят обед, ужин и завтрак. Один упрашивает, другая ломается, Никакой разговор невозможен. Слушают рассеянно и ждут только повода, чтобы одному начать упрашивать, а другой начать ломаться: «Вовка, я не хочу». «Вовочка, я не могу». «Сумасшедший». Смотрю на все это, бешусь в душе, но говорю любезности. Решаю, что это отсутствие элементарной воспитанности у обоих и чувства такта. Кроме того, эти бесконечные ее болезни, невыходы на службу. Только и слышишь: «Лина больна». Я уверен, что все это тоже ломание и притворство. Вчера диктовал ей свою работу и под конец устал душой и телом от всех этих «Мне надоело», «Я всех ненавижу» и пр. Она может быть милой, когда хочет, когда она весела, но избави Бог иметь с ней дело, когда выполняешь срочную работу. Слишком уж многое зависит от ее настроения. Я теперь понял, что она глупая девчонка, не знающая жизни. Ее семья более или менее культурная. Галю, ее сестру, ты знаешь. Лина окончила курсы английского языка, но знает его плохо, немецкий тоже, литературу знает плохо, музыку не знает и ничем этим, кажется, не интересуется. Да, умеет рисовать. Одевается безвкусно, но сейчас, благодаря удачно купленному зимнему пальто, шляпке, туфлям и чулкам, выглядит изящно. Но она некрасива и вообще фигуры нет никакой. При ее небольшом росте – широка в плечах и полна. Лицо – так себе мордашка, узенькие глазки, незначительный носик. Все это обрамляют кудряшки. Прически не носит, волосы подстрижены. Лина неумна, но здравым смыслом и находчивостью обладает. Она прекрасно понимает, что в армейских условиях Володя ей хорошая и необходимая опора, – ей, которая решительно ничего не умеет и не хочет делать, и которая совершенно не приспособлена к жизни. Вовка ее любит, он нежный и заботливый супруг. Она же, видимо, считает, что осчастливила Вовку, поэтом требовательна и капризна. Заставляет его ревновать, и Вовка не ест, не пьет, ходит расстроенный. Володя тратит на нее все деньги и на посылки для ее родных, а сам ходит без воротничка, в кирзовых рыжих сапогах и без часов. Часы были куплены в Араде и после некоторой борьбы великодуший достались Лине, которая сопротивлялась очень слабо. Такова эта чета, на которую я потратил все письмо, хотя у меня еще было, что рассказать тебе. Но не огорчайся: продолжение следует.

А пока целую тебя, моя нежная сероглазая женушка, мой дорогой и любимый друг! Обнимаю и горячо целую тебя, моя любимая и любящая голубка Рушенька!

Дочку свою целую.

Муж твой Димитрий».

И к Москве неумолимо приближается весна, многие, и бабушка в их числе, уже знают, что именно весной придет победа – у нее и позже, редко, но случались какие-то моментальные прозрения. В письмах глухо звучит тема, что она мужу во время его летнего приезда даже называла дату победы – «после Пасхи»…

«Москва

16 февраля 1945 г.

Мой дорогой Друг!

Сегодня получила твое письмо от 2 февраля. Мне очень приятно, что ты прислал карточку, на которой сняты твои товарищи по службе. Лицо твоего друга Целля мне нравится больше всех прочих. Лина не в моем вкусе.

В воскресенье мы с Олечкой были на Софийской набережной. Там нам были очень рады. Олечка показала бабушке свое умение петь и танцевать. Видел бы ты, Димуша, как грациозно она танцует! В такт, под музыку. Вернулись поздно вечером. Мура нас проводила. Олечка в трамвае уснула, я ее никак не могла добудиться, и знаешь, такую большую, да в зимнем пальто, несла ее на руках домой.

Следуя, любимый, твоим советам не скучать, я начала ходить в театры и на концерты.

На днях была в Октябрьском зале Дома Союзов на концерте английской музыки. Исполнялись романсы на английском и русском языках. Прекрасная музыка! Теперь мне сердце больше открыто для прекрасных звуков, я глубже чувствую музыку. И я знаю, почему. Я размышляла и пришла к тому, что жизнь моя во время войны была весьма печальна, много мук и страданья выпало на мою долю. Очень много переживаний, о которых ты знаешь и не знаешь (выделено мной – Н.В.). Все это научило меня видеть жизнь и чувствовать ее, а музыка – ведь это жизнь, да, жизнь, а иногда – грезы.

Так вот, мой голубоглазый, как это ни странно, но теперь жизнь я больше люблю, я поняла ее вполне и, кажется, сумею пользоваться ею. Нужно черпать радости даже в мелочах. Если не имеешь того, что любишь, нужно любить то, что имеешь.

Любимый! Вернись же скорей ко мне! С тех пор, как ты был со мной, я изменилась. Вернее, не я изменилась, а мои взгляды. Конечно, под влиянием наших с тобой разговоров: ты меня толкнул на размышления. Как же мне обидно и стыдно, мой муж, за себя, что, когда ты был со мной, я вела себя так плохо. Клянусь же тебе, родной, что ты узнаешь покой, счастье и радость. О! Как я буду заботиться о тебе. Только люби меня, люби, как любил. Мой единственный друг, пусть ни годы, ни расстояния не отдаляют меня от тебя.

Я сейчас пишу, а доченька спит, рядом с ней куклы, мишка и обезьяна, я смотрю и не вижу, где смогу лечь, мне нет места. Она теперь укладывается спать со своими игрушками, и, когда засыпает, я от нее их беру. Обязательно скоро куплю ей кроватку. Ведь и ты сюда приедешь. Так, дорогой, хочется поделиться мыслями с тобой, вот сейчас так хочется, чтобы ты хоть немножко приласкал меня. Я устала без тебя, хочу видеть глаза твои, слышать твой голос (…). А ты, как нарочно, четыре страницы письма – и все о Лине, много она стоит, однако же! И ни капли ласки мне.

Мама сшила мне очень модное платье из светло-синего материала, присланного тобой. Вид получился великолепный. Завтра у нас в отделе банкет. ЦКБ получило Красное Знамя, вот по этому поводу и вечер. Теперь очень в моде банкеты. Будут артисты, танцы и пр. Пойду, наверное. Приглашены гости: генералы какие-то и из Наркомата. Пойду, посмотрю (это, однозначно, – «шпилька»: легкая месть за Лину, которая помогала выбрать для Тамары нижнее белье, а себе хотела красное пальто купить; потому что нечего – и правильно, я считаю – Н.В.).

Как я рада, что взяли Будапешт, заметь, что это было 13-го. Вероятно, мое предсказание сбудется.

Будь же здоров и счастлив! Бог хранит тебя.

До свидания! Жду тебя! (…) Скорей приезжай, слышишь? Олечка, конечно, все время вспоминает о папочке.

Твоя жена Тамара».

Она так любила и ждала мужа, что ей было ни да каких не до генералов, смешно даже представить, но, думая, что у мужа там банкеты «с дамами»… Не удержалась.

