«1 декабря 1942 г.

Кинель-Черкассы

Любимый мой!

Сегодня получила твое письмо, которое наполнено такой тревогой. Димушенька, родной мой, ты до сих пор не получаешь моих писем по неизвестной и не зависящей от меня причине. Я пишу тебе часто и письма твои получаю.

Димушенька! Ты спрашиваешь, не забыла ли я тебя. Ненаглядный, как только ты можешь меня об этом спрашивать? Моему сердцу это тяжело и больно. Разве ты не знаешь, любимый, меня, или ты забыл мою любовь, или, может быть, думаешь, что долгая разлука унесла мою любовь? Родной, милый! Чувствуешь ли ты меня? Видишь ли мои глаза? Видишь – текут слезы от переполняющего меня волнения? Люблю тебя больше жизни – да что жизнь – без тебя нет жизни! Дима! Мой Димочка! Родной! Любимый! Слышишь ли?! Слышишь?! Я зову тебя! Любимый! Любимый!

В сердце твое никогда не должно западать сомнение. Твое сердце всегда должно чувствовать, как горячо любит тебя твоя Тамара. Да, Димуша, я люблю тебя так сильно, что никакие слова не могут выразить мое чувство. Не дождусь, Димушенька, когда, наконец, смогу прижать твою дорогую голову к своей груди (…).

Твои глаза – я могу в них все читать. Они как правильное зеркало души твоей. Никогда не лгут. Нет таких глаз больше ни у кого. Нет, есть. У дочки нашей, Олечки, точно такие же.

Дочка твоя вполне здорова. Прелестна, как ангел. Я не шутя говорю: «Как ангел». Хорошенькая, с голубыми глазками, с длинными пышными белыми волосами, с нежным цветом лица – ну, знаешь, каких рисуют. Крылышек только нет.

Я тоже вполне здорова, грудь прошла.

Димушенька, это письмо несет всю мою любовь, почувствуй это и пойми. Пойми, что ты не должен беспокоиться, когда долго не получаешь моих писем. Вот когда от тебя их долго нет – это другое дело. Ты пиши мне чаще, что бы ни было, помни, что без тебя я очень одинока, что только ты один любимый и любящий. Всегда люби меня, знай, что только твоя любовь несет мне радость и счастье. Димушенька, закрой глаза, и ты почувствуешь меня совсем близко (…).

До свиданья, родной, жду тебя. Будь здоров и счастлив. Люби меня и помни, что я люблю и жду своего ненаглядного. Горячо целую.

Твоя любящая тебя всем сердцем жена Тамара».

«15 декабря 1942 г.

Кинель-Черкассы

Любимый!

Вот уже пятнадцать дней, как я не получаю от тебя известий. До этого я ведь очень аккуратно получала от тебя письма. Милый! Ты ведь знаешь, как волнует меня отсутствие от тебя известий. В моей сумасшедшей голове роятся всевозможные предположения и мысли, а мое неспокойное сердце не дает мне ни минуты отдыха от мыслей о тебе. Я каждый день хожу на почту, иду с надеждой, что получу от тебя весточку. Но каждый раз меня ждет горькое разочарование, и я возвращаюсь домой с пустотой в сердце, ко всему равнодушная. Только придя домой, я начинаю размышлять, а наводит на размышления наша дочурка. Каждый раз она требует показать ей письмо от папы, и я обманываю ее, показываю старое письмо. Настроение очень плохое: не знаю, почему нет писем от тебя. Ты ведь знаешь, мой любимый, что я очень верю своему сердцу, а у меня сердце сейчас что-то очень неспокойно. Милый, может быть, оно волнуется напрасно? Напиши мне скорей, рассей мои сомнения.

