На Рождество 43-го года Нина Артемьевна (дочь ее жила отдельно, сын был на фронте, никаких известий) угощала Димитрия пирогами. И вот – новое назначение, пришлось расстаться с доброй старушкой и уютной комнаткой… Меня в случаях, когда в письмах мелькали описания конкретных людей, с которыми соприкоснулись мимоходом мои близкие, всегда вот что простреливало: как у них сложилась жизнь? Чем закончилась? Дождалась ли Нина Артемьевна (этой «старушке», наверное, лет сорок пять-пятьдесят было) своего сына с фронта? А сама – долго ли прожила? От чего умерла? Помнила ли постояльца своего или скоро забыла? Потому что это ведь – реальные люди, жившие до меня – и у каждого своя неповторимая судьба. И сейчас они все где-то есть. Это так же точно, как и то, что нет смерти.

«8 .1.43 г.

Моя дорогая женушка!

Я до сих пор еще в Грозном. Выеду 10 января. Придется расстаться со своей Ниной Артемьевной и ее уютной комнаткой. Я прожил у нее более трех месяцев и был вполне доволен ею. Добрая старушка снарядила меня в дорогу, приготовила белье и прочее. Вечером 6-го, т.е. в Сочельник, она меня угощала пирогами своей выпечки, и я не мог отказаться, хотя знал, что у нее нет лишнего. Едва ли условия на новом месте будут какими же хорошими, но там увидим. Тебе, моя голубка, напишу сразу же. Погода зимняя здесь все никак не устоится. Ночью и по утрам прихватывают морозы, днем же все тает, как у нас в марте. Целую тебя, моя радость, очень крепко. Дочке скажи, что папа ее целует.

Твой горячо любящий Дима».

Идут, идут письма из Кинели – и возвращаются назад…

«16 января 1943 г.

Кинель-Черкассы

Родной мой, любимый Димушенька!

Полтора месяца не получала от тебя писем, и вот, наконец, долгожданное, получила. Ненаглядный мой, как я измучилась за это время, пока не было писем, я просто заболела. Радость моя, мой друг, я так рада за тебя, что хоть ты нашел себе приличную квартиру и у хорошей женщины. Все хорошо, мой дорогой, но отравляет мне радость то, что ты не получаешь моих писем, которые я пишу тебе очень часто. Очень жаль, роднушенька мой, что до тебя не доходят мои слова привета и любви. Но мне кажется, что ты их получишь, если сам куда-нибудь не передвинешься. Письма, которые я послала тебе в Горький и Баку, почти все пришли обратно «за истечением срока явки адресата». Очень неприятно получать свои же письма.

У нас сейчас стоит очень холодная погода, каждый день бураны, такие, что за водой едва возможно дойти, сшибает с ног ветер.

Любимый, ты пишешь, что обрил голову и носишь усы, и я, пожалуй, не узнаю тебя теперь. Но нет, родной, ты ошибаешься. Если бы на самом деле лицо твое, да и весь ты сам был бы неузнаваем, даже изуродован, а я бы ослепла, то все равно я узнала бы тебя, почувствовала бы сердцем, что это ты, мой Димушенька. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, и ничто – даже долгое время разлуки, не охладит моей любви, а наоборот.

Только, Димушенька, почему ты стал носить усы? Я очень боюсь, что ты хочешь нравиться кому-то, кроме меня. Смотри, милый, люби только меня.

Я же, родной мой, на самом деле очень изменилась. Сама стала очень худенькая, как тогда, когда ты полюбил меня, и лицо изменилось. Я иногда посмотрюсь в зеркало – и собственное лицо мне кажется незнакомым. Какой-то новый страшный отпечаток на нем от переживаний и забот. Да и длинные волосы изменили лицо, мои косы стали теперь ниже пояса. Но, Димушенька, ты не подумай, что я стала плохая, и не разлюби меня.

Димушенька, как я рада бываю, когда получаю твои письма! Настроение делается совсем другое. Легче становится жить и думать о будущем, любимый!

Друг мой, дорогой мой муж! Если бы ты только знал, как я соскучилась по тебе, как хочется с тобой скорей увидеться. Так хочется тебя обнять и расцеловать. Ты, наверное, забыл мои ласки…

Скорей бы прогнали проклятых фашистов с нашей земли. Скорей бы ты вернулся ко мне и своей дочке Олечке. Дочку свою ты, конечно, не узнаешь. Она очень рослая девочка, очень умная и сообразительная, ей дают возраст больше, чем на самом деле. Знаешь, что она мне заявила как-то? Я ей говорю: «Доченька моя маленькая!», а она мне на это отвечает: «Нет, нет». Я ей: «Почему же? Как же так – нет?». А она: «Папина Оля, на папу похожа». Она запомнила, как я ей говорила, что она на папу похожа, сообразила и сказала.

Родной, ты собираешься выслать мне денег, это хорошо. Я все-таки очень нуждаюсь. Погода стоит ужасная, продать что-либо не удается, да и продавать почти нечего. Олечка уже вторую неделю без молока, только картошка и хлеб. О себе я, конечно, теперь и не говорю, я уже отвыкла ото всего, забыла вкус масла. Одна у меня забота – чтобы дочка была сыта.

Пиши мне, родной, чаще, не забывай. Будь здоров и счастлив, люби меня, а я люблю тебя сильней, чем прежде. Горячо целую тебя, мой Димушенька.

Твоя Тамара».

И это письмо тоже вернется – так и не узнает муж про ее новое лицо и отросшие косы… Красить волосы бабушка никогда не станет, длинными их сохранит до старости: основная ее прическа в моем детстве – седая коса короной вокруг головы. Голова болела от железных шпилек – но какое это могло иметь значение, если Димочке нравилось!

… А он в эти дни на Северном Кавказе:

«17 января 43 г.

Моя дорогая Тамарочка!

Утром 11-го числа я покинул Грозный. Теперь нахожусь в Моздоке. Путешествие сюда, несмотря на незначительное расстояние, заняло почти трое суток. Приходилось ночевать в крытом кузове машины, в котором была устроена маленькая теплая печка. Благодаря ей, не приходилось страдать от холода, было подчас даже жарко. Затем я квартировал в селении, именуемом Троицкое, в обществе двух шоферов, своего писаря и двух девушек из санчасти и хозчасти. 16-го, т.е. вчера, перебрался с той же компанией, уменьшившейся на одного шофера, на квартиру в самом Моздоке. Надо сказать, что эта комната имеет довольно умеренную температуру и всего лишь две кровати, одна из которых была предоставлена мне по праву старшинства служебного и фактического. Это все же побудило меня и моих спутников искать более удобное помещение. Нашли еще две комнаты, и шофер с девушками перебрались туда, я же пока остался здесь и, пожалуй, вообще тут останусь со своим писарем или, если уж будет совсем холодно, найду отдельное помещение. Это не так уж трудно: народ – местное население – очень радушно нас встречает, видимо, немцы крепко им насолили. Немецкие разбойники мародерствовали здесь, как и в других местах, где они побывали, город также хранит многочисленные следы их варварства. Как ты знаешь из газет и радио, они сейчас очень здорово "цурюкают" (от слова "ƶurűcken" – возвращаться или попросту драпать).

Здесь меня, наконец-то настигла зима. Выпал снег, все побелело, морозы удерживаются 10-12⁰С. Я уж не чаял увидеть здесь зиму. Как бы там ни было, прощай, уютное грозненское житье у Нины Артемьевны и паровое отопление на работе, в тех. части. На одном месте теперь долго быть не придется. Но все это, дорогая, такие мелочи…

Моя милая женушка, я все представляю тебя с собою, а с нами рядом – и нашу детку, но ее представить себе мне трудно – ведь я видел ее такой маленькой! А между тем, она ведь многое понимает, знает, что ее папа «там», спрашивает, целует ли папа Олю, когда ты получаешь мои письма. Теперь я уже знаю, как выросла моя дочурка. Пиши мне, дорогая, больше про нее, мне очень радостно сознавать и гордиться, что у меня есть мой такой прекрасный ребенок. А все ты, моя любимая супруга, дорогая жена моя. Знай же, и чувствуй мою любовь к тебе! (…)

Ты пишешь, что ты ходишь в лес за хворостом в эти холода. Моя милуша, какие испытания выпали на твою долю! Ты ведь совершенно не привыкла к такому труду! Но будь осторожна и береги себя: так легко простудиться и захворать. Помни, дорогая, что у тебя нас двое. Моя голубка, что ты делаешь с собой? Разве можно не спать несколько ночей подряд, потому что нет писем? Сколько может быть разных случайностей, когда письма не доходят! Милая моя женушка, как ты можешь предполагать, что я сержусь на тебя? Ты забыла, наверное, о том, как горяча моя любовь к тебе. Отгони от себя прочь мрачные мысли, будь тверда в своей вере в лучшее.