И вот его открытка из Венгрии:

«23 февраля 1945 г.

Руша, дорогая!

Поздравь меня, я награжден орденом Красной Звезды!

Сегодня мы праздновали славную годовщину Красной Армии. Днем была торжественная часть, вечером будет большой банкет. Поздравляю тебя с этим праздником, крепко целую и остаюсь любящий тебя твой Димитрий».

Вот та самая Звезда:

«Москва, 7 марта 45 г.

Мой дорогой Димочка!

Четвертого марта получила два твоих письма. Твое поручение прислать тебе погоны и все прочее выполню в ближайшие дни. Погоны купит Рома, который, к счастью, будет в Москве несколько дней. Он же купит звездочки и нашивки. Только вот я нигде не могу купить «Историю партии», может быть, я вышлю ее тебе несколько позже. Теперь я буду часто присылать тебе и воротнички, и книги. Твоя мама и Мура здоровы. Муж Муры пишет ей каждый день на очень хорошеньких открытках.

Дочка наша здорова, много гуляет, катается с горы на санках, и поэтому имеет хороший аппетит. Очень выросла. Все говорит о тебе. Она немножко похудела, потому что много гуляет и находится в движении. Ты знаешь, она только во сне бывает спокойна, а так за ней целый день не угонишься. На горе она ложится на санки, как она сама называет, «рыбкой», и едет. Эту зиму она не болела, к счастью. Димочка, ты напрасно думаешь, что дочка твоя глупышка и ничего не понимает. Она прекрасно понимает, что хорошо. Она, например, очень хорошо знает, что ее костюмчик хорош, даже просит примерить ей платья, что ты прислал, сама подставляет к зеркалу стул и смотрится. Не дождется, когда будет можно снять валенки и обуть башмачки. Дома она никогда не бывает без дела: то кукол нужно одеть, то накормить, она даже сама для них готовит ни игрушечной плите. Только я дочку вижу очень мало. Утром я ухожу на работу, а она только просыпается, а вечером прихожу – она уже собирается спать, а иногда, когда задерживаюсь, то уже и спит. Она всегда очень ждет выходного дня. Любит дочурка со мной ходить гулять, потому что я всегда вместе с ней катаюсь с горы в саду им. Баумана. Там высокая гора. А с бабушкой она гуляет во дворе и сама катается с маленькой горки.

Скорей бы, скорей бы кончилась война… Такие победы замечательные одерживает Красная Армия, да и союзники начали свое продвижение. Я очень слежу за всеми военными и политическими событиями. Каждый день читаю «Правду», чего не делала до войны.

Уже март, погода стоит морозная, теплых дней еще не было. Но, вероятно, весна будет дружная. Мне бы очень хотелось Олечку отправить с мамой куда-нибудь под Москву летом, ей это просто необходимо. Ведь Москва – это каменный мешок, где нет чистого воздуха. Но, в общем, время покажет. Может быть, война кончится, и ты приедешь. Выразить тебе не могу, любимый, как надоело мне жить без тебя.

На работе мне все противны, особенно Пекель, я не знаю, как ты мог с ним дружить, ведь он такой нахал, раздражает меня, как и все там. Или это я стала сама такая злая, что всех ненавижу? Хоть бы письмо поласковей, понежней пришло от тебя, а тоя чувствую, что невозможна делаюсь. Просто плакать хочется от досады, что такая я. Но был бы ты здесь – я стала б лучше. Мне нужна твоя нежность, твоя ласка, без них я делаюсь такой грубой. Моральная поддержка тоже необходима. Ведь ты пойми: я все одна и одна.

Ну, до свидания. Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя.

Жду тебя, и скоро. Горячо целую (…). Целую и жду.

Твоя любящая тебя навеки жена Тамара».

Пишет сыну и мама из Москвы:

«22 марта 1945 г.

Москва

Весеннее равноденствие

Дорогой мой Димочка!

Получила твою открытку от 23 февраля. От всего сердца поздравляю тебя с высокой наградой – орденом Красной Звезды – и желаю успехов и плодотворного труда на пользу нашей Родине и в будущем, в чем, конечно, не сомневаюсь.

Как определить то чувство, которым наполнилось мое сердце после прочтения письма? Радость ли, гордость ли, или умиление?.. Не знаю! Вернее, все сразу, все вместе… Совершилось что-то большое и важное в нашей жизни. Мура и Роман разделяют твою радость и гордость. Я, конечно, всем рассказала о твоем награждении. Мура рассказала у себя в институте.

18 марта мы ждали у себя Тамару с Олечкой, но оне (множественное число личного местоимения «она» по дореформенной, 1918 г., орфографии писалось и произносилось именно так, и прабабушка Ольга, как я уже рассказывала выше, не желала от этого отказываться; она писала и говорила также «ея» вместо «её» и «нея» вместо «неё» – это была принципиальная позиция) – Н.В.) не пришли. Я очень жалела, т.к. у нас были блины очень вкусные, а оне не попробовали. Мы выпили за твое здоровье и успех, а также за скорую и славную победу.

Наконец-то наступили теплые дни, приближается весна, а с ней уменьшаются и повседневные заботы о топливе. У вас весна, вероятно, в полном разгаре, и солнышко вас балует больше, чем нас, северян. Нам еще придется немного потерпеть.

Иван Яковлевич, муж Муры, находится там же, где и ты, он часто пишет. Возможно, что вы близко друг от друга.

Письма твои мы всегда читаем с большим удовольствием, очень ясно представляем себе всю обстановку и людей, с которыми ты встречаешься. Ты очень хорошо пишешь… Все письма я сохраняю.

Мы с Мурой здоровы, а Ромочка наш что-то захирел, так что хотим от себя написать письмо, чтобы его отпустили недели на две на поправку в Москву, на прием кварцевых ламп.

Будь здоров, целую тебя крепко.

Твоя любящая мама».

Письма, которые писал Димитрий своей маме, брату и сестре, не сохранились: в найденном мною чемоданчике их не было, да и не могло быть – они ведь остались у адресатов и потом, вероятно, были утрачены.

«27 марта 1945 г.

Дорогая Руша!

25 марта получил твое письмо от 7 марта. Что-то опять письма из Москвы стали идти дольше, но это, вероятно, временное явление.

В последнем письме я сообщал тебе об отправке посылки и высылке тебе аттестата. Приезжающие к нам москвичи рассказывают о холодах в Москве и морозах даже в середине марта. А у нас здесь, в Венгрии, стоит прекрасная теплая погода, и последнюю неделю мы уже ходим без шинелей. Наиболее ранние породы деревьев и кустарника скоро покроются молодой зеленью – почки раскрылись, и показался молодой лист. Еще неделя – и все зазеленеет! Мадьяры возделывают свои садики, и кое-кто даже высадил какую-то зелень на грядках.

