С конца 1943 г. жить Тамаре стало гораздо легче: получая от мужа теперь по 1000 рублей ежемесячно, она и сама вновь работала на прежнем месте, в прежней должности… Одного не доставало: сразу же начала хлопотать о переводе мужа в Москву:

«Москва, 13 января 1944 г.

Мой дорогой и любимый!

Вчера вечером получила твое письмо. Оно доставило мне бесконечную радость.

Знаешь, институт наш – в лице Леши и Трофима Семеновича – теперь вплотную занят попытками вызвать тебя сюда. Они уже подготовили и отправили письмо. Оно очень убедительное, и мотивируется тем, что Всесоюзный Электротехнический Институт просит вернуть тебя на работу, что много твоих работ внедрено в промышленность, что у тебя есть работы оборонного значения и что тебя считают талантливым инженером-конструктором. Только администрация сомневается, можно ли помимо Наркомата сделать что-либо в этом отношении. Параллельно с этим письмом о твоем возвращении сегодня же начинает хлопотать т. Буткевич, которого ты знаешь, – он руководит Центральным Конструкторским Бюро при Институте. Письмо послано на имя начальника войсковой части, оформлено официально дирекцией ВЭИ.

Все сотрудники, особенно Давид Борисович и Леша, надеются, что ты вернешься в их коллектив, где ты принесешь так много пользы. Пекель мечтает об игре с тобой в шахматы, а Леша желает, чтобы ты захватил лыжный сезон. Все шлют тебе сердечный привет. А я, дорогой, как я рада, что ты наконец-то прислал письмо, я так беспокоюсь, когда нет от тебя писем. Если бы только ты знал, как я хочу твоего скорейшего возвращения, ведь почти три года уже, как мы в разлуке, да и дочке твоей пора тебя знать, а то она знает тебя только по рассказам. Но все равно она очень любит тебя!

Завтра пойду на Софийскую набережную.

Димушенька, родной, пиши мне, пока не приехал, чаще. Я ужасно терзаюсь, когда не получаю известий от тебя, мой друг! Ведь ты один во всем мире у меня, и люблю тебя очень-очень горячо.

Милый мой, напишу тебе еще много на днях, а сейчас уже очень поздно. И я сегодня так волновалась, что даже устала.

Только скажу тебе, что ты любим так, как никто еще не был любим в мире. Да, мой дорогой.

Будь здоров и счастлив. Горячо целую и обнимаю тебя, мой друг, мой родной и любимый!

Жду тебя! О, как я тебя жду! Чтобы прижать твою дорогую голову к своему сердцу, взглянуть в твои глаза, такие нежные и любящие. Как много я думаю о тебе и мечтаю, мечтаю о нашей встрече, о том, как ты будешь ласкать нашу дочурку. И моя дочка, наконец, обретет папу, который будет всегда с ней. Как вечером она будет ждать твоего возвращения, когда ты будешь возвращаться с работы не слишком поздно. Скорей бы, скорей бы все это было!

Будь же счастлив, очень счастлив! (…) Бесконечно горячо любимый единственный друг.

Твоя навсегда, любящая тебя жена Тамара».

«20 февраля 44 г.

Дорогая моя женушка!

Пишу тебе открытку, чтобы известить о том, что я жив и здоров. Писем от тебя пока что не получал. Как твое здоровье, как поживает моя Олечка? Скажи мне, Руша, есть ли у нее какие-нибудь игрушки? И еще скажи, как обстоит дело с фотографиями? Что это за странный грипп у тебя был – с осложнением на сердце? Ты даже само слово «грипп» взяла в кавычки, а это говорит о чем-то более серьезном. Напиши, здоровы ли вы обе. Мне пришло в голову, что с фотографиями тебе может помочь Аркаша. Целую тебя, моя прекрасная и дорогая! Твой Д.».

Приступая к этой работе, я намеревалась избежать любого пафоса, мечтая показать читателю просто живых людей, своих родных дедушку и бабушку, через три четверти страшного века дать услышать потомкам их живые голоса… Вот молодая мать, любящая и любимая жена, делает все возможное и невозможное для воссоединения с мужем, который в неоглядной дали от нее – и так же рвется к семье, к мирной работе, в родную Москву – всем сердцем он уже здесь.