Видишь, я нахожусь в той же части, но уже в другом месте: фронт так быстро продвигается вперед. Вообще, поступают радостные вести об успехах нашей доблестной армии на всех фронтах. Эти вести укрепляют нашу веру в победу над фашистским сбродом и желание внести и свою лепту в дело победы.

Обо мне, Рушенька, не беспокойся: я обеспечен всем необходимым.

Моя ненаглядная, горячо целую тебя и прижимаю к своему сердцу. Будь спокойна и жди следующего письма от меня.

Любящий тебя всегда муж твой Димитрий.

P.S.

Я получил письмо от твоего отца. Ему очень нелегко сейчас в Москве с вечной заботой о еде, в холодной неуютной квартире. Табаком он запасся. Он писал мне и о тебе. Но я и сам все знаю о твоей жизни. Хоть ты ему и не велела писать что-либо.

Милый, добрый мой ангел, самоотверженное сердце! Надеюсь, что ты уже получила те 500 руб., которые я выслал в декабре, на днях постараюсь выслать еще 300, и высылать их ежемесячно. Дима».

Наверное, я тоже еще остаюсь в чем-то одурманенной «обратной» пропагандой, потому что, читая эти слова, как-то внутренне съеживаюсь при виде странных, вовсе для дедушки моего не характерных метафор и эпитетов – среди слов любви: эти немецкие разбойники, которые драпают от нашей доблестной армии, мародерствующий фашистский сброд… Газетная лексика того времени, и дедушка не мог не понимать, как она неподходяще смотрится в письмах к жене. Может быть, он специально писал так в расчете на цензуру? Или действительно этими словами думал? Но в письмах ему легко ведь было подобрать другие выражения – менее заезженные, более емкие? Не понимаю…

И наконец-то происходит то, что рано или поздно должно было произойти: Димитрий все-таки получает почти полностью исчерпывающие известия о бедственном положении своей семьи.

«25.1.43 г., Моздок.

Моя дорогая! Я получил известие, которое заставило меня жестоко тревожиться за твою судьбу и за судьбу нашей дочки. Более того, я просто опасаюсь за жизнь и здоровье маленькой Оли! Ты никогда не писала мне об условиях соей жизни. Мой бесконечно любимый и самоотверженный друг. Я не строил себе относительно этого никаких иллюзий, но, все же, не думал, что все обстоит так плохо. Скажу тебе правду: я получил письмо от твоего отца, в которое он вложил письмо твоей матери к нему. Не сердись на него: лучше, если я буду знать все, как есть. Но, все же, знать, что моему ребенку подчас нечего дать есть, слышать об этом для меня невыносимо больно. Невыносимо больно подумать и о том, какие страдания выпали и на твою долю! Эти путешествия за пять километров в лес, чтобы принести ничтожную вязанку хвороста! И ты одна, одна, моя дорогая Рушенька! И эта жизнь в грязной холодной избе с маленьким ангелом, нашей дочерью.

Любимая, я хочу надеяться, что ты получила те 500 руб., которые я выслал тебе телеграфом, вышлю тебе на днях еще 300 руб., как только получу деньги. Вышлю и в следующем месяце рублей 300-400. Эти деньги должны несколько поддержать тебя, хотя я и знаю ваши цены.

Прошу тебя, родная, не падай духом, не унывай, все изменится к лучшему. Помни о горячей любви моей – ты мне дороже жизни. Для дочурки, я знаю, ты сделаешь все, что в твоих силах.

Я получил письма от мамы и Муры. К Муре приезжал на побывку ее муж. Была ли она так счастлива, как был бы счастлив я, если бы встретился с тобой? Из писем этого не видно: пишет, что однообразие ее жизни нарушил приезд ее мужа, – и только. Боюсь, что любовь не раскрыла перед ней границ мира. Ее мир включает по-прежнему только собственную семью, мне так думается, т.е. мать и братьев, и не более. Хотел бы я для нее больше счастья! Но все-таки жизнь ее устроилась. За нее и мать свою я спокоен: в моих заботах они больше не нуждаются. Ты, моя Рушенька, и моя дочка – вот моя семья, чье благополучие мне так дорого. Твоему отцу написал, чтобы добивался разрешения для вас вернуться, вырваться из этой проклятой дыры Кинели.

Много раз целую тебя, моя женушка (…). Помни, что моя любовь всегда с тобою!

Горячо любящий твой муж Дима».

Сделать он не может ровно ничего. И помощи просить не у кого: война разбросала всех в разные концы. Он наблюдает других детей, невольно сравнивает их со своей дочкой, которую видел только грудной – а теперь ей скоро исполнится (если исполнится!!!) два годика… Сталкивает судьба с детьми хозяев квартиры, где его поселили: Лилей, Юрой, Борей, их матерью и бабушкой… И опять моя тревожная мысль о них: все ли они пережили войну? Были ли счастливы потом?

Там же, в Моздоке Димитрий получит письмо и от своей мамы, Ольги Павловны:

«31 января 1943 г.

Куйбышев

Дорогой мой Димочка!

Мы совсем не получаем от тебя писем. Получили только 2 открытки от 3 и 30 ноября, и телеграмму, которая дошла до нас в шесть дней. Мы тебе пишем, можно сказать, напрасно, так как наши письма возвращаются обратно.

Мы здоровы, существуем понемногу при помощи всевозможных манипуляций. Меняем водку на молоко, мясо и масло, денег не хватает и на мыло. Мура – «стахановка» и весь прошлый месяц получала стахановские обеды, т.е. немного подкармливалась. Я же работаю – шью платья – за мыло и вообще за продукты. Мы продолжаем стремиться в Москву, и возможно, что скоро и уедем. Только все-таки лучше подождать до весны, так как у нас нет ничего теплого на ноги, носим по очереди одни боты на двоих. Но мне не везет, так как, возможно, я и не получу пропуск, и придется ехать «на авось», как я приехала в Куйбышев. Здесь это обходится проще: плати штраф 150 рублей – и дело с концом.

Недавно приезжал к нам на побывку Мурин муж. Немного странно и непривычно звучит – «муж», но это факт. Он очень симпатичный и скромный человек, очень ея любит. (Ольга Павловна во всех письмах, хотя и применяет послереформенную, 1918 г., орфографию, почему-то именно в отношении личных местоимений женского рода ее игнорирует, эти «ея» и «оне» мелькают во всех письмах – Н.В.). Они подходят друг другу. Лет ему порядочно – 38 (на минуточку, ее дочери Марии – 34, и мать, вероятно, никогда бы не допустила ее замужества, если б не война – Н.В.). Образованный человек, кандидат химических наук. Говорит не очень много, но хорошо и толково. Так, по крайней мере, мне показалось. Что будет дальше, не знаю.

От Тамары я получила открытку, где она пишет, что не получает от тебя писем и беспокоится. Олечка выросла, все говорит. Живется им там плохо. Жизнь дорогая, в доме холодно, так как экономят на топливе.

Приходится мириться с настоящим положением – это такое тяжелое время, которое нужно пережить, – лишь бы враг был изгнан из пределов Земли Русской.

Напиши побольше, если письмо мое дойдет до тебя, – как ты живешь, работаешь, здоров ли, хорошо ли одет? Каждое письмо нам доставляет большую радость!

Ну, будь здоров, мой дорогой сын. Целую тебя крепко. Любящая твоя мама».

Фотография с Ольгой Павловной Павловой, урожд. Шокиной, у меня только одна (она – дама слева). Здесь и все трое ее детей: слева под строгой материнской рукой – младший сын Роман, девочка в центре – ее первенец Мария (Мура), а мой дедушка Димитрий, средний ребенок и старший из сыновей, – справа, рядом со своей тетей Анной. На лице Ольги характер прописан очень четко – даже пояснять не приходится. Идет Первая Мировая. Ей еще предстоит меньше чем через 20 лет поехать в ссылку за мужем и похоронить его там; умрет она в 1959 году от рака пищевода, умирать будет долго и страшно; необходимость соблюдения некоторых семейных тайн не позволят мне написать здесь о прабабушке Ольге подробно.