Сегодня, придя с почты, я пообедала и пошла одна в лес за хворостом. Мне нужно, необходимо было остаться наедине со своими мыслями о тебе, родной мой. Так ярко вновь я увидала перед собой все, что связано с тобою. Увидела свое так быстро промелькнувшее счастье. Как я не хотела упустить это счастье, как хваталась за него! Но, дорогой мой, у меня его отняли. Я смотрела на тебя, но никогда не могла вдоволь насмотреться на твои глаза, на все дорогие черточки твоего лица. Не знаю, почему. Но я старалась запечатлеть в памяти все до одной мельчайшие черточки, и вот сейчас, если появилось что-то новое в твоих чертах, я сразу определю, что именно, когда увижу… Я предчувствовала разлуку…

Любимый мой, много раз я говорила тебе, что люблю тебя (…). Единственный, ненаглядный супруг мой, когда же, когда, наконец, настанет тот радостный день, когда ты вернешься ко мне? Какой это будет светлый день! Пусть будет любое время года, но для меня в сердце расцветут цветы, пусть даже в пасмурный зимний день – но для меня взойдет солнце, мое солнце, мой Димушка. Все будет по-другому, все невзгоды забудутся, лишь только один твой светлый взгляд осветит жизнь мою. Мы будем жить еще счастливее, чем прежде, я дам счастья тебе еще больше, чем раньше, потому что в разлуке я полюбила тебя несравненно сильнее. Раньше я иногда огорчала тебя, но теперь я никогда, никогда не омрачу твоего существования. Все, все, что самое светлое, чистое, то твое. Димушенька, ты мой муж, как я счастлива, что ты мой муж и отец моей дочурки. А какая у нас дочурка – если бы ты только видел! Но ты скоро увидишь. Она сразу привыкнет к тебе, а любить тебя я ее уже научила. Ты видел ее на картинках ангелов, она такая же, как их рисуют.

Милый! Скоро наступит новый 43-й год. Хочу тебе пожелать, любимый, самого лучшего, успеха в твоих делах, счастья и здоровья, но сильнее всего желаю твоего скорейшего возвращения ко мне. Когда я спрашиваю Олечку, кого она любит, она говорит: «Папу и маму. Папа хороший, у мамы в сумке, оно приедет скоро к нам и возьмет на ручки Олю».

И вот здесь к одной моей знакомой приехал муж, у них есть маленький сын Володя. Мы с Олей пошли к ним. Володя называет своего отца «папа» и просится «к папе на колени». Так Олечка не поняла, что у всех есть свой отдельный папа, и решила, что и она может залезть к нему на колени. Когда ей объяснили, что это папа не ее, а Володин, она очень плакала. Вероятно, ей очень не хватает твоей ласки, хотя я ее очень люблю и ласкаю. Она удивительно ласковый ребенок.

Обо мне, мой родной, не беспокойся, зима не так страшна, ведь это уже вторая, я привыкла. Папа будет хлопотать о нашем въезде в Москву. Весной все равно уедем.

До свидания, мой голубоглазый любимый (…). Помни свою Рушу и люби ее, ведь ты у нее один родной и близкий. Пиши, не забывай.

Димушенька, что же так тревожно на сердце? Не знаешь ли? Скажи мне. Будь счастлив и здоров. Обнимаю и целую. Любящая тебя всем сердцем Р.».

«26 декабря 1942 г.

Кинель-Черкассы

Милый друг, дорогой Димушенька!

Сердце мое полно тревоги. Я не знаю, что с тобой. Вот уже почти месяц я не получаю от тебя писем. Я не знаю, что и думать… Я пишу тебе очень часто, вероятно, мои письма не доходят до тебя! Сердце мое полно тревоги, я не знаю, что с тобой. Ты, пожалуй, прав, написав мне в последнем письме: "Я боюсь, что к лишениям еще прибавятся и сомнения, которые разъедают душу и уничтожают веру. Но ты, дорогая, найдешь в себе силы пережить все это…". Сомнения разъедают душу – это так, но веру мою ничто не уничтожит. Эта-то вера и заставляет меня переживать все. И я, конечно, найду в себе силы выстоять. Я знаю, родной, что впереди меня ждет счастье с тобой, светлое счастье. Я верю в это, и только это дает мне силы.

Мы живем хорошо. Дочка стала еще лучше, выросла и окрепла. Как только я отняла ее от груди, она стала полней и спокойней. Она у нас кокетка – если бы ты только видел, как она кокетничает своими голубыми глазами! Мне так хотелось бы ее снять и послать тебе ее карточку, но нет фотографии. Я посылаю тебе прядку ее волосиков. Чтобы ты хоть знал, какие они у нее.

Я здорова, хотя и очень похудела по сравнению с прошлым годом. Но это от забот. Димушенька, ты знаешь, мне здесь пришлось поневоле отпустить косу, у меня ужасно длинные волосы, гораздо ниже поясницы, ты, кажется, хотел бы, чтобы у меня были длинные волосы?