Но… как избежать пафоса, скажите?!

«27 апреля 44 г.

Моя дорогая Руша!

Поздравляю тебя с днем рождения Оли. (Не надеясь, что письмо придет «из-за Днепра» скоро, дедушка отправляет его заранее, за целый месяц до того, как его дочке исполнится три года. – Н.В.). Крепко обнимаю тебя и целую. Целую и мою дочку, желаю ей быть здоровой, веселой и счастливой, расти большой и слушаться свою мамочку. В день ее рождения купи ей какой-нибудь подарок и подари от моего имени (как ты уже сделала однажды, а может быть, даже и не однажды, за что тебя благодарю и целую много раз), подари и от себя что-нибудь – пусть она будет радостной в этот день. Как же она выглядит, моя дочурка? Силюсь себе представить, но соображения не хватает, а мне порой просто мучительно хочется ее видеть. Выслала ли ты мне обещанные фото?

Последнее письмо, которое было получено мною, от 9 марта. Не огорчайся, милый друг, таким положением дел с моим вызовом. Не так легко офицеру снять погоны в военное время, ведь мы – русские (подчеркнуто автором письма – Н.В.). Примириться с этим, повторю, было бы мне нелегко, и я недаром опасался, что все твои хлопоты лишь напрасно взволнуют тебя: надежда сменится разочарованием, радость – унынием. Не расстраивай себя, дорогая, мыслью об этом, забудь о ней! Я благодарен Савенкову, что он в свое время позаботился о тебе, хотя в этом, естественно, был их долг, и, пожалуй, я больше ничего не хочу от них. Меня не тянет обратно в эту лавочку.

Мы дождались здесь, наконец, весны. Она наступила во второй половине апреля – в первой еще срывались снежные бураны. К Пасхе же настолько все просохло, что стало возможным ездить на машине. Это было большим облегчением, потому что невообразимая грязь сделала непроезжими, да и почти непроходимыми все дороги. Хуже всего то, что эта распутица началась в конце января, когда даже здесь, на Украйне (так у автора письма – Н.В.), должны были бы быть морозы. Зимы в этом году я почти не видел. Немного, правда она захватила меня в Полтаве, затем в Пятихатках, а в Знаменке, откуда я писал тебе последние письма, мы уже прочно сидели в грязи. Сейчас теплая погода сменилась дождем, но весна должна взять свое.

Украйна была и осталась цветущим краем. Какое здесь изобилие цветущих деревьев! Скоро все покроется белым цветом – это, наверное, будет так красиво.

Цены здесь, по сравнению с другими местами, где я был, дешевы: молоко литр 10 руб., яйца – десяток 35-40 руб., картофель – ведро 10 руб.; картофель везде в изобилии.

Мои дела в эти дни шли с переменным успехом, но сейчас положение более-менее выправляется. Пишу тебе с дороги, четвертые сутки ожидаю здесь горючего, чтобы двинуться дальше.

Крепко тебя целую, дорогая моя женушка. Нежно тебя обнимаю и прошу тебя отбросить прочь всякие мрачные мысли, слышишь? Целую тебя и доченьку мою много раз.

Любящий тебя твой Дима».

Только одно предложение в этом письме – без всякой назидательности и торжественности. Как данность: русские. Не советские. Временщики уйдут, Россия – останется. И, пока она в опасности, – воевать. И точка.

Ответ Тамары привожу вне очереди: письма приходили вразнобой, и порой оба не отвечали друг другу на конкретное письмо, а просто выражали чувства и описывали происходящее, но сейчас необходимо нарушить хронологию.