Впервые за всю зиму я перебрался на частную квартиру и живу теперь в мадьярском домике вместе с Овчинниковым. Это хорошенький домик снаружи и внутри. Состоит из комнаты и кухни, в которую ведет вход со двора через застекленный вестибюль или терраску, что ли. Комната, где я живу, большая по сравнению с кухонькой, которая совсем маленькая. Обстановка стандартная, которую я встречал много раз и в Румынии, и в Венгрии. Основу всей обстановки составляют две двуспальные кровати, которые поставлены вплотную друг к другу, спинками к одной из стен комнаты, посередине этой стены. Кровати вовсе не такого вида, как у нас – высокие, железные с разного рода побрякушками. Нет, здесь они низкие, широкие, деревянные. Блестящие, светло-желтые, как два шкафа. Еще есть столик с большим овальным зеркалом, тумбочки с каждой стороны этого двойного ложа, жесткие деревянные кресла и другая мебель. На кроватях обычного вида пружинные матрасы, но в качестве одеяла – неизменные перины. Над кроватями, в больших рамах, под стеклом, изображения Иисуса Христа и Мадонны. Комната продолговатая, освещается одним окном, но широким трехстворчатым, которое снаружи может закрываться деревянной шторой, если изнутри отпустить удерживающий ремень. Это очень удобный вид ставень и очень распространенный в этих краях. Помимо того, что это удобно, красиво и комфортабельно, это, вообще говоря, и дешево стоит. Между прочим, как я уже упоминал, здесь и на домах, и на мебели лежит печать стандарта, удобства и вполне приличного вида – и все это относится к разряду доступного для среднего круга людей.

Продолжаю описание своего жилища. Убранство комнаты завершает штора на окне (из тюля, такая же, как у нас) и красивая железная печка. Вид портит только железная труба от печки в дымоход, которая идет по стене вверх. Это тоже неизменная принадлежность местных жилищ: печки и эти железные трубы. Такие голландские печи, как у нас, встречаются редко, и то не такие, а переносные, разборные из кафеля, очень красивые. Кухонька маленькая с маленькой железной плиткой, с белыми изразцами на боковых стенках и никелированными поручнями вокруг. Чистота и порядок везде изумительные.

Умывание происходит в белом эмалированном тазу – это на немецкий или европейский образец при отсутствии ванной. Мы, русские люди привыкли умываться в проточной воде, я всю зиму умывался из кружки на морозе (ведро и кружка – сам себе поливаешь), а в последнее время я привык умываться из таза теплой водой. Я не упускаю возможности почитать на ночь глядя, а сейчас это получается с некоторым комфортом: на тумбочке обычная керосиновая лампа, и, как бы поздно я ни пришел, всегда немного полежу, читая книгу и куря сигарету.

Ребятишки здесь очень похожи на наших. Часто, грязные и оборванные, бегают босиком, гоняя обручи. Только русские мальчики уже усовершенствовали этот способ, сделав крючок, которым гоняют колеса, а европейские до этого еще не додумались: гоняют палочкой и не могут остановиться, когда захотят. И взрослые, и дети, вплоть до самых маленьких карапузов, говорят при встрече: «Здравствуйте», а иногда добавляют слова, смысл которых примерно «Как поживаете?».

Сегодня ночью прошел дождик, и днем уже кругом зазеленела трава. В Москве, наверное, это произойдет недели на две позже.

Вот так мы живем. Никак вторично не попаду в Будапешт, чтобы рассмотреть его хорошенько. Что ты просила, милуша, буду стараться достать, но как удастся, не знаю. Вкладываю фото, на котором ты можешь увидеть мрачного своего супруга и его начальника.

Ну, хорошо, милая женушка. Целую тебя крепко, милый друг мой. Пиши и не скучай, все будет хорошо. (…)

Еще раз целую и обнимаю тебя и остаюсь твой любящий тебя Димитрий».

Он живет «на квартире» в мадьярском домике в чистой комнате, в просветах службы изучает местные обычаи. Деталь: никак не привыкнет мыться в тазу: «Мы, русские люди, привыкли мыться в проточной воде». Действительно – ужас (меня и сейчас эти европейские пробки в раковинах убивают). Зато мадьярские мальчишки похожи на русских – да и все мальчишки (не девчонки) мира друг на друга похожи – общемировое мальчишеское единство… С очень милыми войнами – до поры до времени…

«Москва

1 апреля 1945 г.

Дорогой Димочка, что-то давно от тебя не было писем, последняя твоя открытка была от 23 февраля. Поздравляю тебя, любимый, с наградой, орденом Красной Звезды. Рада за тебя, знаю, что ты достоин ее.

У нас все в порядке, Олечка здорова, что для меня сейчас самое главное. Ходит гулять. На улице в полном разгаре весна. Она наступила внезапно – все время держались морозы, а сейчас началось бурное таянье снега. На работе у меня все по-прежнему, только Пекель внезапно заболел, сейчас лежит в больнице, у него гнойный аппендицит, сделали операцию, но неудачно, вчера делали второй раз. Очень странно он заболел: вдруг разом почувствовал себя плохо, взяли в ин-т им. Склифосовского, а у него уже разлился гной и желчь. В общем, находится в очень тяжелом состоянии (вот и презирай людей – потом окажется такое вот – и локти себе пообкусаешь – Н.В.). У нас все в институте болеют: у Ванчикова рак желудка, ложится на операцию, будут вырезать ¾ желудка (бабушка, кажется, его тоже недолюбливала, капустным героем, как и Пекеля величала? – Н.В.). У Конова язва желудка, он лечится. И очень много туберкулезных. Уж не знаю, брать ли мне в этом году участок земли под картошку или нет. Уж очень далеко – 90 км от Москвы, и сообщение неудобное. Боюсь, что получится, как в прошлом году.

Мама моя давно больна, у нее было воспаление седалищного нерва, но она, конечно, все время ходит, но нагнуться не может, хотя даже ходит с Олечкой гулять и делает всю легкую работу по дому.

Живем ничего, цены на рынке по сравнению с прошлым годом значительно ниже. Олечке в питании не отказываю, она кушает хорошо, и аппетит у нее хороший. Хорошая девочка, только большая баловница. Это она, наверно, в Муру, говорят, она такая же была.

Посылаю тебе в этом письме воротничок, не знаю, годится ли.

Будь счастлив и здоров, пиши мне. Горячо тебя целую и обнимаю.

Любящая тебя твоя жена Тамара».