«3 февраля 43 г.

Минеральные Воды

Моздок я покинул 31-го и в тот же день догнал свою часть. Как же было приятно это возвращение, точно в свою семью, как ни далеко это сравнение от действительности. Приехал я вечером. Наш комендант отвел меня на квартиру, мне предназначенную. Я был не очень доволен вначале: трое детей, их бабушка со своими двумя дочерьми – матерями этих детей. Домик маленький, из двух комнат, в первой из них мне и предложили устроиться. Все это мне не понравилось, но потом оказалось неплохо. Дети оказались славными: девочка Лиля, мальчик Юра, обоим лет по 12, и еще малыш Боря лет 5-6, правда, довольно избалованный. Но, в общем, их не слышно. Да и когда я возвращаюсь часов в 9, все семейство уже спит, и я могу еще посидеть часок-другой, никем не потревоженный. Кровать приличная, спать мягко, белье чистое, ватное одеяло. После Моздока это хорошо, так как все 20 дней, которые я там прожил, я спал не раздеваясь, а укрывался лишь шинелью. В этой передней комнатушке небольшая плитка. Учитывая кратковременность своего пребывания, я решил не искать ничего лучшего: все оказалось очень сносно, да и я не очень требователен в отношении личных удобств, в конце концов. Поэтому позавчера я велел перенести сюда свои вещи и остаюсь здесь. Я встаю утром в половине седьмого, в это время поднимается и хозяйка, которая уже работает, так как жизнь и здесь налаживается после изгнания немцев. Уже наладили водоснабжение. Но, все же, в баню мне пришлось идти за 5 км отсюда – в городе все разрушено, но я прошел бы до бани и 10 км, если бы потребовалось.

Я работаю здесь по-прежнему в той же должности, но имею дело уже не с танками, а с тракторами и автомашинами, с которых начал войну.

Моя родная голубка, я не смог осуществить свое желание выслать тебе 300 рублей в январе, так как внес эту сумму на строительство танковой колонны (вероятно, избежать этого было нельзя; не думаю, что патриотизм дедушки мог пересилить страх за жизнь жены и ребенка, – пожертвование на танки было, скорей всего добровольно-принудительным – Н.В.), но в этом месяце все равно вышлю не менее 500 руб.

По приезде сюда я получил новую серую драповую шинель и отдал ее перешивать нашему портному. Ту шинель, в которой ты видела меня в 41-м году, я настолько затаскал и засалил по машинам, что она приняла довольно-таки затрапезный вид, и командир части велел мне получить новую.

Радость моя, дорогой и любимый друг! Жду твоих писем, чтобы услышать о тебе, любимая моя супруга, и о моей детке Оле. Целую тебя много и горячо (…). Целую и Олю, скажи ей, что папа ее любит.

Твой Дима».

«6 февраля 1943 г.

Кинель-Черкассы

Милый мой Димушенька!

Приходится мне сообщить тебе неприятную новость: я больна, у меня воспаление легких, но сейчас встала и пишу тебе письмо, хотя чувствую себя очень плохо. Деньги твои, ни 500 р., ни 300 р., я еще не получила, хотя они мне сейчас так нужны, как никогда. Боюсь, как бы они не пропали. Справься, пожалуйста, о них у себя. Девушка с почти живет рядом со мной и приносит мне твои письма. Сегодня она принесла твое письмо от 6 декабря, но денег все нет.

Родной, ты пишешь, чтобы я не унывала, но, милый, это невозможно. Я очутилась в таком положении, что ты и представить себе не можешь. Многое я предпринимала, чтобы сколько-нибудь облегчить наше существование здесь. Я тебе не писала, не хотела расстраивать: я работала на строительстве, землю копала, осенью в колхозе копала свеклу, в больнице стирала белье, и говорили, что хорошо… Я что-то могла достать, купить… И вот теперь мое здоровье никуда не годится, а подходящей работы здесь не найти. Вещи все продала или сменяла на дрова, дров сожгли на семь тысяч, и, кроме того, я так много возила их из леса на себе.

И выхода из создавшегося положения я не вижу. Вижу выход только в выезде отсюда в Москву. Папа хлопочет, но пропуска не дают. Если бы я хоть что-нибудь да значила, то мне помогли бы выхлопотать пропуск через завод, но я там никому не нужна. Конов наш обещал похлопотать через дирекцию института, но я потеряла всякую надежду выехать.

[Но если я здесь останусь и не выеду до весны, то я погибну – и я, и моя дочь] (предложение взято в квадратные скобки автором письма – Н.В.). Если можешь, напиши Конову, может, он что-то сделает для меня.

Олечка здорова, стала очень большая и худенькая, глазки стали большие-большие. Тяжело мне на нее смотреть, на мою родную крошку – так она изменилась. Мама моя стала очень слабая. Из-за меня она на старости лет столько переживает, и совсем утратила здоровье (ну, это поправится; мама ее проживет еще больше 30 лет и мир сей покинет в полном здравии – Н.В.). Твои родственники (мать Димитрия Ольга Павловна и его сестра Мура – уже переехали в Куйбышев, где Мура нашла работу, чтобы содержать себя и властную, очень требовательную мать; помогать еще и невестке с ее ребенком и матерью она не могла просто физически; Тамаре, в ее крайнем положении, казалось, что всем много лучше, чем ей, а ее с дочкой бросили умирать, но это было не так: родственники в Куйбышеве и сами едва сводили концы с концами – Н.В.), как и следовало от них ожидать, не пишут. Живут хорошо. Бог с ними.

Очень рада за тебя, мой милый, что ты здоров. Желаю тебе и дальше счастья и много сил.

Кончаю писать, устала. Люблю тебя по-прежнему, жду с нетерпением нашей встречи. Горячо целую и обнимаю тебя, родной. Помни. Пиши.

Любящая тебя твоя жена Тамара».

Не знаю теперь, хорошо или плохо, что Димитрий этого письма и подобных ему не получил: такие известия могли бы стать для него непоправимым ударом.

«12 февраля 43 г.

Минеральные Воды

Моя милуша!

Получил твою открытку от 12 января. Ты пишешь, что ничего не получаешь от меня уже 1,5 месяца. Это мне непонятно, потому что я никогда не писал тебе так редко. И по Грозненской почте я послал тебе телеграфом 500 руб., которые, по моим расчетам, ты должна была получить не позднее 15 января. Надеюсь, что ты их уже получила, – они нужны тебе, и было бы жаль, если бы они пропали. Отсюда, по возвращении из Моздока, я уже послал тебе письмо 3 февраля.

Жизнь здесь идет своим чередом. Доволен своей квартирой в том отношении, что мне обеспечена кровать с чистым бельем и стирка моего личного белья без всяких просьб с моей стороны. Я уже писал тебе, что моя хозяйка живет с двумя дочерьми и их тремя детьми – ее внучатами. Дети оказались славными.

Я работаю уже не по той специальности, которую получил в Казани, а по той, с которой впервые столкнулся в Рязани в начале войны. Должен сказать тебе, что тот период, на который я пошел в 42-м году по собственной инициативе, поехав на казанские курсы, оказался для меня нелегким. Сведения, мною полученные там, были не особенно обширны, не могли компенсировать практики, столь необходимой на каждом шагу. Мне было бы в тысячу раз легче, если бы я имел другое звание, а не то, которое обязывало меня так ко многому и которое я старался оправдать всеми силами. Но, все же, я могу сказать с гордостью, что в этом сонме техников-практиков, подчас довольно-таки малограмотных, но имеющих за плечами немало лет работы, я не уронил себя. У меня подчас опускались руки, по правде сказать. Зато, какой обширнейший и интереснейший материал получил я как конструктор! Нет, дорогая жена моя, я не жалею о своем выборе.

Моя дорогая голубка! Ты не огорчайся, что иногда задерживаются мои письма! Знай, что всегда я пишу тебе – слышишь, Рушенька? Ты моя любимая и прекрасная. Пиши мне о себе и о нашей дочурке. Целую тебя много раз. Оле скажи, что папа ее целует.

Любящий тебя, всегда твой Дима».

«24 февраля 43 г.

Моя дорогая!

