Димитрий отозван из Москвы. Он теперь ждет назначения в Казани.
«Казань, 6 мая 1942 г., среда
Родная!
Мое предыдущее письмо еще было из Москвы, теперь я в Казани. События развернулись очень быстро. Я теперь нахожусь ближе к тебе на восемь сотен километров, но мне кажется, точно я стал еще дальше: так давно не получал писем от тебя и так нескоро, наверное, я их получу сюда.
Здорова ли ты, дорогая, здорова ли наша дочка? По всей видимости, все опять подорожало у вас, и, боюсь, ты испытываешь затруднения с продовольствием, да и с деньгами. Аттестаты мои вы должны были уже получить – я их отправил 8 апреля, но это так мало… Не понимаю все же, почему я не получал все это время от вас писем? Это заставляет меня беспокоиться за вас. И Москвы я выехал сюда 28-го. Здесь имеется электротехническое отделение, что соответствует моей специальности. Выйдет, однако, не так, как я предполагал: на комиссии, которую я здесь проходил, мне сказали, что сделают из меня танкиста, но все уточнится, быть может, завтра. Здесь курсы усовершенствования технического состава. Срок обучения не менее 2-3 месяцев. Я получу здесь подготовку на должность помощника командира танкового подразделения (батальона или бригады) по технической части.
Доехал я сюда неплохо, хотя ехал в товарно-пассажирском поезде в течение 4-х суток. Я и мои спутники заняли классный вагон, которых было всего два в составе, и имели возможность спать, так как в нашем распоряжении оказались вторые и третьи полки. Продовольствием мы были обеспечены и, кроме того, получали горячую пищу на пунктах питания.
Казань встретила нас дождем и, может быть, поэтому произвела на меня впечатление грязного города. Из-за непогоды не пришлось познакомиться с ним получше, хотя время для этого у нас нашлось бы. Курсируют трамвайчики, но их тут не очень много. Город большой, больше Рязани. Я был на двух центральных улицах – Баумана и Чернышевской. Они выглядят довольно приличными. Другие чрезвычайно запущены, залиты водой, благоустройства не заметно. Знаменитого Казанского Университета еще не видели, и едва ли в дальнейшем мне представится для этого время: занятия предстоят довольно напряженные.
От самой Казани я сейчас нахожусь в 45 минутах хода. Кормежка в количественном отношении лучше, чем в Москве. Обо всем буду писать тебе подробнее.
Милый, любимый, единственный друг мой! Будь здорова и не тревожься обо мне. Целую тебя горячо и нежно. Мне так недоставало тебя в Москве! Пиши мне и не забывай о любящем тебя так сильно и неизменно твоем муже.
Всегда твой, Тамарочка, Димитрий».
«10 мая 1942 г.
Кинель-Черкассы
Мой милый, любимый Димуша!
Сегодня получила наконец-то от тебя письмо, посланное тобой 20 апреля. Ты, Димушенька мой, еще не получал моих писем, хотя я тебе их послала очень много, а также несколько телеграмм. Получил ли ты мои письма, посланные по адресу «До востребования, Главпочтамт»? Я не знаю, что это за несчастье, что ты не получаешь моих писем, меня это огорчает просто до слез. Я в Москву послала тебе несколько писем, В.П., наверное, тебе их переслала. Но они тебя не обрадуют, они слишком панические. Ты не обращай на них внимания. Правда, Димушенька мой, нам жить очень трудно: весна не принесла снижения цен на продукты, все очень дорого. Я продала свое белое пальто и белые туфли и, наверное, придется еще что-нибудь продать. А поэтому, Димушенька, мы все думаем, что нам необходимо уехать в Москву. Там дают кое-какой паек, детям молоко, а также и я смогу работать. Ну, проживем мы здесь еще некоторое время, но, в конце концов, нам не на что будет и выехать, а о зиме говорить уже не приходится. Твоей маме и Муре Роман пришлет вызов в «Костин», о чем он написал им. А мы с мамой думаем ехать так, без документов, потому что о нас позаботиться некому, и рассчитывать нам не на что. Но все-таки, мой родной, я прошу твоего совета, как поступить. Потому что этот переезд будет связан с большим риском, ведь я еду с ребенком, я пережила все трудности пути, а тогда проезд был еще свободный!