Разделившая с дочерью лихо военного времени от начала до конца, Капитолина Алексеевна Коршунова, урожд. Ястребова, – во время Первой Мировой – и через 25 лет после Второй…

О ней и ее семье – кратко. Моя прабабушка по матери с красивым именем – купеческая дочь из города Зарайска. Темные волосы и шальной взгляд были у нее генетическими, ибо родилась она от русской матери и отца-цыгана. У оседлого цыгана Алексея Ястребова (дочь отдал за Коршунова – все ж своя порода, наверное, думалось ему), коннозаводчика, и его жены Анны имелось шестеро дочерей, причудливо унаследовавших цветность от родителей: среди них были темные шатенки со светлыми глазами и пепельные блондинки с глазами цвета спелых маслин – моя прабабушка оказалась среди светлоглазых. Алексею уже пожилым человеком «посчастливилось» дожить до революции, которая, одну половину его лошадей перестреляв у него на глазах (а он каждого жеребенка лично нянчил), а другую отправив в войско Буденного, самого «купчину-эксплуататора» сочла своим долгом медленно замучить до смерти. Его арестовали без всякой вины, просто как представителя обширного класса побежденных – и, больного и старого, продержали в холодном сыром тюремном подвале несколько месяцев. Жена его, Анна, сумела, отдав последние припрятанные ценности, выкупить мужа у тюремщиков (вроде бы, полную наволочку драгоценностей большевикам снесла, но это, может, легенда). Горемыку выпустили умирать домой, что он вскоре и сделал: по выходе из тюрьмы каждая его нога, как рассказывала бабушка Тамара, маленькой девочкой этому ужаснувшаяся, была от отеков толще туловища…

Жена Алексея и мать Капитолины, Анна, как я считаю, на небесах предстоит Господу молитвенницей за весь наш род. Женщина небедная, имевшая возможность позволить себе самые разные увеселительные путешествия, она предпочла совершить всего два – пешком. В Святую Землю со странниками. Что собой представляло в те медленные годы такое путешествие, я даже представить не берусь. Анна своими ногами прошла путь от Зарайска до Иерусалима – туда и обратно, да еще ей показалось мало, и она этот путь время спустя повторила. Больше я ничего о ней не знаю, но и того знания, что у меня есть, по-моему, более чем достаточно.

Старшая сестра Димитрия, Мария, по-домашнему – Мура, в те дни тоже отправляет брату письмо:

«9 апреля 1945 г.

Москва

Дорогой Димочка!

Не писала тебе очень давно и до сих пор даже не поздравила с наградой. Разреши мне с этого начать и от всей души поздравить с орденом. Пусть он будет у тебя не последний. Знай также, что мы – мама, Рома и я – гордимся тобой и за тебя радуемся.

Я не писала тебе потому, что все время чувствовала себя неважно, было нечто вроде гриппа. Сегодня первый день, что я пришла в нормальное состояние. Хотела было даже зайти к твоим, но задержалась на работе.

Олечку и Тамару видим нечасто. 18-го марта мы устроили блины, и я специально приглашала Тамару несколько раз. Ждали, ждали – даже Ромочка приехал из Можайска, а они так и не пришли. На другой день я зашла и узнала, что Олечка была нездорова, а Тамара одна (??!!) (так – вопросительные и восклицательные знаки в скобках – в письме – Н.В.) не решилась идти. Право же, к ней не так плохо у нас относятся! Но это между прочим. Замечу только, что со старшими приходится считаться и уважать их. (В скобках вспомним короткий «православный» анекдот: «Смирилась я, грешница окаянная… Ничего на это не ответила… Бог с ней… Только говорр-рю: "…!!! …!!!"» – Н.В.) Я, например, не считаю за унижение ходить к старшей сестре Ивана Яковлевича, не считаясь с ней визитами, – ведь она старше меня на 20 лет.

Ромочка уехал от нас в пятницу, и во вторник мы ждем его опять. Он принимает кварцевые ванны и на сеансы приезжает сюда. Он просит тебя прислать радиоприемник. В Москве возвращают радиоприемники. Многие получили. Теперь очередь за нами.

Можайский лед прошел (наверное, это аналог нашего петербургского «несущего холод» ладожского льда на Неве, после которого обязано наступить тепло, – Н.В.). Правда, в квартире заметно теплеет от солнца и керосинки, и не чувствуется так холод, как зимой. Придется, наверно, делать ремонт окон и печей.

В нашей квартире (коммунальной – Н.В.) опять не стало одного человека. Скончалась Анна Алексеевна. Совершенно неожиданно. И, хотя прошло уже две недели, нет-нет – да кажется, что вот она войдет или заговорит громко в коридоре. Война досталась ей тяжело: потеря двоих сыновей и мужа, да и тяжелая работа сказалась. Я теперь стараюсь уж не загружать маму особенно и не позволяю далеко ходить. Ее жизнь тоже была нелегка…

Ну, будь здоров, целую тебя крепко.

Мура».

(О жизни Марии (1909-1981) знаю лишь, что в браке с Иваном Яковлевичем Карповым (1905-1961) она была счастлива, а то, что он действительно оказался прекрасным человеком, подтверждает моя мама, хорошо его запомнившая; что их единственная дочь Татьяна и теперь здравствует в Москве, а смерть дедушкину сестру Муру постигла той разновидности, которой подспудно больше всего боишься для близких, когда мобильный «недоступен», а все сроки возвращения домой кого-то из своих давно прошли. Впрочем, тогда, в начале восьмидесятых, сотовых еще не существовало. Мне, школьнице, случилось на каникулах гостить в Москве, когда я проснулась ночью от телефонного звонка и услышала, как взрослые обсуждают в коридоре что-то страшное, в голове не укладывающееся. Оказалось – Мура ушла из дома и не вернулась, а была она не дряхлой старушкой в маразме, а крепкой семидесятидвухлетней женщиной… Ее искали и нашли тогда же, при мне. Мертвую. Сердечный приступ. Перед моим мысленным взором – фотография счастливой девочки с мамой Олей, тетей Аней и двумя братьями, Димой и Ромой, – ее длинные вьющиеся волосы, обязательный бант… Все кончилось).

Вот эти два счастливых человека: Мария Владимировна (урожд. Павлова) и Иван Яковлевич Карповы, фотографии военного времени, не ранее августа 1943 г.:

А тем временем мой пуританин дедушка наконец-то получает свой первый культурный шок:

«13 апреля 1945 г.

Моя дорогая и хорошая женушка!

10 апреля получил твое письмо от 1 апреля – как видишь, довольно быстро. Отвечаю только сегодня: впервые за много времени пролежал два дня в отвратительном гриппе. Встал вчера и сегодня уже совсем здоров. Сегодня такой хороший день: вести об очередной нашей победе – взятии Вены. Заметь, 13-е число. Будапешт тоже взят 13-го числа (февраля). Ты пишешь, что до 1 апреля получила лишь одну мою открытку от 23 февраля, а между тем я тебе много писал и после того. В марте я послал тебе посылку, а затем и письмо, в котором уведомлял тебя об этом. И даже не одно. Последнее мое письмо было о посещении Будапешта. В него было вложено и любительское фото, на котором я снят вместе с начальником.(…)

Милуша, я приготовил тебе сахарную посылку. Хочу послать в положенных 10 кг посылки только сахар и примерно с одно кило конфект. Те покупки, которые я для тебя сделал в Будапеште, я решил пока не высылать: либо пришлю позже, либо привезу сам. Туфли, которые я тебе купил в Будапеште, мне очень нравятся. Они замшевые, с лакированной отделкой. Я так хорошо представляю себе в них твои ножки. Я тебе еще непременно куплю сандалеты, в которых щеголяют европейские дамы, хотя это совершенная дешевка. Они имеют такой вид. Как видишь, основной материал здесь дерево, и минимум кожи (далее – подробный рисунок двух разновидностей босоножек – Н.А.):

Будапештские дамы бойко стучат этой обувью по тротуарам. Кстати, не берусь судить, является ли это модой или следствием военного времени, но многие дамы ходят в… брюках! Чаще всего внизу брюки заканчиваются на манер спортивных, а иногда имеют самый обычный вид. Позже я видел такое и в Чехословакии.