16 февраля я выехал из Минеральных Вод и нахожусь ныне в прелестном уголке – одном совхозе. Я получил назначение на должность начальника ремонтной базы. Сейчас стою на прекрасной квартире местного учителя. Здесь началась весна, стоит чудесная весенняя погода. Вчера от нас ездили за почтой и, как я и ожидал, мне привезли твое письмо и открытку от 16 и 28 января. Милые, нежные письма твои, каждая строка которых веет такой любовью ко мне. Но меня беспокоит судьба посланных тебе денег, которые так тебе нужны и которые ты, может быть, еще не получила. Уж не пропали бы они. Добиться толку будет трудно, но у меня сохранилась квитанция, и я попробую запросить Грозненскую почту. С высылкой денег получается довольно трудно. Я отложил тебе еще 500 руб., но выслать их из Мин. Вод мне не удалось: там не приняли. Быть может, сам доберусь до полевой почты и отправлю их, это надежнее.

Как ты прожила эти суровые месяцы, мне страшно и подумать. Да, собственно, март еще впереди, а у вас это зимний месяц. Здесь же уже стоит прекрасная весенняя погода. Очень тяжело знать, что дочка моя осталась без молока, столь ей необходимого. Но все равно, дорогая, ты мне пиши обо всем, горе и радость мы должны делить вместе. Непременно вышли мне фото Олечки – должен же я знать, какая у меня растет дочка. Вышли и свою фотографию, женушка. Ты пишешь, что стала длиннокосая. Это очень хорошо, мне это очень нравится. Интересно, какую ты делаешь прическу.

Мне бы очень хотелось, чтобы ты рассталась с этой Кинелью, причинившей тебе столько горя.

Я же устроился хорошо. Хозяин моей квартиры, Дмитрий Иванович, – учитель, хозяйка, Феодосья Терентьевна, – учительница. У них две дочки, Ира и Тося, девицы на выданье 17 и 18 лет. Семейство симпатичное, ко мне все относятся хорошо. Комната, где я живу, высокая, городского типа. Сейчас вся залита весенним солнцем. Но и здесь я долго не задержусь…

Моя родная, милуша! Сейчас дойду до почты и вышлю тебе денег, если будет возможность.

Крепко тебя обнимаю и целую, моя дорогая супруга.

Будь здорова, любимая, не унывай и не скучай. Знай, что моя любовь к тебе неизменна и так же горяча, как и раньше. Мою дочку целую.

Твой всегда любящий Дима».

«14 марта 43 г.

Получил, родная, твое письмо от 9 февраля. Можно ли представить себе положение более отчаянное, чем твое?! Всякая помощь с моей стороны теперь уже может прийти слишком поздно. Квитанция на 500 р., посланные срочной телеграммой, у меня сохранилась, но деньги, видимо, пропали. Во всяком случае, пока наведешь справки, времени пройдет слишком много. Больше денег я тебе не высылал, так как переводы ниоткуда не принимали. Отсюда есть надежда, что удастся их выслать. В дальнейшем изменю существенно аттестат, но все это требует времени, а помощь тебе так необходима. Я так боюсь за твое здоровье, родная моя, бесконечно любимая. Будь же здорова, ведь я люблю тебя так горячо, так хочу счастья для тебя, вознаграждения за все твои страдания! Мысль о дочери моей вообще надрывает сердце. Твоей матери я горячо признателен. Что касается моих родных, ты о них не думай: их эгоизм мне слишком хорошо известен.

Только бы все эти испытания не превысили ту меру, которую ты можешь выдержать. Вот о чем мне страшно подумать, мысль об этом ложится тяжелым камнем на сердце. Теперь я могу помогать тебе значительно больше – но когда моя помощь тебя достигнет?

Я сейчас в (название вымарано цензором – Н.В). Про себя могу сказать, что преуспел по службе. Я назначен командиром отдельной части. По старому адресу больше не пиши, на днях сообщу тебе новый. Родная, аттестат я изменю немедленно, чтобы с апреля ты могла получать по нему 500 руб., и 600 рублей вышлю отсюда в этом месяце.

Милый, великодушный и любящий друг мой Рушенька! Ну, зачем ты скрывала и ничего не писала мне об истинном твоем положении? Пиши мне, моя женушка, всегда все, как есть. Конову я напишу от себя – быть может, он подаст какой-нибудь совет.

Выздоравливай, моя родная, любимая моя. Слышишь, моя голубка? Сохрани мне дочку. Ведь она – это наша любовь, наше первое счастье, наш первенец. Ты отчаиваешься, потому что забываешь о любви моей, а я люблю тебя по-прежнему, так же горячо. Знаю, что ты теперь такая худенькая и усталая, но, Боже мой, как ты дорога мне.

Крепко целую тебя. Дочку тоже целует ее папа!

Навсегда любящий твой муж Димитрий».

А вот еще забавные детали:

«23 марта 43 г.

Милуша Руша!

20 марта, дорогая, я выслал тебе 600 рублей почтовым переводом до востребования. Думается, что после 15 апреля я буду вновь в состоянии выслать тебе рублей 400, а новый аттестат вышлю уже 1 мая, так как старому срок кончается в апреле.

Сегодня отсюда выезжаю дальше – кочевая жизнь продолжается. Здесь тоже, разумеется, жил на частной квартире все это время. Моя хозяйка на этот раз довольно древняя старушка 88 лет, шесть из которых она жила тут при крепостном праве. Имени своего она мне не сказала, меня же зовет Владимировичем. «Владимирович, это вы? – вопрошает добрая старушка, когда я стучусь в дверь, возвращаясь в свой очередной дом. «Я, мамаша, я, дорогая», – ответствую я, после чего засов поднимается и дверь отворяется. В первые дни в ее комнатах было жарко, как в бане, а теперь что-то не топит старуха. Сегодня же ночью выпал снег, и утром все побелело. Накануне дни стояли чудесные, ночи ясные. Лунные, но холодные. Сегодня уеду, но буду бывать здесь, наверное, часто, а потому сказал своей старушке, чтобы никого не пускала на квартиру.

Родная, признаться ли? Я гадал на тебя, и вот что нагадала мне гадалка. На сердце у нее (у червонной дамы) дальняя дорога, и она так "убивается" об этой дороге, что даже "приболела", должна получить бумаги из "казенного дома", но бумаги хорошие. Потом предсказала исполнение желаний. Сказала, что возле нее постоянно находится какая-то дама, должно быть, мать. Вновь кинула карты, вновь вышли какие-то две дороги, бумаги из казенного дома, предсказала решительную перемену к лучшему в твоей жизни. Затем сказала, что возле нее находится какой-то "благородный король", который принимает большое участие в ее хлопотах и к которому она относится "со своим большим интересом". Последнего прорицания я не понял. Вообще прости за передачу тебе этой мистики, которая не более чем мистика, несмотря на некоторые удачные совпадения. Например, мне она предсказала "неожиданную встречу" – и что же! Вчера я случайно встретился с Александром Трофимовым, моим другом, о котором ты уже знаешь из моих писем. Я расстался с ним в Сумгаите, и мы не виделись ровно полгода! Если ты помнишь, мы вместе с ним были призваны в Рязань еще до войны, затем я встретился с ним в Москве. Вместе мы были в Казани, в Горьком и в Сумгаите.

У той дилетантки гадального искусства (ничего себе дилетантка – как по нотам все расписала – Н.В.) я остановился случайно в день своего прибытия сюда, прежде чем перейти на свою теперешнюю квартиру. На днях я получил пространнейшее письмо от твоего отца от 16 февраля. Он по-прежнему мой аккуратный корреспондент. Жаль мне его: он бедствует, равно как и мои старые тетки. От последних ничего не получаю.

Моя милуша, дорогая женушка! Целую тебя. Моя ненаглядная, крепко и нежно. Будь здорова. Дорогая! Любящий тебя всегда твой Дима. Олечку целую».

Надо сказать, что бабушка моя в молодости была очень суеверна – да и, в доме у знахарки квартируя, в суевериях своих вполне могла укрепиться, так что эту историю с гаданием должна была принять близко к сердцу. Никакого «благородного короля», разумеется, при ней и быть не могло – она вообще оказалась вопиюще покинутой всеми в те месяцы, хотя муж, которому в феврале 43-го года присвоено было звание инженер-капитана, начал постоянно высылать ей деньги – 500, 600, 800 рублей… Она их либо не получала вовсе, либо – с большим запозданием… Димитрий покинул Кавказ и Кубань – цензор зачернил дальнейшее: речь, вероятно, шла о том, что Красная Армия приближалась к государственной границе. Почта не успевала за его танковым батальоном, и письма («И почтальон сойдет с ума, разыскивая нас», – это Булат Окуджава очень метко мимоходом заметил), не добравшись до адресата, снова и снова возвращались к бабушке. Оба были изнурены тревогой друг за друга. Тамарина вторая зима в негостеприимной Кинели была в разгаре, и смерть уже не стеснялась с усмешкой заглядывать в лицо.