Теперь я часто слышу со всех сторон, что в наше время – случись что – и русские воевать не пойдут: не за что. Это, дескать, возможно было тогда, в те годы, когда жили «богатыри – не вы», а нынешние, мол, «выбрали "Пепси"». Не верю этой клевете – хотя бы только из-за того, что любой народ – это единое мистические тело, наполняемое одной и той же родовой – кровной – энергией, и потомки не смогут поступить иначе просто потому, что это заложено у них в генах, а генотип целой нации за каких-то два-три поколения не ломается: была же в Афгане – 9-я рота[7], а в Чечне – 6-я[8]… Близкие потомки людей, живших и думавших так, что муж мог написать жене те слова, которые когда-то написал мой дедушка, а жена – ответить теми, которыми ответила моя бабушка, – не предадут Родину. (Знать бы тогда, весной 17-го, что пройдет всего пять лет, и слова мои так страшно оправдаются – и не оправдаются…)

Итак:

«Москва, воскресенье, 21 мая 44 г.

Мой любимый!

Получила твое письмо от 27 апреля. Наша дочурка крепко целует тебя и благодарит за поздравления и пожелания, которые ты прислал по случаю дня рождения нашей девочки. В день рождения я обязательно подарю ей что-нибудь от твоего имени. Только не могу придумать, что ей купить. Ты не ошибаешься, думая, что я часто делаю Олечке подарки от твоего имени – да почти все игрушки «присылаешь» ей ты. И она всем говорит, что ту или другую игрушку прислал ей папочка. Когда ты прислал мне 1000 рублей, я ей купила туфельки, очень хорошенькие, а потом еще и куклу – большую и хорошую. Она очень любит игрушки, я ей покупаю много – у нее есть всякие тележки, автомобильчики, мишки, плита, кастрюли и куклы – и это почти все твои подарки. Теперь она просит меня написать тебе, чтобы ты прислал ей коня. Ты знаешь, она у нас очень веселая, жизнерадостная девочка, я не знаю, в кого она такая резвая. Твоя мама говорит, что в Муру, что ты был серьезным ребенком и очень тихим, что Мура обижала тебя.

Димушенька, я видела твоего шофера Воробченко и говорила с ним, он мне многое рассказал о тебе. Он мне сказал, как тебе трудно пришлось, мой любимый, сказал, что ты стал очень худенький, как он выразился, «не справный», что у тебя очень много забот было и неприятностей. Родной мой, как бы я хотела тебя увидеть, хотя бы на одно мгновенье! Димуша, какая невыразимая тоска по тебе. Ведь так давно, так давно без тебя!

В последнем письме твоем я так поняла тебя, так почувствовала благородство твоего русского (подчеркнуто автором письма – Н.А.) сердца. Ты говоришь, что тебе нелегко было бы снять погоны в военное время. Ты прав, и я люблю тебя за это в тысячу раз больше. Когда придет нам время быть вместе, я не знаю. Но клянусь тебе, мой единственный друг: больше ни единой попытки вернуть тебя в Институт. Будь спокоен, родной, за меня: за три года у меня было много невзгод, теперь осталось меньше – переживу и тебя дождусь!

Димушенька мой, если бы только знал, как война, как на ладони, показала характеры людей. Как многих мы не знали, а я так вообще не знала ни жизни, ни людей. Взять всех людишек из нашего отдела. Между отдельными бригадами идет вражда, мы, оказывается, никого не знали, а теперь я знаю, что все такие трусы и без меры эгоисты. И это заставляет меня их только жалеть. Это очень жалкие люди.

Ты вернешься, но не в наш ВЭИ, а на какой-нибудь крупный завод. Это будет лучше. А ВЭИ ты правильно назвал лавочкой. Это и есть настоящая лавочка.

Любимый мой, я горячо и страстно горжусь тобой, твоей благородной и мужественной душой. Как хорошо я тебя знаю! А дочка – как она уже любит тебя, как ждет! Она очень удивляется, что это ее папочка «все сидит на войне и не едет к ней».

Обещаю тебе, мой ненаглядный, отбросить все мрачные мысли прочь, но только с тем условием, что ты будешь мне часто писать, а не раз в два месяца. Ну, хоть не длинные письма, а хотя бы немножко. Ладно?

Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя.