Любимый! Ты поздравляешь меня с днем рождения нашей дочурки. Благодарю тебя, родной, за поздравление и за то, что ты мне дал такую дочку. Димушенька! Если бы ты только знал, какой это ангел! Она теперь уже хорошо ходит и говорит. А как она тебя зовет нежным голоском: «Папа!». Она такая ласковая, всегда меня обнимает и целует. Настолько она похожа на тебя, что каждая мельчайшая черточка напоминает тебя. Димочка, обещания своего прислать тебе Олечкину фотографию я, к сожалению, выполнить не могу, так как фотографа взяли в армию, а частники фотографируют за муку и за масло. Димушенька, получил ли ты от В.П. что-нибудь? (Вероятно, Варваре Павловне, тете Димитрия, было получено «мониторить», что происходит с изобретением, отправленным по назначению. – Н.В.) Ведь твое предложение ГУС приняло. Я все надеюсь, что это сыграет какую-нибудь роль в твоей судьбе, во всяком случае, переменит ее в лучшую сторону.
Пишешь, что ты очень похудел, но я так и знала, как же не похудеть. Ты, родной мой, очень беспокоишься за меня, но, любимый, я вполне здорова, чувствую себя физически гораздо лучше, чем зимой и ранней весной, хотя стала тоже очень худая. Очень много нервничаю. Беспокоюсь за тебя, мой ангел, ведь ты знаешь, как я тебя люблю. Ведь ты – вся жизнь моя, и ты в опасности. Я все время думаю о тебе, непрестанно думаю. (…) Когда же дождусь?
До свидания, крепко целую тебя, горячо обнимаю (…).
Всегда твоя жена Тамара».
«Казань, 20 мая 42 г., среда
Моя дорогая Тамарочка!
Поздравляю тебя, родная, с днем 26 мая, с наступлением дня рождения нашей дочки. Будь здорова, моя милуша, береги дочурку – пусть она растет нам на радость. Письмо мое, конечно, запоздает, но, быть может, придет вовремя телеграмма, которую я послал тебе позавчера.
Милый друг, я очень хотел бы получить письмо от тебя, чтобы вновь почувствовать любовь твою и твою близость. Без тебя и твоих писем скучаю, живу как-то автоматически, равнодушный ко всему окружающему.
Прошло уже три недели с момента приезда сюда. Много занимаюсь: 8 часов до обеда и после обеда еще часа 3. Но это совсем не обременительно. Преподавательский состав очень приличный, все оборудовано прекрасно. Вообще, довольно интересно, да и время идет быстрее в занятиях. Казарменное же состояние изрядно надоело: всюду и все время строем и строем, несмотря на ранги и отличия. Но это, конечно, мелочи жизни. Что же касается будущего профиля, то здесь все еще не устоялось окончательно. Против прежних наметок (танки) вероятен крен в сторону колесного транспорта (автомобили). Таким образом, решительно ничего нельзя сказать и о сроках. Вновь надо ожидать, когда все утрясется.
Я вполне здоров, хотя и очень худ, но весной это для меня обычно, исключая лишь время, когда я с тобой. Беспокоюсь лишь за тебя. Размышляю о твоем житье-бытье в Кинели. Что принесла вам весна? В Казани на рынке молоко, яйца и хлеб очень дороги. Молоко, например, стоит 50 рублей литр. Надеюсь, что в Кинели все дешевле, иначе не представляю себе, как ты существуешь… Думаю, что в Кинели очень привольно, особенно для маленькой Оли. Она, наверное, уже освоила технику хождения. Непременно вышли ее папе ее фотографию, столь давно ему обещанную. Последнее твое письмо было от 17 марта, но, может быть, в Москву без меня пришли еще письма. Их мне вышлет Варвара Павловна, но это когда еще будет!
Целую тебя еще раз нежно, крепко и горячо. Помни обо мне, дорогая, и о том, что я люблю тебя больше всего на свете.
Всегда твой Дима».