«6 мая 43 г.

Моя дорогая голубка Руша!

Пишу тебе после значительного перерыва, т.к. с 10-го числе прошлого месяца я находился в пути и теперь нахожусь за многие сотни километров от станицы Ивановской, в которой был в начале апреля. Я нахожусь теперь ближе к тебе, но все еще далеко. Путешествие мое окончилось благополучно, хотя оно совершалось по железной дороге, что не весьма приятно в прифронтовой полосе. Я ехал, имея в перспективе расстаться со многими моими командирами (имеются в виду не те, кто им командует, а офицеры, его товарищи, которые получат право так называться только с июля – Н.В.), так как предполагалось переформирование моей части, и это омрачало наш путь, но, в конечном счете, все осталось по-старому, к удовольствию всего коллектива. Я стою в одном селе. Здесь очень привольно и вообще неплохо в смысле жизненных условий. Я здоров, и ты не должна беспокоиться за меня, родная.

Моя радость женушка! Приближается день рождения нашей дочки, которой 26 мая 2 года. Пусть она будет счастлива и здорова, растет большой и умной. Тебя поздравляю с днем ее рождения, целую горячо, моя милая. Ты здорова ли? Ведь я очень давно не получал твоих писем. Последнее, которое получил, было от 20 или 22 февраля. Оно было таким тревожным, почти отчаянным. Ты писала, что кашляешь, дочка тоже. Я так и не знаю, как дожили вы до теплых дней. Надеюсь и верю, что ты поправилась, надеюсь на лучшее для тебя и Оли. Не было и не будет никогда сердца более любящего и более нежного, чем твое, милый ангел мой Руша!

Мне иногда становится досадно, почему я не получаю твоих писем, хотя я знаю, как много ты мне пишешь. Длиннейшие послания твоего отца настигают меня всюду, где бы я ни был. Я получил их два перед выездом из Краснодара, кроме того, получил письма от Миши Петрова, Алеши Конова, Муры. Меня бесит такое роковое стечение обстоятельств: я всегда разочарован, когда вместо твоего почерка вижу другой. Их вышлют, конечно, твои письма, но когда это будет! Я так и не знаю, получила ли ты 500 рублей из Грозного и 600 из Краснодара… (Задним числом становится понятно, куда дедушку перевели из Минвод, – в станицу Ивановскую неподалеку от Краснодара; а теперь он, похоже, на Кубани, как станет ясно из дальнейших писем – Н.В.) На днях, видимо, получу получку и вышлю тебе рублей 600-700. Сегодня заполнил аттестат на твое имя на 500 руб., срок действия начнется с 1 июня.

Мой дорогой друг, по всей вероятности, ты еще в Кинели, хоть дай тебе Боже из нее выбраться. Алеша писал, что хлопочет о тебе, но когда все это разрешится…

(Строка вымарана цензором – Н.В.) послал мальчишку по адресу своих теток, чтобы узнать, живы ли они. Мой посланец вернулся и сказал, что дом их разрушен, что неудивительно, так как он находился недалеко от вокзала.

Милуша, до свидания, дорогая! (…). Ты ведь не забыла меня, родная? Я люблю тебя по-прежнему.

Твой навсегда муж Дима».

«12 мая 43 г.

Моя дорогая, ненаглядная и любимая Руша!

Очень давно не получал от тебя писем, моя любовь. Да и ты от меня, наверное, тоже. Представляю, как ты волнуешься. Я кочевал почти месяц с места на место, поэтому мало писал. Как же ты живешь? Повторю, что получил последним твое февральское письмо, не знаю, как ты жила в марте, апреле… Приближается вторая годовщина, как мы с тобой впервые расстались. Помню твои предчувствия, которые так оправдались. Мог ли я знать, что эта разлука будет такой долгой? Я знаю, что твое сердце билось только для меня, я знаю и помню твою чистую и горячую любовь ко мне. И она была обоюдной, потому что это была наша первая любовь. Я знаю, что люблю тебя так же, как раньше. Я давно не слышал слов твоей любви, а так хотел бы их слышать. Но, может быть, время или горе унесли их? Ты ведь помнишь обо мне, моя Руша, ничто не изменилось в твоем сердце? Повторяю, что очень боюсь за тебя и за нашу Олю, но надеюсь, что вы обе здоровы. Я здоров тоже, у меня пока все благополучно. Я выслал тебе аттестат на 500 руб., а также денежный перевод на 800. Постараюсь выслать что-нибудь и в июне.

Моя голубка и любовь Руша!

Будь здорова и пиши мне. Целую тебя горячо, крепко прижимаю к сердцу. Поцелуй за папу его дочурку, день рожденья которой приближается. Поздравляю и тебя с ним еще раз. Пиши же. Любимая!

Муж твой Дима».

«16 июня 43 г.

Милая женушка моя Руша!

Где же ты, моя любимая? Откликнись, моя голубка! Живы ли вы с маленькой дочкой моей? Уже очень давно, родная моя, не имею от тебя дорогих твоих писем. Пишу все время в Кинель, хоть и надеюсь, что ты выбралась оттуда. Я дважды посылал тебе деньги, 600 и 800 руб., а также аттестат на имя райвоенкомата. Вообще же не знаю, получила ли ты хоть что-нибудь из того, что я тебе посылал. Но, моя родная, я знаю, что ты помнишь и любишь меня по-прежнему.

Милушенька, я жив и здоров, и пока все у меня благополучно. Я писал тебе, что покинул Кавказ и Кубань и теперь нахожусь (вымарано цензором – Н.В.).

Женушка, моя Рушенька, отзовись.

Целую тебя (…).

Всегда твой любящий муж Дима».

Без писем Димитрий и вовсе впал в полное отчаянье от неизвестности, и 6 июня 1943 года написал тестю в Москву – послание каким-то чудом дошло:

«Уважаемый Сергей Степанович!

Как живет моя дорогая жена, ничего об этом не знаю! Да жива ли она и Оля?! Их положение в феврале было исключительно бедственным, и с тех пор писем от них я не имею. Я высылал ей деньги и аттестат в Кинель. Но там ли она? Очень тревожусь о ней и жду от Вас известий о ее судьбе. Если Вы в Москве, Вы, конечно, ответите мне!».

(Раз отец Тамары в письмах периодически упоминается, то пора сказать в скобках несколько благодарных слов и о нем – и ему. Сергей Степанович Коршунов, начавший Первую Мировую поручиком Царской армии, вырвался с нее и последовавшей Гражданской с ревматизмом (впоследствии излеченным), открывшимся процессом в легких (тоже успешно закрытым медициной) – и парадоксальным решением в голове: вступить в РСДРП(б). Задуманное он скоро выполнил – и, будучи человеком порядочным, принялся честно служить партии, быстро переименовавшейся, облизнувшейся и – раскрывшей всеядную клыкастую пасть… Наблюдая сии метаморфозы, Сергей крепко задумался – и думал лет восемнадцать, как раз до тридцать седьмого года, когда победивший в отдельно взятой стране социализм открыто явил людоедская сущность. В России победил социализм, а в Сергее – честность и большевистская принципиальность: его заявление, поданное в партийную ячейку по месту работы, гласило нечто абсолютно невероятное: «Прошу исключить меня из членов ВКП(б) в связи с несогласием с ее генеральной линией». При этом нелишне упомянуть, что указанная ячейка находилась непосредственно в отделении милиции, начальником которого Сергей в то время и служил… Я горжусь поручиком с фотографии 1914 года, на ней еще не знающим, какие пятнадцать слов ему придется в жизни написать. Через Вечность – спасибо, что ты написал их, прадедушка: ты оказался, наверное, единственным, совершившим в Советской России подвиг такой честности.