Мама моя последнее время все болеет. Стала старая, много пришлось ей на старости лет видеть работы (Ей было примерно 53-54 года; прожила еще лет тридцать пять и умерла совершенно здоровая – Н.В.). Но сейчас я сама все делаю. В лес за дровами на санках езжу, ведь нужно, чтобы дочке было тепло. Тех дров, что купил папа, давно уже нет. Но ты знаешь, я очень люблю ездить в лес. Он находится в пяти километрах. Я всю дорогу одна, и никто мне не мешает думать о тебе. Я вспоминаю о былом, мечтаю о будущем, о нашей встрече. Мой единственный друг, скорей бы, скорей бы она пришла!

Родной мой, пиши мне чаще, ведь ты знаешь, какая у тебя беспокойная жена! Сейчас отсутствие твоих писем терзает мое сердце!

До свидания. Мой родной и любимый, жду тебя. Всем сердцем желаю тебе счастья и здоровья. Крепко обнимаю и целую. Любящая тебя твоя жена Тамара».

«…Откуда дровишки? – Из лесу, вестимо…». Ну, конечно. Только надо представить себе, как выглядела зимой 42-го моя двадцатипятилетняя бабушка. Росту в ней было полтора метра – чуть побольше, наверное, чем у «мужичка-с-ноготок» из только что процитированного стихотворения. Только вот кушала она гораздо хуже, чем он: русские крестьяне, с которыми имел возможность разговаривать Николай Алексеевич Некрасов (и которых, будучи хотя и чувствительным, но вполне типичным помещиком-крепостником, в шаловливой молодости отдавал в счет карточных долгов), питались сытно: свининой и дичью в мясоед, квашеными груздями и рыбой всех мастей в пост – а молока так вообще было залейся и картошки в погребе – завались. Тамара ела только эту самую картошку – сухую – и хлеб, когда перепадал. А крепким телосложением она и до войны не отличалась… У мальчика Власа дрова рубил отец: «В лесу раздавался топор дровосека». И эти дрова возила лошадь – ее требовалось только «под уздцы» вести. Бабушка хоть и употребила в письме глагол «ездила» – только само собой подразумевалось, что она не ехала на лошади, а, по сути, являлась ею: на себе волокла деревенские сани, туда – пустые (и мечтала о муже), – а обратно…

К тому моменту Тамара была уже неизлечимо больна, чудом выбравшись с того света. А случилось вот что. Какая-то местная сволочь (не зря же бабушка писала, что тамошние люди ей казались «зверями») продала Тамаре хлеб, испеченный из так называемой «протравленной» пшеницы (или ржи). Тогда было принято посадочные зерна обрабатывать синильной кислотой, чтобы до сева не погибли, – для хлебопечения они, понятно, были смертельно опасны. Вот эти-то зерна кто-то смолол, потом испек хлеб и продал его молодой «дуре-эвакуированной». Убийца знал, что делает, – не мог не знать! – но жажда наживы оказалась сильнее. А бабушка хлеб несла не себе, а в другую семью, отдавать «хлебный» долг – и не удержалась, вечно голодная, украдкой отломила корочку (скорей всего – горько совестясь!), проглотила… У тех, кому она принесла отравленный каравай, ночью умерла на печке столетняя бабка, отведавшая угощения, – а молодые, что-то заподозрив, так его и не поели. Зато Тамара стала умирать в мучениях – рассказывала полвека спустя, что у нее уж ногти посинели, а пена шла отовсюду – даже из ушей… «Отходила» ее знахарка, у которой их семья квартировала, – не думаю, что только травами. Скорей всего, привычно прибегла к помощи своих подручных темных дел мастеров – тех самых, что помогали ей творить что-то совсем уж невероятное: на исходе ночи, в большой тайне, выбрав особую фазу луны, знахарка вела какую-нибудь исстрадавшуюся эвакуированную в поле «на росу», там чертила круг, загоняла внутрь женщину, а сама бормотала особые заклинания, после чего прямо на влажной траве показывала, как на экране, мужчину, которого ждали с войны, – где он в этот момент находился и что делал… Брала плату, конечно, – и немалую, обязательно салом или солью, причем, вперед, потому что после увиденного некоторые уж точно платить бы отказались… Ходили многие, решившиеся на прямой контакт с «нечистой силой», и, как будто, все видели своих. Какая-то женщина рассказывала о блиндаже, в котором спал ее измученный, оборванный и грязный сын, другая – о том, как ясно различила силуэт своего мужа среди горящих развалин незнакомого города: пригнувшись, тот бежал с винтовкой в руках… Изображение было всегда без звука – но четкое и движущееся, цветное… Знакомая бабушки, с которой они ехали в свое время в одном эшелоне, тронулась умом, вернувшись с этого «росного поля»: она увидела длинный мелкий ров, доверху полный разодранных на куски солдатских тел, – и сверху, постепенно засыпая их, падала черная земля… Уж на что была моя бабушка Тамара суеверна – а на такое не пошла, хотя «по блату» могла бы, наверное рассчитывать на скидку: некая властная сила не позволила ей воспользоваться такой редкой возможностью, нарушить молитвенную связь с любимым мужем, невзначай прогневить Господа и навлечь отмщение… Рассказав мне, тогда молоденькой девушке, об этом, она добавила после некоторой паузы: «Все до единой они получили потом похоронки»…