Судя по твоему письму, моя Рушенька, ты очень захлопоталась и, должно быть, очень устала от повседневных хлопот, забот, волнений. Дни отдыха – воскресенья – тоже проходят без просвета, в работе. Меня это удручает, нежный мой друг. Беспокоюсь за твое здоровье и нервы. Но, дорогая, близок конец войны, а тогда все будет хорошо!

Касаясь твоих московских дел, вернее, злободневной темы о картошке, скажу тебе: не обременяй себя этими хлопотами о ней и об участках земли. И вообще не думай брать такой участок, который отстоит от Москвы на 90 км! Это просто издевательство. Наверняка, получится, как в прошлом году. И вообще ничего не бери, разве что в самом ВЭИ дадут. Повторяю: береги себя и свое здоровье, оно еще понадобится нам с дочкой.

Ты лаконично перечислила ваши институтские новости. Ванчикова жаль. Много он страдал, бедняга, да и поможет ли ему эта операция. Помню, в Москве его вид поразил меня. В отношении Пекеля известие неожиданное, надеюсь, все же, что он выкарабкается и из этого положения.

Твой второй воротничок, как и первый, я получил. Большое спасибо, голубка. «Историю партии» получил тоже.

А пока, дорогая, крепко обнимаю свою любимую женушку. (…)

Горячо целую и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий.

Дочурку, конечно, тоже целую. Родителям привет».

О, да, это я в нем прекрасно понимаю и помню. Спустя тридцать «с хвостиком» лет его отчаянная внученька Наташа будет скакать по гаражам в просторном московском дворе в грязных джинсах – и стараться не столкнуться с дедушкой в прихожей, особенно по возвращении с прогулки (как из боя), чтобы не услышать горький его упрек: «Девочка должна ходить – в платьице!!». Ну, да – и играть в куклы… Маме моей он тоже привез большую фарфоровую куклу-красавицу. А в Венгрии упорно вкладывал в письма фотографии с видами Будапешта – цензура вынула, конечно, – пришло только его фото с сослуживцем. Жаль.

В тот же самый день Димитрию отправляет письмо его младший брат Роман, служивший в Можайске по интендантской части, скромный интеллигентный человек, который всю жизнь прожил как-то в тени, яркости старшего не унаследовал, из-под материнской власти до конца ее жизни так и не вышел, а потом стало поздно… Говорят, он был хороший и добрый, просто тихо и неявно пострадавший от семейного террора; а, может, смиренный – святой. Бог уже рассудил. Я никогда его не видела, умер он рано, прожив лишь около шестидесяти лет; нижеследующее письмо, как мне кажется, достаточно очевидно демонстрирует странную вторичность Романа, рисует его пусть близкой – но все-же слабой копией сильного и талантливого Димитрия (он и ростом был на полголовы ниже, и статью – субтильней):

«Москва

13 апреля 1945 г.

Дорогой Дима!

Получил твое письмо от 20 марта и, как всегда, прочел его с удовольствием. Прежде всего, поздравляю тебя с правительственной наградой, радуюсь за тебя и твои успехи и думаю, что к ним приложатся и другие. Я получил твои подарки – ручки и гармошки – и благодарю тебя за них. Одну из гармошек я взял с собой в Можайск и в равной степени доставил удовольствие себе и отравил существование своих соседей, так как стены весьма звукопроницаемые, а мои способности играть подверглись сомнению со стороны моих приятелей. Благодарю тебя также за те подарки, которые ты собираешься прислать. Сигареты будут весьма приятны после того заменителя, который я сейчас здесь поглощаю, а свой исторический мундштук, который я бережно хранил с начала войны, я потерял, вернее, у меня его «позаимствовали» – последним обстоятельством я был весьма расстроен.

Я, конечно, перед тобой виноват в своем долгом молчании. Я получил твою открытку, но время здесь так быстро мелькает, что не успеешь оглянуться, как проходят недели и месяцы. Это, конечно, не оправдание, а результат собственной расхлябанности; должен сказать, что этим грешу, но стараюсь исправиться.

Прежде чем перейти к положению дел, как бы в извинение за скупость и сухость своего письма, хочу отметить, что твои письма очень интересны, содержательны, полны новых впечатлений. Очень хорошо, что ты отмечаешь в них много «мелочей», так как именно они позволяют создать впечатление о жизни и быте в местах, нам мало известных; жду и в дальнейшем от тебя таких интересных писем.

Меня можешь поздравить с медалью «За оборону Москвы», которую я получил в начале этого года, так что у меня тоже осталась память о первых днях военной карьеры.

В прошлом году у меня была возможность свидеться с тобой (дедушка Димитрий был в отпуске в Москве, а его брат Роман – в Можайске – Н.В.), но я сам от этого отказался, о чем не перестаю жалеть до сих пор. Одна из причин – это чирей, который мучил меня около месяца, и я ходил перевязанный, так что торчал один нос. Да и теперь что-то болезни меня не оставляют: произошло воспаление кожи лица, это уже проходит, сейчас я в Москве лечусь кварцем – прошло бы и без него, но я просто этим пользуюсь, чтобы бывать здесь. Эта история не позволяла мне долгое время бриться, и у меня отросла черная борода – надо будет сфотографироваться, пока не сбрил.

Опыт прошлого года по огородному хозяйству оказался весьма удачным: до апреля месяца в картофеле не нуждались, теперь у меня несколько бóльшие планы, так как не такое уж это трудное дело, а результат – налицо.

Ты, наверное, знаешь, что я занимаю отдельную комнату, чему несказанно рад, так как совместное житье в течение долгого времени порядком надоело. Питание – ничего, кроме того, имею «добавочный вольт» собственного приготовления. В комнате тепло, есть электричество, радио – жить можно. Нам сшили новые кители и бриджи, в общем, вид более или менее приличный.

В Москве в этом году бывал часто, встречал Новый год, был также на масляной неделе, не считая очередных командировок, а теперь вот загораю от кварца.

Весьма возможно, что скоро будем иметь возможность прослушивать наши любимые пластинки: старый рыдван, очевидно, вернется назад, многие уже получили. («Рыдваном» Роман называет, очевидно, граммофон; получается, в начале войны их тоже изъяли, как и радиоприемники? Первый раз узнаю об этом из данного письма – Н.В.).