Думаете, на следующий день Сергея слизало с лица планеты? Ничего подобного: его заявление в партбюро уважили, а «органы», занятые более важными делами и недостатка в клиентах не ощущавшие, вообще проигнорировали эту странную эскападу. Сергей пережил Великую Отечественную без особых приключений, из армии был по болезни комиссован и умер своей смертью в Москве в конце пятидесятых, ничуть горя от ума своего не хлебнув).

Вот он – в молодости, перед убытием на фронта Первой Мировой в 1914-м, бравый поручик Коршунов с женой Капитолиной и старшим ребенком – сыном Валентином – и он же не ранее 1945 г.:

А от его дочери тем временем летит в пустоту целая стая отчаянных писем, таких, что тяжело их даже читать. Вот строки, которые проходят сквозь них лейтмотивом:

«Если хочешь еще когда-нибудь увидеть в живых нас с дочкой – немедленно принимай меры! Вся надежда только на тебя…».

«22 июля 1943 г

Кинель-Черкассы

Дорогой мой Димочка!

Сегодня получила письмо твое, в котором ты пишешь, что представляется возможным мне с Олей приехать к тебе. Я очень рада, родной мой, что будет можно выбраться из проклятых Черкассов, и даже скажу тебе, мне просто не верится. Но еще больше рада тому, любимый, что увижу тебя, что ты увидишь свою дочку, и дочка твоя будет знать своего папу. Димочка, ведь ты не знаешь, как я соскучилась по тебе, так хочу тебя обнять, взглянуть в твои дорогие глаза.

О своем положении писать сейчас тебе не буду, я о нем слишком много пишу, наверное, поэтому мои письма и не доходят до тебя. Димочка, наша дочка все время играет в поезд, ставит лавки, садится на них и гудит, когда я ее спрашиваю, куда она едет, она отвечает: «К папе». Говорят, ребенок всегда предчувствует все вперед. Все очень хорошо, родной, но что делать с мамой, я не знаю. Я так многим ей обязана, и теперь оставлять ее здесь в такую трудную минуту очень трудно. Благодаря ей, может быть, и остались в живых я и Олечка. Ведь так много пришлось пережить, и всегда не я, а она находила выход из положения, иногда самого отчаянного. (Капитолина Алексеевна, моя прабабушка, умела отлично шить; именно этим она подрабатывала в эвакуации: подрубала простыни, шила наволочки и пр.; когда находилась подходящая ткань, и одежду шила на заказ прекрасно, по-столичному; платили продуктами, конечно. – Н.В.)

Дорогой Димочка, я решила так, любимый, высылай скорей пропуск, ехать ли мне до Ряжска или до Тамбова – все равно сообщение не прямое, а с пересадкой. Скорей только присылай пропуск, не медли, пока еще тепло. Конечно, было бы очень хорошо, если бы мама могла поехать со мной, но что уж делать. Придется ей одной тогда ехать без пропуска в Москву. Одной, без ребенка проехать можно.

Скорей, любимый, пиши мне ответ и шли пропуск. Разве я могу раздумывать, когда это спасение для меня и нашей дочери и когда это единственная возможность увидеть тебя. Папе я сейчас же тоже напишу. А Конов, несмотря на все его хлопоты, ничего не сделал для моего возвращения.

Дорогой, теперь я уже начинаю волноваться, удастся ли тебе взять меня к себе. Правда, дорогой, я очень боюсь пуститься одна в путь, как было бы хорошо, если бы со мной могла поехать мама, а оттуда она могла бы ехать дальше меня, в Москву. Может быть, и ей можно прислать пропуск? Но, любимый. Я во всем полагаюсь на тебя, все делай, как найдешь нужным и возможным. Но только, умоляю, возьми меня отсюда – скорей, только скорей! Боже мой, теперь все мечты мои будут только о нашей встрече, родной, – даже не верится, неужели может быть такое счастье. Скорей бы тебя увидеть! Но как бы что-нибудь не изменилось. Теперь дни стану гнать вперед.

Димушенька, до свиданья, присылай скорей пропуск, жду тебя, жду нашей встречи. Как давно мы в разлуке. Скорей бы мне выбраться из этого ужасного ада. Тогда мы с дочкой спасены.

Крепко и горячо целую тебя. Мы здоровы. Будь и ты здоров и счастлив. Жду тебя, любимый. Целую много-много раз.

Твоя жена Тамара».

«24 июля 1943 г.

Кинель-Черкассы

Родной мой!

22-го июля я тебе написала, что хочу к тебе приехать. Любимый мой, зачем ты еще спрашиваешь меня и ждешь моего решения, поеду ли я к тебе. Димушенька, если есть у тебя возможность взять меня к себе, то что же ты медлишь? Не нужно было бы и спрашивать меня, ведь я так рада выбраться отсюда, да еще и к тебе. Ведь это такое счастье, хотя оно может быть тоже кратковременным… Но, дорогой мой, мне все равно, я хочу к тебе. Родной, я много думала о тебе и нашей встрече, много мечтала. Но не думала, что наша встреча может быть еще до окончания войны. Теперь же я вся живу надеждой, что скоро буду с тобой, что выберусь отсюда. Димушенька, я так волнуюсь и так боюсь, что может что-нибудь измениться, и ты не возьмешь меня к себе. Конечно, дорога сейчас очень трудна, и одной с дочкой опять трудно, а еще боюсь, что милиция здесь не даст разрешения на выезд. Ехать, конечно, не так далеко, и времени потребуется немного. Если бы тебя отпустили на несколько дней, и ты смог бы за мной приехать! Но это, я сама знаю, невозможно.

Димушенька, ты сам сообщи мне, где мне остановиться и откуда мне легче и скорей будет дать знать тебе, чтобы ты приехал за мной. Очень хорошо было бы, если бы ты сообщил мне адрес не полевой почты, а до востребования или какой-нибудь квартиры, куда я смогла бы дать тебе телеграмму о своем прибытии. Ты также мне телеграфируй, если это возможно, о пропуске. А то я теперь в такой тревоге… Димушенька, только скорей! О, Боже мой… Это еще так долго.

Будь здоров, любимый, и счастлив. Горячо целую тебя, мой родной. Жду, так жду нашей встречи! Только бы удалось, ненаглядный мой! (Не удастся. – Н.В.)

Еще много раз целую тебя. Дочка тоже обнимает и целует тебя. Скоро ты увидишь свою куколку, ты увидишь, как хороша она. Она так будет любить тебя! Она очень ласковый ребенок.

Забери же меня отсюда скорей, мой родной!

Твоя любящая тебя горячо жена Тамара».

«3 августа 1943 г.

Кинель-Черкассы

Дорогой мой муж!

Сегодня получила твое письмо от 19 июля. Мне, конечно, очень приятно, что ты хорошо выглядишь и доволен своей судьбой. Но мне досадно и в то же время смешно, как ты можешь все время спрашивать меня, поеду ли я, когда ты очень хорошо знаешь, в каком положении я нахожусь. Мне кажется, что каждый человек, дорожащий своей семьей, не стал бы раздумывать и долго раскачиваться, а принял бы немедленно все меры, если есть возможность, чтобы спасти свою семью. Меня очень удивляет то обстоятельство, что ты не получаешь от меня писем. Я же пишу их часто! От Конова я получила письмо, он пишет, что пока не может ничего для меня сделать. Единственная надежда – это на тебя, а ты мне пишешь последнее время очень редко, хотя ты много работаешь и не замечаешь, как летит время. Ты все-таки подумай обо мне и о ребенке. Ты должен знать меня, что я никогда ни к кому не обращусь за помощью, но сейчас меня заставляет это делать лишь отчаянное положение.

Если хочешь еще когда-нибудь увидеть нас с дочкой, то немедленно принимай меры.

Жду от тебя результата. Будь здоров и счастлив.

Крепко целую тебя.

Твоя Тамара».

Разговор слепого с глухим – или наоборот… И каким другим он мог быть, если письма либо катастрофически запаздывали, либо не приходили вовсе?

«13 августа 1943 г.

Поздравляю тебя, родная, с днем твоего рождения. Мои пожелания тебе всего наилучшего и счастья в жизни идут из моего сердца, по-прежнему любящего тебя так сильно и глубоко. Моя любовь, несравненная и дорогая голубка! Ведь ты знаешь, что я люблю тебя, одну тебя люблю всей душой? Я так давно не получал твоих писем, не слышал твоих слов. Где ты и что с тобою? Помнишь ли обо мне, любимая, как раньше? Вероятно, ты все еще в Кинели. Получила ли ты мои письма, в которых я писал тебе, что возьму тебя к себе? Жди, дорогая, известий об этом от меня: я все устрою.