Крепко тебя целую, дорогой мой, прекрасный муж. (…)

Жду тебя. До свиданья, родной!

Любящая тебя, твоя на всю жизнь жена Руша».

Закончила этот кусок, и подумалось невольно: не поверят. Скажут – подрихтовала что-то Веселова («беллетристка» же, «аффторша» – вот и не изменила «профилю»), от себя «в тему» добавила, красивостей подпустила – так, чуть-чуть – а заиграло иными гранями… Ну, например, с чего это вдруг советские инженер с инженершей дружно подчеркивают в письмах слово «русский» – не иначе, ненавязчивая пропаганда… Ну, и штиль какой-то подозрительно высокий – явно без редактуры не обошлось… Вынуждена поместить здесь фотографии соответствующих страниц писем, и уж придется читателям поверить моему честному слову: я исправляла в письмах только орфографию – согласно прошедшим реформам, просто чтобы моему современнику было удобнее читать, и он не считал бы ошибками то, что в сороковых годах соответствовало официальным нормам правописания… Ну, и запятые кое-где проставила – не всегда ведь была у авторов возможность – да и желание! – вдумываться в пунктуационные хитрости: поважней заботы одолевали… А писали они то, что думали и чувствовали, и, мнится мне, не только они – многие.

Далее – по порядку:

«Москва

9 марта 1944 г.

Мой любимый, мой Димушенька!

Отвечаю сразу на твое письмо и открытку.

Я так и знала, что письмо института ничего не сможет сделать! Долго тебе не отвечала, думала, что-нибудь выяснится в отношении тебя… Но дело так дальше и не двигается. Все заняты только собой. Савенков занят квартирой, из которой его выселяют, и его редко можно застать на работе, да и едва ли этот человек может чего-нибудь добиться.

(Однако еще полгода назад он вытащил Тамару из эвакуации; не может вытащить ее мужа из армии – и вот уже «этот человек» – Н.В.)

А Буткевич ушел работать в МЭИ. В общем, я совсем потеряла надежду…

О, родной, ты очень прав, что я это страшно переживаю. Я уже стала жить радостной надеждой, что скоро увижу тебя. Любимый мой! Только пусть тебя не тревожит, что я очень расстраиваюсь. Это ничего, ничего со мной не будет. Все равно скоро, и очень даже, я это знаю, я буду с тобой. Скоро я увижу тебя ласкающим свою дочку. И она очень ласковая. Я ей купила новые туфельки и сказала, что это папочка ей прислал. Если бы ты видел, в каком она была восторге! Никак не хотела снимать их и всем говорила, что туфельки прислал ей ее папочка милый.

Роднушечка мой, как я тебя благодарю за твою фотокарточку! Ты так хорош, любимый! Очень хорошо выглядишь, все такой же – нет, лучше! Только смотришь куда-то вдаль, в сторону, и я не вижу твоего взгляда, не чувствую. В следующем месяце я вышлю тебе Олечкину фотокарточку. Когда я дала твою фотокарточку дочке, Оля называла тебя всеми ласковыми именами и целовала до тех пор, пока я не взяла ее, боясь, что от карточки ничего не останется.

Я здорова, не беспокойся. Стараюсь держать себя в руках, нервы свои лечу. Для тебя и дочки хочу быть здоровой, ведь скоро ты вернешься к нам. Счастливей меня тогда никого не будет!

Свое фото тоже пришлю тебе. В это воскресенье пойду к Ольге Павловне. Пойду, конечно, с Олечкой. Олечка твоя очень целует тебя и обнимает. Как она хочет видеть своего папочку!

Ангел мой, береги себя. Помни, что горячо люблю я своего мужа. И жду, очень жду любимого.

Помни и люби свою Тамару. (…)

Вернется ли ко мне мое сокровище?

Твоя навсегда, навеки, на всю жизнь, любящая тебя нежно Руша».

«5 мая 44 г.

Моя дорогая женушка!