Тамару видел в марте, выглядит она, по-моему, неплохо, Олечка тоже. Маман, как всегда, в вечных хлопотах, Мура – в бегах. В последние приезды я вообще ни у кого не был, только вчера у своей Валентины, остальных даже и видеть большого энтузиазма не имею.

Ну, пока жду от тебя письмо и не замедлю ответить, а еще лучше было бы свидеться опять. Может быть, это будет даже скорее, чем мы ждем.

Целую тебя крепко. Твой брат Роман».

Фотография его у меня только одна – случайная, на которой его лицо можно не особенно четко рассмотреть сквозь дымку вечности:

Переписка супругов интенсивно продолжается.

«Москва

Суббота, 14 апреля 1945 г.

Мой ненаглядный, мой дорогой, мой Димушенька!

Вчера и сегодня получила от тебя письма. Знаешь, Димушенька, я уже начинала сердиться на тебя, за то, что ты не пишешь, а оказывается, что почта виновата, и письма задерживаются. Сегодня же получила открытку из Райвоенкомата, в которой извещают, что на мое имя прибыл аттестат. Милый, ты уже выслал посылку, очень хорошо, чтобы она пришла бы к Олечкиному дню рождения, ведь там есть конфеты и пряники. Я, Димуша мой, всем довольна, что ты нам выслал, все очень-очень хорошо. С твоей мамой я, конечно, всем поделюсь.

Я послала тебе Олечкино фото 10 апреля заказным письмом. Она там в твоем костюмчике, но в жизни дочка наша выглядит лучше, чем на карточке. Получил ли ты ее?

Сообщаю тебе печальную новость, что Давид Пекель умер 13 апреля. Я тебе, кажется, писала, что у него был гнойный аппендицит, ему сделали операцию неудачно, потом делали вторично. Он все время был в полубессознательном состоянии, но последние два дня перед смертью почувствовал себя лучше, и врачи сказали, что дело пошло на поправку, но в ночь на 13-е апреля он внезапно скончался. Сегодня было вскрытие, оказалось, что у него произошел паралич мозга.

(Что это такое? Скорей всего, оторвался тромб и произошла закупорка сосудов головного мозга; обычное явление после обширных полостных операций, да еще и осложненных, да еще и при зачаточной, как сейчас понятно, медицине – Н.В.)

Никто, конечно, не ожидал такого исхода болезни. И вообще верится с трудом, что он умер. А меня мучает теперь то, что я его очень не любила, он же относился ко мне хорошо. Мне его очень жалко. Он предчувствовал, что не выживет, с ним сделалось плохо на работе. Домой мы ехали вместе, и он сказал мне, что ему невыносимо грустно, что никогда ему не было так грустно и тоскливо. У него в это время были сильные боли, приступ аппендицита, на другой день мы узнали, что его увезли в ин-т им. Склифосовского, и вот, пролежав 18 дней, он не вынес тяжелой болезни и умер. Вчера я была у его жены, узнала, как и где его хотят хоронить. Сегодня весь день прошел в хлопотах, покупали венки, заказывали гроб. Завтра в 5 часов вечера вынос тела, в 7 – кремация. Похоронят его или на кладбище крематория, или на Новодевичьем кладбище. Жена его так убита горем, дочка тоже очень плакала.

Остальное у нас в ВЭИ все по-старому.

Димочка, ты перебрался на частную квартиру, но лучше ли это? Не лучше ли было бы жить вместе с товарищами? Ведь ты в чужой стране, а я, знаешь ли, не доверяю чужим людям.

Мой любимый, жду тебя и так люблю! (…) Скорей бы, скорей бы кончалась война, так хочется покоя и счастья. Не дождусь того дня, когда моего дорогого мужа я буду видеть каждый день, всегда. И дочка наша, наконец, будет иметь счастье видеть ласку отца. (…)

Остаюсь твоя горячо любящая тебя жена Тамара.

Пиши чаще, это сейчас для меня самая большая радость. Твоя Тамара».

Вот они в 1941-м году перед самой войной, еще в родном ВЭИ, – все вместе: в верхнем ряду слева – Димитрий, справа – тот самый Ванчиков. Пекель внизу справа. Жалко человека: меньше месяца не дожил до Победы в мирном уже городе…

А вот еще замечательное письмо, где совместилось самое простое, человеческое – с уже истинно гражданским, вновь чисто русским, очевидно не советским:

«…Ты не могла мне доставить большей радости, чем прислать фото моей дочки Оли. Это фото сейчас лежит в маленьком чемоданчике, который стоит на моем столе. Очень часто, утром и вечером, я открываю его, чтобы посмотреть на свою дочурку. Какая сосредоточенная внимательность, какие умные и вместе с тем живые глазки! На ней шерстяной костюмчик, купленный в Араде (Румыния). Только сейчас я разглядел рисунок, вышитый на нем… Действительно, Олечка паинька на фотографии, но вместе с тем чувствуется, что она далеко не всегда такая. Такая живость во взоре, такая «лисичка-сестричка». Как она сама говорит: «Я хитрая, как лиса». Только подумать, что ей 26 мая исполняется всего 4 года! Я помню, что в том месяце, когда я был в Москве, она меня чрезвычайно поразила. Я шел тогда по переулку, что идет вдоль железной дороги от Малой Басманной к улице Карла Маркса, то есть, к нашему дому. Я нес ее на руках со всей возможной скоростью, так как она мне перед тем заявила, что «замуж не собирается», т.е. что она еще не большая и терпеть больше не может, как я ее ни уговаривал. Мысль о том, что придется устраивать на улице (мне, офицеру!) ее столь необходимые и естественные дела, приводила меня в ужас. И вот, я мчал ее на руках по этому бесконечно длинному переулку. И вот она, засмеявшись, как бы снисходя к моим усилиям и одновременно, будучи благодарна мне, обняла меня и поцеловала. Повторяю, что такое тонкое понимание происходящего ребенком едва ли трех с половиной лет – моей дочерью – поразило меня до крайности.

Победные известия с фронтов радостно волнуют: испытываешь гордость за свою страну, за славное русское оружие, повергнувшее в прах хвастливого и злобного врага. Немцы покрыты несмываемым позором. Чванливые негодяи, мнившие себя властителями вселенной, блокировавшие в свое время Ленинград и рассматривавшие Москву в бинокль, – дождались своего часа. Русские в Берлине. Есть отчего прийти в волнение: мы переживаем исторические дни».

Вот та самая фотография Олечки, моей будущей мамы, тоже слегка подкрашенная бабушкой:

И в Тамарином поздравлении мужа с Первым мая – те же чувства:

«…Желаю, чтобы этот май стал месяцем победы над гитлеровцами, принес окончательный разгром их, чтоб, наконец, близкие, родные смогли вернуться к себе на Родину, к своим семьям…».