Что моя дочурка Оля? Как ее здоровье, как она выросла и похорошела? Надеюсь я, что лето пошло вам обеим на пользу. Сообщаю пока свой временный адрес, скоро, наверное, будет постоянный. Я, милуша, жив и здоров, пока все благополучно.

Горячо целую тебя, моя женушка, моя любимая, моя Руша. Я люблю тебя. Слышишь? Поцелуй за меня дочурку.

Любящий всегда твой муж Дима».

Вот так он в те дни выглядел:

Как в конце концов удалось Тамаре решить вопрос с Москвой, я из переписки так полностью и не поняла – все-таки, многое не сохранилось. Но с сентября 1943 г. письма ее к мужу уже написаны только в Москве. В конце сентября она пишет:

«19 сентября 1943 г.

Москва

Мой милый, дорогой, любимый Димушенька!

Вчера пришел ко мне твой командир Никита Сергеевич Трошин, принес мне посылку от тебя. Благодарю тебя, родной – все, что ты прислал, очень дорого для меня. Я была рада узнать все о тебе, что ты здоров, хорошо себя чувствуешь и хорошо выглядишь. Димушенька мой, ты, конечно, представляешь, как велика моя радость, что я снова в Москве. Наконец-то судьба смилостивилась надо мной. Все, что мне пришлось пережить в Черкассах, в этой ужасной ссылке, столь неимоверно, так кошмарно и незабываемо, что иногда даже не верится, что я выбралась из этого ада. Но за все это мне всю мою жизнь нужно благодарить Алексея Андреевича (Конова? – Н. В.) и Савенкова. Они меня вытащили оттуда, им немало усилий пришлось приложить для этого. Алеша приписывает успех дела мне, потому что я действовала тоже энергично, как он считает. Я писала ему подробные письма о положении, в каком очутилась в Черкассах, они их с Трофимом Степановичем (Савенковым? – Н.В.) вместе читали и решили добиться моего возвращения, что и сделали. Я им обоим, конечно, очень благодарна.

Выехала я из Черкассов 3-го сентября. И ты знаешь, дорогой, отсюда начало мне везти. Ты знаешь, конечно, как трудно теперь сесть на поезд. Но мне на станции Толкай дали билеты на Челябинский поезд, на который никогда не бывает возможности сесть из-за перегрузки и из-за того, что он стоит там всего две минуты. Но нам помогли сесть двое военных. В Москве была утром 6 сентября. С пропиской дело затянулось до 17 сентября – уж такие порядки в Москве, а до 17-го жили без карточек. Олечка ехала к папе, но когда приехала и не нашла его, то была очень разочарована. Теперь уже приходится ее успокаивать обещаниями, что ты скоро приедешь. Уж теперь-то, родной, я обязательно сфотографируюсь и пришлю тебе свою карточку и Олечкину. Ты знаешь, Димушенька, по сравнению с москвичами я выгляжу лучше их: деревенский воздух, да и работа летом в колхозе на воздухе, и то, что не употребляла пудру и помаду, – все это пошло на пользу цвету моего лица. Губы теперь я ни за что не буду красить, как ни странно, накрашенные губы мне противны.

С 1 октября я пойду работать к Савенкову в ВЭИ (Всесоюзный Электротехнический Институт – Н. В.), но на завод. Была я и в Институте, виделась со всеми, все меня встречают очень хорошо. Сам Леша выглядит моложе и очень поправился. Выглядит, как будто и войны нет. ВЭИ сделал запрос в твою часть, чтобы вернуть тебя, это было два месяца тому назад, об этом мне говорил Конов.

В Москве очень хорошо. Димушенька, как радостно бывает, когда по радио передают важные сообщения о взятии нашими войсками городов. А как красиво бывает, когда Москва салютует войскам залпами из орудий: над Москвой в темном небе появляется множество разноцветных ракет. Как это красиво! Все хорошо, родной. Плохо лишь то, что мне приходится жить одной, без тебя. Так хотелось бы увидеться с тобой, любимый. В Черкассах мне меньше приходилось думать о тебе, потому что было столько забот и горя, приходилось больше думать о жизни нашей дочки, нашей маленькой Олечки. Но теперь, когда ее жизнь вне опасности, мое сердце и мои мысли целиком полны тобою, мой ненаглядный. Родной мой, ведь уже третий год мы в разлуке, это большой срок. Но ничто не изменилось в моем сердце, только люблю тебя еще горячей, чем прежде. Скорей бы, скорей бы ты вернулся ко мне (…).

Любимый, только теперь, когда наша переписка наладилась, пиши мне чаще. Ведь ты знаешь, как твои письма согревают сердце мое. А отсутствие писем отдаляет нас. Пиши, родной, чаще. Не забывай меня. А самое главное – люби меня одну (подчеркнуто автором письма – Н.В.). Я же, как и прежде, дышу только тобою. Ты один и навсегда единственный, любимый на всю жизнь.

Будь же здоров и счастлив, береги себя для меня и дочки. Целую тебя горячо и крепко.

Пусть хранит тебя Бог.

Любящая тебя горячо и нежно, всегда твоя Тамара.

P.S.

Димочка, еще раз благодарю тебя за посылку. Шесть банок консервов, шпиг, мука и сельди – это все теперь такая ценность. Этого нам хватит очень надолго. Хлеб твой тоже был так кстати, только с сегодняшнего дня мы получаем по карточкам.

Еще раз целую тебя. Дочка твоя тоже целует тебя. Твоя Тамара».

Выехала 3 сентября, в Москве оказалась 6-го, без карточек – до 17-го, но все это, по сравнению с уже пережитым – сущая ерунда… Кажется, вытащили ее, правдами, неправдами и обходными путями достав вызов, бывшие сотрудники: некие Трофим Семенович и Савенков: «Буду благодарна им до конца жизни»…

До этого самого конца, наступившего более чем через полвека, бабушка вела жизнь, по нашим меркам, аскетическую, хотя муж ее прекрасно зарабатывал, и семья ни в чем не нуждалась. В девяностых она ругала меня, взрослую женщину, уже имевшую собственного ребенка-детсадовца, за обилие колец на пальцах, за слишком нарядные для повседневных платья, за крашеные локоны, подведенные глаза и пристрастие к французским духам… Я не в состоянии тогда была понять и принять простую вещь: бабушке это все казалось просто лишним для человека, мешающим духовной зоркости и правильному внутреннему строю. Нет, она не отрицала женственность как таковую (об этом чуть ниже), но любую чрезмерность тонко чувствовала, воспринимая недопустимым перехлестом…

Через год и она будет радоваться заграничным замшевым туфлям, четко осознавая, что это – необязательная роскошь, самая скромная дань чему-то неумирающему, женскому… Но радости, познаваемые ею осенью 43-го, – куда более насыщены и подлинны (вот уж действительно, под линем выстраданные!).

«Харьков

8 сентября 43 г.

Любимая моя женушка!

Направляю к тебе своего командира Никиту Сергеевича Трошина. Быть может, ты к этому времени приедешь и от него все узнаешь обо мне. Вместе с ним посылаю тебе небольшую посылочку и это письмо. Он имеет, кроме того, задание привезти тебе что-нибудь из сельскохозяйственных продуктов, если достанет по дороге. Думаю, что он это сделает! Помоги ему найти на Софийской наб. книги, которые мне необходимы, а именно полностью справочник «Металлита» и 5 и 6 части СЭТ.

Ряд писем твоих я получил сразу же, как только вернулся связной, посланный в соединение, в котором я находился. Но об этом позже. Ты не знаешь моей радости по поводу твоего возвращения! Вышли непременно ваши с Олей фотокарточки. Целую горячо и крепко. Любящий тебя Дима».

«2 октября 1943 г.,

Москва.

Мой родной Димушенька!

Сегодня, придя с работы, я нашла картошку и записку. Это тов. Трошин принес мне картошки – очень много. Родной, я так благодарна тебе за твою заботу о нас с дочкой! Я уж никак не думала, что буду иметь так много картошки. Теперь мне зима не страшна. Дров мне дадут в ВЭИ (Всесоюзный Электромеханический Институт, где работала конструктором в войну, где до войны и познакомилась с мужем – Н.В.)