Пользуюсь случаем послать тебе немного продуктов – в том числе сало, 4 кг муки и картофель. Поделись с моей мамой. Как это всегда бывает, все получилось очень неожиданно, и я не успел собрать что-нибудь побольше и получше. Картофель здесь очень дешев, но сало, все же, стоит 300 руб. за кило. Скоро я буду в Бессарабии, а там цены беспримерно низки. Подробнее буду писать, сейчас же очень тороплюсь: после может не представиться случая купить и послать что-то тебе. Это все везет на моей машине инженер-майор Солодовников, а с ним мой шофер Воробченко. (Это его упоминала бабушка в вышеприведенном вне хронологии письме – Н.В.)

Несколько слов о себе. О моем хозяйстве ты знаешь от Трошина. Сейчас я, видимо, приму другое такое же или буду работать в штабе фронта. Это решается в данный момент. И то, и другое неплохо для меня, и говорит о том, что меня ценят и поддерживают, несмотря на то, что в моей работе были известные просчеты. Прежнее мое хозяйство расформировывается. Сам я здоров, хорошо обмундирован.

Здорова ли ты, дорогая, здорова ли дочка?

Целую мою Олю, желаю ей ко дню рождения расти здоровой и радостной. Тебя тоже поздравляю, горячо обнимаю и целую. Передай привет моей маме и расскажи об этом письме. Привет твоим родителям.

Будь здорова, не волнуйся, береги себя и мою дочурку, моя хорошая сероглазая женка.

Любящий тебя муж твой Дима».

«Москва

10 мая, 1944 г.

Мой дорогой, любимый Димушенька!

После долгих недель твоего молчания, вчера, придя домой с работы, я получила нежданную радость: твое письмо и посылку. Знаешь ли ты, как давно я не получала от тебя писем? Последнее было от 20-го февраля, ты только подумай, ведь это около трех месяцев! Я страшно беспокоилась, чего я только не придумывала, почему ты мне не пишешь. Посылка твоя роскошна, такого сала я не видела и раньше, здесь оно стоит 900-1000 руб., но, конечно, не такое. Мука тоже хороша, а картошку ты прислал в самый нужный момент. Всем этим я поделилась с твоей мамой, сало и муку отнесла им в тот же день, а за картошкой Мура придет сама. Сейчас с картошкой самое трудное время, идет посадка, и она дорога.

Димушенька, весь наш отдел сейчас занят огородами, есть коллективный огород на территории института, но я в нем не участвую. Кроме этого огорода, т. Шарлот Ан. Яков. каким-то образом выхлопотал землю для нашего отдела по Октябрьской дороге, станция Поваровка, это после Фирсановки следующая станция, мы когда-то очень давно, любимый мой, были там, помнишь ли? Всем дали по две сотки, но я себе взяла три, чтобы одну сотку отдать одним людям, которые будут мне помогать копать. Земля там – целина, и копать ее очень трудно. Ведь, роднушенька мой, только я одна из всего отдела так одинока. У всех жены, мужья, дети, все выйдут на огород семьей, только я одна, и вот Давиду Борисовичу пришла идея, чтобы нам дали три сотки, с тем, чтобы за ту сотку, которую я отдам, мне помогли. Димочка, знаешь, Давид твой относится к тебе очень и очень хорошо, он так же, как и Леша, вполне твой друг. От него тебе особенный, большой привет. Сейчас они с Павлом Петровичем начали играть в шахматы. Последние дни я просто уходила из комнаты, потому что они во время игры только и говорят о тебе, а я не получала от тебя писем, и они чуть ли не до слез меня доводили.

Вчера только мы с Лешей Коновым говорили, что надежды на твой вызов нет, как вдруг прибежал Трофим Семенович и сообщил мне неожиданную новость. У нас в институте есть ЦКБ-1 и ЦКБ-2, и вот, начальник ЦКБ-1, некто Явлинский, выхлопотал тебе вызов к себе для работы по танкам, и этот вызов утвержден Народным Комиссариатом Обороны и уже послан. Но я уже столько раз разочаровывалась в этом, что уже мало имею надежды на успех.