Сомнений в победе не возникало уже ни у кого. Взгляните на совершенно уникальную карикатуру из апрельского «Крокодила», который, конечно же, читала моя молодая бабушка:

Нетрудно догадаться, что это – ад! Ад в ожидании главных фашистских палачей на букву «Г», для которых и приготовлен этот замечательный котел: Гитлера, Гиммлера, Геринга и Геббельса. Черти-оркестранты держат приветственный плакат «Добро пожаловать!», а в «почетном карауле» стоят котлы Каина, царя Ирода и Атиллы. Вот именно этот «караул» меня потряс: Каин и Ирод – библейские персонажи: первый убийца в истории – и злодей, приказавший истребить всех младенцев мужского пола до трех лет в Вифлееме, чтобы наверняка погиб и новорожденный Иисус Христос! А Атилла не просто древний варвар-завоеватель, которые насчитываются сотнями и никого особенно впечатляют (во всяком случае, до такой степени, чтобы поставить в аду в почетный караул у котла главных палачей ХХ века), а человек, разграбивший Рим, – первую колыбель христианства. Все-таки И.В. Сталин учился в Тифлисской семинарии, и картинка каким-то особым образом это отражает…

«28 апреля 45 г.

Милая Руша!

Пишу тебе, чтобы ответить тебе на твое письмо от 9 апреля и поздравить с Днем рождения Оли, т.е. с 26 мая, в расчете, что письмо придет в это время. Пусть наша дочурка растет здоровой, веселой, но в первую очередь поздравляю тебя, моя хорошая, дорогая и любимая женушка. Крепко тебя целую и еще раз поздравляю. Будь же ты здорова и счастлива. Ты заслужила это за все годы суровых испытаний…

Не теряй веру в лучшее будущее, будь спокойна и уверена в себе и в своих близких. Мы не должны терять этой веры. Сомнения, обвинения в нашей судьбе других лиц, зависть к успеху других – все это проявления слабости и малодушия. И в то время, когда мы живем в сфере всего этого, великое таинство смерти вдруг открывает нам ничтожество наших устремлений и побуждений. Мы сознаем всю мелочность наших поступков. Мы были несправедливы к покойному и почувствовали это только теперь, когда он умер. Почему же не раньше? Потому что он мертв, а мы живем, и ничем нельзя исправить этой несправедливости. Перед лицом смерти отступает и бледнеет то, что беспокоило и волновало наши умы в стремлении к счастью.

Мы могли быть недовольны нашей судьбой, но должны находить в себе силы никого не винить, быть творцами своей судьбы. Только это сознание даст нам возможность спокойно и ясно смотреть вперед, даст удовлетворение в жизни и полнокровное ее ощущение.

Все эти мысли пришли ко мне под влиянием твоего сообщения о смерти Пекеля. Я тоже испытал в связи с ней ощущения, испытанные тобой, о которых ты пишешь. Я как-то еще не осознал, что этого жизнерадостного, веселого, отличавшегося здоровьем человека уже больше нет. Какова судьба! Человек остается жив на войне, на поле сражения, и погибает дома во цвете сил, окруженный заботами жены, родных и близких. Тут можно удариться в мистику… Однако: «Жизнью пользуйся живущий, мертвый мирно в гробе спи».

У нас теперь круглосуточно работает радио. Сейчас передают праздничный концерт из Москвы, а завтра я еду в Вену. Я уже писал тебе, что покинул страну мадьярию и теперь вновь среди братьев-славян, в Чехословакии. Мы понимает друг друга процентов на 25. Интересное дело, в их быте много общего с нашим – что значит славянская кровь.

Милуша моя хорошая, будь же ты радостной в эти праздничные дни. От души желаю тебе повеселиться. В ВЭИ, наверное, будет праздник.

Рушенька, мой друг и ангел! Целую тебя много раз, прижимаю к сердцу и горячо обнимаю. Будь спокойна и радостна. (…)

Остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

Фото дочки Олечки Тамара послала мужу, а вот свое отправить не решилась из чисто суеверных соображений: мечтала сфотографироваться только вместе с ним, всерьез боялась, что если сфотографируется одна, то одна и останется! Сейчас можно добродушно или снисходительно улыбнуться, но тогда, когда столькие не вернулись… А он-то ей все время посылал то одну, то другую фотографию!..

«4 мая 1945 г.

Москва

Мой милый Димушенька!

Вчера получила твое письмо от 13 апреля.

Первого Мая я не была на Софийской улице, я была с Олей на утреннике у нас в ВЭИ, жалко было не пойти, был кукольный театр, что ей очень понравилось, и давали подарки. Я обещала, что приду не на Первое Мая, а на Пасху, 6-го. 2-го мая водила ее в детский театр, смотрели «Кот в сапогах». Дочка и я остались довольны. Доченька сейчас много гуляет, просто невозможно ее с улицы дозваться. Целый день играет с девочками на солнышке. Погода, как будто, установилась: тепло и солнечно.

Ты собираешься мне выслать сахар, и так много, но ничего, он придет, когда ты уже будешь в Москве, и это будет очень кстати. Твою посылку я еще не получила, только бы она не пропала, это случается. Ты купил мне туфли замшевые – это очень хорошо, но ты их мне по почте не посылай, а лучше сам привези, жаль будет, если они пропадут: замшевую обувь я когда-то больше всего любила. Ты собираешься мне купить еще сандалеты на деревянной подошве, это тоже очень хорошо, летом в них ходить удобно и не жарко. У нас в Москве многие дамы ходят в них, вероятно, тоже присланы. А еще ходят в туфлях на пробковой подошве, это тоже заграничная обувь.

Дорогушечка мой, знаешь ли ты, что в Москве затемнение сняли 30 апреля, теперь мы не маскируемся, и на улицах горит свет. Это так приятно после четырех лет темноты! А 2-го мая так громко, как никогда, стройными залпами орудий было ознаменовано взятие Берлина. Эта радостная весть так взволновала меня, что ночью я не могла долго уснуть. Кажется, что кончится война в ближайшие дни. Скорей бы, скорей! И ты, мой любимый, вернешься ко мне. Но скоро ли тебя отпустят после окончания войны?

Я здорова вполне, дорогой, а когда ты приедешь, то буду еще здоровей.

Огород я не взяла, нет смысла. Но и без него обойдемся. Ходят слухи, что на Пасху будем гулять два дня. Но это пока только слухи.

Ну, пока все. До свидания, милый. Приезжай же скорей. Жду тебя! (…) Будь здоров и счастлив! Бог хранит тебя! (…)

Дочка целует и обнимает тебя.

Твоя любящая тебя, навсегда твоя Тамара».