Каким же необыкновенным человеком оказался А.А. Конов! Как он заботился обо мне! Я никогда не забуду то, что он сделал для меня. Это твой истинный друг. Благородный друг с прекрасной душой. В нем столько сердечности и доброты. Несравненный друг.

Наступила осень, но погода стоит хорошая, что называется, золотая осень. Моя мама с доченькой много гуляют, пока стоит хорошая погода. Для зимы у нее есть пальто и сапожки валяные. Все так хорошо, все у меня есть… Я даже трудно верю действительности. Муку, которую ты мне прислал, я берегу к празднику. Какая замечательная мука! Такой здесь ни за какие деньги не найти. Консервы тоже берегу. Картошки мне хватит на зиму, да и паек приличный…».

Валенки у дочки, дрова от работы и мешок картошки на зиму – это ли не счастье, о котором мы и понятия не имеем?.. Потому что они его тогда до дна познали.

«27 октября 1943 г.

Москва

Мой родной!

Сегодня утром я, наконец, получила твое письмо. Если б только знал ты, как беспокоилась я, долго не получая от тебя писем! Я не могу понять, неужели нельзя найти несколько минут свободного времени, чтобы написать хотя бы несколько строк! Я тебя прошу, просто ради сохранения моего здоровья пиши мне чаще. Любимый! Ну, как ты только можешь так подолгу не писать? Неужели ты так редко вспоминаешь обо мне?

Ты работаешь много, я знаю! Что только я не передумала, не получая дорогих твоих писем! У меня нервы, как ты уже знаешь, сильно не в порядке. Много ночей без сна. Если бы еще несколько дней не было от тебя письма, то со мною, наверно, повторилось то же, что и в Кинели. Как это ужасно! Ну, хорошо, об этом хватит.

Трошин сказал тебе правду: у тебя очень хорошенькая дочка. Ты знаешь, она так хороша и умна, что нигде не остается незамеченной, все ею восхищаются. Папочку своего она знает по фотокарточке. Она все время спрашивает, когда же, наконец, ее папочка к ней приедет. Но скоро, я надеюсь и жду, солнце победы будет светить, будет греть нашу русскую землю…

Дорогой мой Димочка, я работаю в ВЭИ, не на заводе. Савенков оформил меня конструктором, чтобы я получала рабочую карточку и приличный оклад. Я теперь получаю 700 г хлеба и рабочий паек. Все относятся ко мне приветливо. Любимый мой, только знаешь, мне делается часто очень грустно, но эта грусть приятна мне. На каждой дорожке я вижу тебя. На каждом повороте аллеи ты идешь, мой любимый, ты идешь ко мне. Иду – и не могу не оглянуться, нет ли тебя. Везде ты, везде вижу тебя… Когда же, когда ты вернешься ко мне? Скорей бы кончалась эта проклятая война, которая отняла тебя от меня так надолго. Нет, немцам это так не пройдет! Как я их ненавижу!

(Вот гады, еще одно их преступление: заставили мою бабушку страдать – свидетелем бы ее на Нюренбергский процесс. – Н.В.)

Димушенька, дочка твоя так много говорит о своем папе, я уже сейчас знаю, что тебя она будет любить больше. Она тебя очень ждет. Она стала большая, и как только пойдем гулять с ней, немножко походит и просится на ручки, и, конечно, я не хочу брать ее. А она мне на это: «Скоро приедет папочка и будет меня на ручках носить». Маленькая дочурочка, она уже думает о том, как заберется к своему папочке на колени и обнимет его. Она говорит мне, что у нее самый хороший папа. Я с ней, конечно, всегда соглашаюсь.

Родной мой, меня расстраивает то обстоятельство, что ты подцепил малярию, ведь это очень скверная штука. Я видела, как она треплет. (Эта «штука» после войны плавно перейдет в полноценную астму, которую лечить тогда особенно не умели, и доставит дедушке много, мягко говоря, неприятных минут, когда он будет стоя, опершись на стол, мучительно задыхаться, имея из лекарств только убийственный преднизолон. – Н.В.) Но если на фронте не вылечишься, то я тебя обязательно вылечу, я знаю много домашних средств ее лечения. Знаешь ли, из ВЭИ в твою часть посылали неоднократно запросы, чтобы тебя вернули. Уже очень многие из ВЭИ вернулись, о ком были посланы запросы. Но таких, как ты, не отпускают: ты очень нужен там.

Ну так, любимый, люби и помни, свою женушку, как ты меня называешь. Так хочется скорей услышать твой голос, увидеть мои любимые голубые глаза. (…). Ты мой единственный навсегда.

До свидания, любимый. Жду тебя. Целую горячо и нежно.

Твоя навеки Руша.

Пусть Бог тебя хранит!».

Димитрий просил офицера, вызываемого в Москву, занести жене продуктовые посылки еще не один раз. Положение дел совершенно переменилось, хотя письма в оба конца по-прежнему доходили далеко не все. С обеих сторон в них – живая тревога, признания, но чувства горя и обреченности уже нет, изменилась самая тональность переписки… Теперь, когда непосредственная угроза миновала, отступило отчаянье, ощущение всеобъемлющего личного горя утратило остроту – именно теперь на первый план вышли чувства высокие, те, которые раньше были приглушены обычным человеческим страданием и страхом.

«31 декабря 43 г.

Милая и дорогая, любимая моя Рушенька!

Поздравляю тебя, дорогой мой ангел, с Новым годом. От души, всем сердцем желаю тебе счастья, здоровья и всякого благополучия! Поздравляю и мою дочку Олю, желаю ей расти большой, счастливой и умненькой девочкой и слушаться свою маму. Пусть она будет здорова, пусть детство ее будет радостным! Скажи ей, что папочка ее поздравляет и целует. Мне жаль и я боюсь, что ты будешь этим огорчена, что мое письмо придет слишком поздно. Я пытался послать тебе телеграмму с поздравлением из Харькова, но телеграмму не приняли. Но все равно ты со мной. Будет ли у тебя елка для Олечки? Обязательно должна быть, Рушенька.

Я пока там же, где был, но это уже последние 2-3 дня, уезжаю за Днепр, за которым я уже неоднократно был, а теперь перебираюсь окончательно.

Я сейчас перечитал прекрасные твои письма от 27-го октября и 4 ноября. Как чудесно, любимая, ты умеешь писать! Как приятно мне слышать все, что ты пишешь об Олечке. Ты пишешь, что моя детка высказала тебе предположение, что я люблю ее, потому что не знаю, что она баловница, и просила тебя не писать мне, что она тебя не слушается. Какая мысль у маленького ребенка! Что за чудо моя маленькая дочурка! Рушенька – одного я никак не дождусь – это ее и твоей фотографии. Пойми, дорогая, какое это имеет для меня значение. Ведь, кроме того, что у меня нет фотографий ни твоей с дочкой, ни родных, кроме фото моего отца, я и письма-то от тебя и от всех получаю очень редко, а моя «вторая жизнь» здесь, на фронте, все больше и больше поглощает меня.

Рушенька, я очень рад твоим знакомствам. Это очень хорошие знакомства – именно тем, что произошли в трудную минуту. Недаром говорят, что друзья познаются в беде! Я так рад за тебя, что ты имеешь возможность бывать в Большом театре. Балет «Лебединое озеро» оставил у меня впечатление неизгладимое! Мы смотрели с тобой этот балет. Здесь я познакомился с одним гражданским инженером и его женой. Они чудом уцелели от огня, который уничтожил этот прекрасный город. Уцелел и их патефон, и набор чудесных пластинок. Я бываю у них иногда вечерком и слушаю мои излюбленные пластинки, которые были у нас на Софийской. Все эти два месяца я провел здесь (и сейчас еще доживаю последние дни) в одной очень и очень пожилой семье, очень интеллигентной. Их домик тоже уцелел и красуется один среди развалин. Он стоит над обрывом. Две старые дамы и хозяин дома. Я им помогал тут дровами, водой и продуктами. Кажется, они были мной довольны. Видимо, это последний культурный пункт на моем пути – дальше особых удобств не встретится.

Руша, ты очень редко теперь бываешь на Софийской? Почему же, дорогая? Правда, писем от них я не получал, но догадываюсь по твоим письмам.

Милый друг, дорогая моя женушка! Прижимаю тебя к своему сердцу (…). Целую мою дочурку. Привет и поздравления твоим родителям.

Любящий тебя, всегда твой Дима».