Теперь, дорогуша мой, напишу тебе о дочке. Эту зиму и весну мне с ней было очень много забот. Она очень часто болела. В одно из воскресений я была с ней на Софийской наб. Туда ехали – была тихая, хорошая погода, но, когда возвращались, поднялся ветер, стало очень холодно, она простудилась и долго болела. Только поправилась, как опять заболела – корью. Это неизбежная детская болезнь. Несколько дней ей было так плохо, несколько ночей я с ней не спала, держала ее на руках.

Я сейчас страшно похудела. Все это время ездила за картошкой за Москву, а ты знаешь, как трудны теперь посадки на поезда. Это просто счастье для меня, что ты прислал картошку.

В Москве открыто много коммерческих магазинов, в них есть все-все, даже устрицы, но цены очень высоки. Те, кто имеет литер «А» или «Б», те еще имеют лимитную книжку на 25 % скидки, они могут покупать там. Димушка, если бы ты жил здесь, то мы жили бы неплохо, а мне так и совсем было бы легко. Ведь все – Конов, Пекель, Ванчиков и другие – они живут, пожалуй, лучше, чем раньше. Получают три-четыре тысячи в месяц и разные литеры.

Да, Димушенька, еще скажу тебе о самом главном, что лежит у меня камнем на душе. Я тебе писала, обещала Олино фото. Я достала бумаги, сняла ее, и мне был назначен срок, когда будут готовы карточки, и я тебе писала в твердой уверенности, что вышлю их. Но случилось непредвиденное: в назначенный день они не были готовы, в следующий также. И я ходила, ходила безрезультатно, но имея еще надежду. Но вот в один день пришла – а там фотографа не оказалось, был другой, который заявил, что его предшественник снят с работы и арестован, карточек моих нет, и он помочь мне ничем не может.

Теперь же Мура достала на работе бумаги, и мы все снимемся, только немного поправимся.

Главное, ты пиши мне. Ну, разве ты не знаешь, какое страдание ты мне доставляешь, когда не пишешь? Доченька твоя очень выросла, игрушек у нее много, есть и куклы, и мишки, и тележки разные. Молоко настоящее я ей иногда покупаю на рынке, потому что выдают не настоящее молоко, а солодовое. Сахар тоже иногда покупаю ей на рынке. И мой паек – крупы и кондитерские изделия – кушает только она, я ее балую по возможности. Ведь она еще очень маленькая и ничего хорошего еще не видела. Уж в этом году 26 мая, ее рождение, мы отпразднуем, ты, как специально, прислал муку, напечем пирогов, куплю чего-нибудь сладкого в коммерческом, ведь на картошку деньги тратить пока не придется. Ну, и получу вино по карточке. Обычно я вино и водку продаю или меняю на картошку. Да и вообще, Димушенька, меня жизнь научила многому. Находить выход из безвыходного положения, которое нередко бывает, потому что картошка поглощает все средства. Ну, ладно, теперь я хоть поживу беззаботно!

Ну так, Димушечка, пиши мне и пиши чаще, может быть, какое-нибудь письмо и дойдет до меня. Ну, никак не наладится наша переписка!

Привет тебе от всех сотрудников. Леша посылает тебе тоже письмо. Сегодня с обеда я ушла с работы, чтобы написать это письмо и отвезти его по адресу, оставленному мне. Сама повезу, я твоих посланцев не видела. Постараюсь сегодня увидеть.

Будь здоров и счастлив, береги себя для меня. Ведь твоя Руша все так же горячо любит своего Димушеньку, моего милого мужа. Скорей бы только ты вернулся! Как хорошо мы будем жить! Комнату снимем. Только бы ты вернулся скорей. (…) Такая тоска иногда охватывает сердце. Ведь уже без малого три года мы в разлуке. Сколько испытаний выпало на нашу долю! Но ничего – зато, сколько радости, сколько жизни впереди! Мы сумеем быть с тобой очень счастливыми.

Слышал ли ты по радио песню «Темная ночь» в исполнении Козловского? Она из фильма «Два бойца». Когда я ее слушаю, она проникает мне в самое сердце, и навертываются слезы. Как будто ты, любимый, говоришь мне это.