Как истинный мужчина, цельный и строгий к себе человек, Димитрий рад был надежному и полезному делу в руках, истово принялся за него… Весна, май… Все-таки, думалось ему, им там полегче стало – да и доченьке исполнился годик – «большая»…
«Думаю, что в Кинели очень привольно, особенно для маленькой Оли. Она, наверное, уже освоила технику хождения. Непременно вышли ее папе ее фотографию, столь давно ему обещанную». Он представляет себе цветущий луг, по которому, смеясь, ковыляет в нарядном платьице смешная годовалая девочка за ручку с улыбающейся миниатюрной мамой в легком узорчатом платье, а где-то на заднем плане – мирные пятнистые коровушки, с выменем, полным сладкого молока, на котором возрастает доченька…
«22 мая 1942 г
Кинель-Черкассы
Родной, любимый мой!
Сегодня получила два твоих письма из Казани от 6-го и 10-го июня. Родной, я не знала, зачем тебя откомандировали в Казань, и надеялась, что лучшее ждет тебя там. Но, любимый, как горько мне было узнать о твоем новом назначении. Зачем ты уехал из Москвы, если у тебя была возможность остаться там, и, кроме того, через несколько дней тебе прислали извещение, что твое изобретение принято. Дорогой! Я немножко успокоилась в отношении твоей судьбы, зная, что твое предложение примут, что оно очень ценно. Я была в этом очень уверена. Ни единой минуты не сомневалась…
Димуша, я теперь просто с ума сойду, зная, что тебе выпал такой удел. Приложи все усилия, чтобы выбраться. Тебе наверняка не хватает денег, ведь у тебя их очень мало, да еще разные вычеты. Если так, то ты телеграфируй на мое имя. Можно все продать, вещи можно нажить. Слышишь?! Димуша мой…
ГУЗ утвердил твое изобретение. Телеграфируй Варваре Павловне, чтобы она выслала тебе извещение ценным письмом.
Мы живем ничего, собираемся в Москву, так как здесь оставаться дальше нельзя. Жизнь страшно дорогая. Но все это пустяки. Ты не получал долго моих писем. Они все накопились в Москве. Варвара Павловна тебе их перешлет.
Мы все здоровы. Получили твою поздравительную телеграмму, и тебе отправили телеграмму до востребования на главный почтамт. Справься, там есть несколько писем и две телеграммы.
Любимый, побеспокойся о своей судьбе, не заботясь о нас. Ты приложил все усилия, чтобы я могла быть спокойной за тебя… Лучше бы ты остался в тракторном батальоне! Ведь можно же было тебе не ехать, зачем ты поехал?!
Олечка здорова, замечательная дочурка. Любимый, я ужасно волнуюсь. Пиши мне чаще, как бы ни был занят, по две строчки, но пиши…
Нет, я просто теперь не знаю, я так потрясена. До свиданья, мой ненаглядный. Димушенька мой, я так беспокоюсь за тебя.
Целую тебя нежно и горячо, любящая тебя всегда твоя жена Тамара».
«Кинель-Черкассы
23 мая 1942 г.
Мой милый Димочка!
Вчера получила два твоих письма из Казани. И в ответ тебе послала паническое письмо. Дорогой, я была ошарашена тем, что у тебя будет другая военная специальность, которую я считаю ужасной. Но я себя успокаиваю мыслью, что твое изобретение должно сыграть роль в твоей судьбе. Только нужно самому этого добиваться. А не полагаться на волю волн, которые несут тебя не туда, куда нужно. Я уже писала тебе и послала телеграмму о том, что ГУС принял твое предложение. Это, по-моему, должно иметь для тебя значение.