Бабушка получала только письма. Иногда. Но чаще писала сама – и проклинала собственные письма, получая их обратно.

«28 декабря 1942 г. Грозный

Моя дорогая Рушенька!

Я получил, наконец, одно за другим 4 твои письма, родная. Каждое из них шло около месяца. Теперь-то я уж знаю, где ты и что с тобою, а то я совершенно ничего о тебе не знал. Я послал тебе телеграфом до востребования деньги, 500 руб., и пошлю еще 300 после 15 числа. Милуша, я очень рад, что ты здорова, и очень радуюсь тому, что ты пишешь о нашей прекрасной дочке. Ты не унывай, моя радость, я знаю, что тебе очень трудно, что ты живешь в таких ужасных условиях. Бедная малютка наша растет в грязной избе, хоть малышка ничего не понимает, сердце сжимается за вас обеих.

Но ты будешь счастлива! Я желаю тебе счастья и поздравляю с Новым годом. Кроме твоих писем, милый друг, я получил еще от Муры, от мамы, от Варвары Павловны, от верного Алексея и, представь себе, от Миши Петрова – прекрасное и умное письмо. Он был ранен осколком, но теперь уже выздоровел и снова на фронте, только не знаю, где. Я ему ответил. Леша сообщил мне о смерти своей дочери Ниночки. Мура, как видно, довольна своей работой и квартирой. Мама пишет, что также не получает моих писем, думает, что я не пишу ей, хотя я ей писал все время, то в Кинель, то в Куйбышев. Миша мне сообщил, что подруга твоя, Леночка, тоже имеет теперь ребенка. Из писем В.П. видно, что старухи скрипят по-прежнему, хотя и плохи они, должно быть, стали. («Старухам» всем лет по 55, может, чуть больше; столько же сейчас и мне тревожной весной 2023-го, когда пишу эти строки – Н.В.).

У вас, наверное, трещат морозы, все засыпано снегом, все глухо и дико. Мы же здесь почти не видим снега, все время стояла сырая погода, была грязь, лишь последние дни удерживается небольшой мороз. Погода стоит свежая, бодрящая, не очень холодная. Я, дорогая, совершенно здоров. Все так же провожу на работе все дни. Необходимость в английской литературе заставила меня вновь раздобыть английские словари и грамматику. Народ здесь весьма приличный, но трений по служебной части не всегда удается избежать. Живу у своей старушки Нины Артемовны. Я ею доволен, да и она мной. Света электрического сейчас нет, дома пользуюсь керосиновой лампой, но керосин для меня сейчас не проблема, я его доставляю и доброй старушке, чем она особенно довольна.

Ты мне писала, женушка, что простудилась, заболела грудницей. Нельзя же быть такой неосторожной. Ты заботься о себе, дорогая, береги себя, моя радость, обо мне не тревожься, пока все идет хорошо.

Целую тебя, дорогая моя, нежная супруга, много-много раз. Чувствую твою горячую любовь и плачу такой же любовью, моя ненаглядная Рушенька. Целуй за меня мою дочку.

Любящий тебя муж твой Димитрий».