На обложке майского «Огонька» 1945 г. тот самый салют в честь взятия Берлина:

Вот еще интересный вопрос. Бабушка пишет: «Ходят слухи, что на Пасху будем гулять два дня», т.е. добавят еще выходной к Пасхе? Что, при Сталине разрешили праздновать Пасху, как, например, долго запрещаемый Новый год, да еще и выходные дополнительные давали? Уж не у кого спросить… Она пришлась в том году на 6 мая, салют в честь взятия Берлина был Великую Среду, затемнение сняли в Великий Понедельник, на улицах стал гореть свет.

«4 мая 45 г.

Дорогая Руша!

Спешу ответить коротенько на твое письмо от 21 апреля. Оно дошло ко мне за 10 дней. Я очень рад, что ты пришла в нормальное настроение: я понимал тебя и знал, что рано или поздно ты получишь мои письма, и все будет в порядке.

Для начала поздравляю тебя с большой победой Красной Армии – со взятием Берлина, этим историческим днем, который знаменует скорое окончание войны и возвращение всех нас по домам к своим родным, близким и любимым.

1 мая были у нас обычные торжества и вечером большой банкет. Был я с Володей и Линой. Все было очень хорошо, но эти танцы, на которых я был только свидетелем!

Днем я смотрел фильм «Серенада солнечной долины», кажется, в шестой раз уже, и опять с неизменным удовольствием. Весь апрель и эти дни мая у нас стоит холодная погода с перемежающимися дождями, но, тем не менее, все уже давным-давно зелено.

Я очень рад, что ты получила мое фото. Но вместе с ним я высылал тебе фото Будапештского Парламента – его-то ты и не получила. Теперь я тебе высылаю еще два фото, но от дальнейшей высылки видов Будапешта воздержусь. Пусть тебя не смущает присутствие на этом фото некой Кати, подруги Лины, которая, как и Лина, уезжает отсюда в ближайшие дни и по тем же причинам (беременность? – Н.В.). Скоро ожидай Лину к себе в гости.

Ну, хорошо, Рушенька, на этом заканчиваю. Будь здорова, весела и энергична. Дочурку целуй. А я целую тебя крепко, горячо и нежно, как всегда, и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

И Победа пришла – в ночь на Светлую Среду пасхальной седмицы, как несколько раз предрекала Тамара… Она вообще умела предсказывать, моя бабушка… Вот оно, это письмо, это бесценное свидетельство очевидца, написанное сразу же – не приукрашенное или дополненное когда-нибудь впоследствии воспоминание.

«Москва

Суббота, 12 мая 1945 г.

Любимый!

Поздравляю тебя с великим праздником Победы! Наконец-то этот долгожданный день пришел и принес нам эту великую радость! У нас в Институте слушали 8 мая радиопередачу из Англии, речь Черчилля, которую мы тут же перевели. Так что у нас ждали с часу на час этого известия. Если б ты знал, как радовался народ этому величайшему событию! В два часа ночи, после передачи по радио акта о капитуляции, на улице поднялось такое оживление, и люди, несмотря на ранний час, все устремились на Красную площадь, и уже в 5 часов утра она была полна народа. Особенно много было у вокзалов, где люди встречали случайно в этот день прибывших фронтовиков и изливали на них свою радость, выражаемую, например, в подбрасывании в воздух этих попавшихся военных. Ну, такое было оживление, что трудно передать! Трамваи и метро были переполнены, потому что в такой день никто не мог усидеть дома. День был солнечный, но холодный, и так радостны были лица людей! Правда, встречались и плачущие люди – те, которые потеряли родных и близких. Их горе в этот общий день радости, среди общего ликования, было безудержно. Редко можно встретить рыдающих людей на улице, но в этот день радость была бурной, и горе людей, потерявших близких, тоже не могло скрыться и лилось.

В час дня мы были у Ольги Павловны. Рома тоже был там, но он должен был уехать в командировку в Одессу. В тот же день Мура его проводила. К вечеру пришла Мурина приятельница Татьяна с мужем, и мы отпраздновали Победу, выпили, произнеся соответствующие тосты. В 8 часов было сообщение о взятии Праги. Мы с Олей отправились домой, но добрались только в 10 часов.

В 10 часов вечера Москва была незабываемо красива: тысячи разноцветных прожекторов – голубых, лиловых, зеленых и других – переплелись красивой сеткой в небе, и грянуло тридцать громовых залпов из орудий, много цветных ракет взлетело в освещенное прожекторами небо – уж такое красивое зрелище! А после салюта самолеты выбрасывали гирлянды цветных ракет – это тоже было замечательно красиво. Торжество продолжалось до утра.

Дорогой! Огромна моя радость, но я, все же, буду спокойна только тогда, когда получу от тебя письмо, датированное после 9 мая, а окончательно спокойна только, когда буду с тобой. Молю Бога, чтобы Он скорей вернул мне тебя («Он» сначала было написано со строчной буквы, но потом исправлено на заглавную – Н.В.).

Ну, до свидания, любимый, мой муж дорогой. Жду тебя с нетерпением. Приезжай же скорей. Дочка твоя, как только ей сказали, что кончилась война, сразу же спросила, почему папа ее не едет. Она, глупышка, думала, что папа молниеносно будет с ней, как только война закончится. На ее вопрос, часто задаваемый, скоро ли приедет ее папа, я всегда отвечала, что папа приедет, когда кончится война. И вот война кончилась, и дочь ждет своего папу, радости видеть которого была лишена четыре года.

Горячо целую и обнимаю тебя (…). Скорей же милый, приезжай же, ведь заждались тебя!

Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя. Жду тебя. Очень жду (…).

Твоя любящая тебя бесконечно жена Тамара».

Но Олечка жестоко ошибалась. Приказ об увольнении ее папы из армии будет подписан ровно через год и один день после даты написания этого письма. Но пока никто еще об этом не подозревает – люди ослеплены и оглушены небывалой радостью. Димитрий пишет жене:

«18 мая 1945 года.

Рушенька моя дорогая!

С победой тебя, родная!

Со славной, чудесной победой, пришедшей после стольких лет страданий и испытаний, в сиянии великого подвига нашего народа. Как ликовала Москва, я догадываюсь и слышал по радио эти крики «ура» во время салюта в честь победы. У нас было то же. После того, как в два часа ночи объявили по радио о капитуляции Германии, поднялось невообразимое: беспорядочная стрельба из всех видов оружия, крики ура, поздравления, появилось на сцену вино, песни. Зенитчики открыли огонь, точно в воздухе была, по крайней мере, сотня вражеских самолетов. На другой день, 9-го, митинг, затем торжественный обед. Увы, заступив в 8 вечера 8-го числа, в этот день я был дежурным и не мог вполне предаться ликованию, но хлопот имел достаточно. По истечении суток дежурства насилу добился себе сменщика – настолько все подгуляли. Последнее мое дежурство во время войны! Восьмое мая было для меня отмечено еще и тем, что я получил медаль «За оборону Кавказа», с чем ты можешь меня и поздравить. Мне дорога эта память о тех суровых днях…».

Прощается «до скорого свидания», но – да! – пройдет еще целый год…