Ну, роднушечка, до свидания. Жду тебя, уж как тебя жду! Целую горячо и бесконечно. Доченька тебя целует и ждет скорей своего папочку. Еще раз обнимаю и целую. Пиши и люби меня.

Твоя навсегда жена, очень любящая тебя Руша».

Тамаре дали на работе три сотки земли по Октябрьской дороге под огород – после Кинели уж было не привыкать, полагаю… Она боялась надеяться на возвращение мужа всерьез – и правильно… Дочка тяжело переболела корью… Встает в бабушкиных письмах и странная, почти фантасмагорическая картина Москвы конца Отечественной войны. Обратите внимания, любители утверждать, что «при Советской власти» все были равны в скромности, а драматическое расслоение общества появилось лишь с приходом ниспровергателей. Своими глазами можно прочитать в бабушкиных письмах про коммерческие магазины, в которых продавались даже живые устрицы (идите, купите устриц весной 2017-го), но, увы, покупать там могли только те, у кого имелись какие-то таинственные литеры А и Б, дающие право на некие заповедные книжки для скидки 25%. Пишет мужу молодая моя бабушка, что ее начальники живут лучше, чем до войны! Она же попыталась всего лишь сняться с ребенком, достала фотобумаги… Фотограф сфотографировал их с Олей, но был арестован – пропал! (Фотографа-то за что?) Нет фоточек… Но… всем смертям назло – собирается праздновать день рождения дочки, купить в коммерческом конфет (оба пишут «конфекты»), испечь пирогов – даже вино получат по карточкам! И все будет – по-настоящему. После Кинели – какая все это, должно быть, особая отрада…

Это не первое письмо военных лет, в котором упомянут один из бессмертных «хитов» того времени: «Темная ночь» или «Землянка». Наверное, я не преувеличу, если скажу, что каждый без исключения человек, испытавший в те годы фронтовую разлуку – по обе стороны линии фронта! – считал героем этих песен именно себя. Такие вот два идеальных попадания в десятку. За каждую из этих двух песен авторы должны были получить по Звезде Героя – ибо мощный вклад в дело Победы внесли их творения!

По мере того, как явно приближался конец войны, как росла уверенность в чудесной Победе, тон писем Тамары и Димитрия постепенно менялся, становился более сдержанным, некая чуткая настороженность сквозила в них. Нет, это было не угасание чувств, подточенных долгой разлукой (действительно, в одном из писем бабушка замечает, что разлука их оказалась дольше, чем совместная жизнь до войны), это было постепенное осознание громадности того, что приближалось, – Победы. К ней тоже надо было готовить сердце, чтобы оно не разорвалось однажды, а самим – внутренне дорасти до приятия предстоящего. Следовало как бы почистить перья, смыть военную грубость бытия, коркой за годы налипшую, смелей и глубже вдохнуть издалека идущую весну – очеловечиться.

Тамара надеется, что скоро ей предстоит не жертвенно ждать мужа, а жить с ним – новым после того, что испытано, а, между тем, и сама она – другая. Встретятся не те люди, которые полюбили друг друга в конце тридцатых, поженились, полные надежд на лучшее, родили дитя, а – иные и – дурацкое слово, но подходящее: опаленные. И оба они инстинктивно стали готовить грядущую встречу.

Освобожденный от ежечасной муки Димитрий увлеченно пишет жене о своем самоощущении и фронтовых товарищах:

«Меня как-то спросил один капитан в присутствии Русеева: "Скажите, вы – кадровый?". "Да, – отвечал я твердо, – кадровый". Русеев сказал: "Какое там кадровый! Такой же, как и мы с вами!". Но я думаю, что 29 месяцев, проведенных в армии, что-нибудь, да значат! Ты видела Трошина? Он тебе понравился, правда? Знаешь, у меня здесь все такие же хорошие, как он, – вернее, большинство. Очень важно, чтобы было взаимопонимание, кроме приказов, и взаимное доверие. И вот, все это у меня имеется с моими офицерами, и я рассчитываю добиться хороших результатов в нашей службе. С моим заместителем по политчасти Федором Ефимовичем Кареловым у меня установились прекрасные дружеские отношения. В неофициальной обстановке я зову его Федей, а он меня – Владимировичем. За восемь месяцев мы прошли с ним все испытания, выпавшие на долю моего хозяйства, а сейчас выбились на хорошую дорогу и иногда вспоминаем былые трудности. Они еще будут, но мы теперь окрепли!».

Димитрий – человек потомственно штатский, инженер и сын инженера; любить Советскую родину, погубившую отца, ограбившую семью подчистую, сломавшую жизнь матери и всем родным, ему не за что. И все-таки гордость за то, что он именно – офицер, в годы небывалой войны все растет и растет в нем от письма к письму. И здесь же – русский интеллигент, никуда не денешься: радуется, что жена в Москве, имеет возможность ходить в Большой театр, вспоминает «Лебединое озеро», которое вместе когда-то смотрели, третий год умоляет о фотографиях…

Он «перебрался за Днепр» – большего написать пока нельзя. В письмах Димитрий вообще всеми силами старается создать у жены иллюзию своего пребывания в полной безопасности «второго эшелона». Сложная работа, тяжелый график – это да, позволительно сообщить… Но ничего не пишет о ковровых бомбардировках, постоянных налетах немецкой авиации, дальнобойных обстрелах их ремонтного хозяйства и высадках десанта, когда все, вплоть до секретарш части, испуганно передергивавших затвор старинных «трехлинеек», отбивались, кто чем мог, – а у него-то, между прочим, из табельного оружия был только офицерский пистолет… Тамара не должна волноваться – и так нахлебалась горя; теперь-то он это уразумел вполне.

«14 июня 44 г.

Получил вчера твое письмо от 21 мая, как раз перед своей поездкой в Румынию, из которой в настоящее время вернулся. Это письмо должно дойти до тебя быстро, так как один из наших летит в Москву на самолете.

Итак, 26 мая, когда вы, наверное, справляли день рождения Оли, я впервые вступил на чужую территорию, оставив позади реки Прут и Серет. Я видел много интересного и нового, но об этом в другой раз. Во время этого путешествия настала еще одна знаменательная дата – третья годовщина моего пребывания в Армии. Ты знаешь, что обстоятельства сложились так, что можно надеяться на скорое окончание войны. Я рад, что ты так твердо смотришь в будущее, что у тебя ясно на сердце. Это письмо, которое ты мне прислала, такое чудесное, как и все твои письма. Меня очень радует моя дочка Оля! Милый друг, ты уже не упоминаешь о ваших фото, которые я так жду. Мое служебное положение изменилось почти так, как я писал в том письме, что привез Воробченко. Однако могут быть еще изменения. Поэтому подробно буду писать позже. А пока целую тебя, моя женушка, очень горячо и крепко. Целую Олю, мою резвую дочку. Привет твоим родителям, моей маме и Муре. Твой Дима».

«13 августа 1944 г.

Моя дорогая Руша! Вчера вечером благополучно прибыл к себе после долгого и утомительного путешествия. Мои друзья встретили меня очень хорошо, тепло, искренне дружески. Евгений Георгиевич (или просто Женя) шлет тебе свой привет.

Моя дорогая, поздравляю тебя с днем твоего рождения! Желаю тебе счастья, здоровья, энергии, всего наилучшего! Мой день рождения прошел где-то в пути, и я забыл о нем среди забот (7 августа 1944 года дедушке исполнилось всего 34 года; 13 августа бабушке – 28 лет… – Н.В.). Из Киева я писал тебе. Ты действительно оказалась права: я скучаю по своей маленькой дочурке. Вспоминаю все время о ней и рассказывал с большим удовольствием и гордостью Лине, жене Володи Рябчинского, в которой нашел внимательную слушательницу. Ну, хорошо. О дальнейшем буду писать. Пока до свидания, целую тебя крепко, целую нашу Олю. Привет родителям».