В отношении нас, так мы живем пока ничего. Теперь никто не живет хорошо. Я в Москву тебе писала, эти письма пришли без тебя, о том, что мы собираемся каким-нибудь образом уехать. Дело в том, что мы пайка больше не получаем, кроме муки. Так что можно покупать только на рынке, но цены там совершенно недоступные. Никаких денег не хватает, чтобы здесь жить. Молоко стоит 40 р. литр. А в Москве детям дают по пол-литра молока, об этом мне пишут Зина Борисова и Мария Носиковская. А здесь мы живы, пока у нас есть, что продать. Но ведь есть же всему предел. Так что нужно обязательно уехать. Мура и Ольга Павловна хлопочут об отъезде, и, вероятно, с успехом: им пришлют вызов в Москву, а мы с мамой думаем ехать просто так. Но я очень боюсь дороги. Ехать с маленькой дочкой очень рискованно. Ты, наверно, представляешь, как трудно теперь ехать. У меня до сих пор сердце обливается кровью при воспоминании о нашем пути в Черкассы. Я боюсь, мой родной, что я подвергаю большом риску нашу дочку, поехав с ней без документов, и поэтому хочу, чтобы ты мне посоветовал, как быть. Если бы ты был в Москве, может быть, ты тоже сумел бы мне прислать вызов, но теперь это невозможно. Уже очень многие уехали отсюда в Москву. В Москве я поступила бы работать. Так надоело ничего не делать, да и деньги были бы нелишние. Хотя ты и выписан в Москве, меня все равно прописали бы, я этого добилась бы. Через три дня нашей дочке будет годик. Если бы ты мог ее видеть! Она стала очень большая. Имеет полон рот зубов, ходит, хотя и плохо, и говорит очень многое. Когда ты прислал поздравительную телеграмму, я ей сказала, что это папа прислал, так она стала плакать и просить мою сумку; я ей дала. Так она среди открыток и писем нашла твою фотографию, где снят ты на открытке, и говорит: «Папа». Я ей показывала раньше твою фотографию и говорила, что это ее папа, и она так запомнила. И все эти дни она не желает ничего говорить, кроме «папа». И все время говорит: «Папа, пади к нам», – и манит ручкой. Меня трогает это до слез, я сама не рада, что научила ее этому». (Далее письмо утрачено – Н.В.).
«1 июня 42 г.
Понедельник
Казань
Моя дорогая женушка!
26 мая я получил 6 твоих писем и, кроме них, еще письма от мамы, Муры и твоего отца. Этот день как раз день рождения нашей дочки. Любимая, я удручен тем, что узнал из твоих писем. Мне думалось, что все у вас более или менее благополучно. Я удручен тем, что ничего не могу сделать для тебя в настоящее время. Как видишь, твои письма застали меня уже в Казани. Сюда их переслала Варвара Павловна. Я не могу понять, как она могла рассуждать о том, что я, якобы, могу, но не хочу поехать в Кинель. Разве это зависит от моего желания? Разве ты не знаешь, моя родная и единственная, что лишь для тебя живу я на свете, что к тебе стремятся все мои помыслы и сердце? Пока живу я на свете, ты моя, моя Рушенька, любимая и ненаглядная моя супруга. Не забывай этого, дорогая. Будь твердой в тех испытаниях, которые выпали на твою долю. Я теперь хорошо понимаю, как тебе трудно, но верю в то, что смогу помочь тебе в скором времени. Советовать что-нибудь тоже трудно. Возможно, на лето лучше бы перебраться куда-нибудь подальше от этого крупного узла, чтобы получше было с продовольствием. Едва ли удастся перебраться в Москву теперь, да и стоит ли туда стремиться?
Я ожидаю скоро получить твои более поздние письма сюда. Втайне надеюсь, что что-нибудь изменилось к лучшему вашей судьбе. Надеюсь и верю. Одно письмо твое звучало так горько… Милуша моя, я все понимаю, все твои волнения и переживания.
Я так рад слышать, что ты здорова, здорова и наша дочурка. Неужели она может свободно ходить? Воображаю и представляю себе, какая она болтушка!
В пятницу на прошлой неделе пришла срочная телеграмма, что мое изобретение принято, и ответ есть на главпочтамте. Но выбраться в Казань мне еще не удалось, надеюсь, что попаду туда послезавтра, там, верно, будет и письмецо от тебя, родная.
Дорогая, все определилось в моей судьбе. Я занимался здесь с момента приезда, но лишь с 25 мая «лег на основной курс». Он продлится до 7-8 июля. Моя специальность – ремонт танков. Возможно, к моему званию «3 ранга» прибавится «капитан». Свободного времени у меня меньше, чем у других, потому что я командир классного отделения, а с сегодняшнего дня, кажется, буду командиром роты. Ты понимаешь, что дело приходится иметь с командирами[6], но это не легче, а в некоторых отношениях труднее, чем с бойцами.
Я здоров, моя голубка и, сказал бы, окреп после зимнего бездействия. Целую тебя горячо, моя женушка.
Любящий тебя всегда твой муж Димитрий».
«11 июня 1942 г.
Кинель-Черкассы
Любимый мой! Вчера я получила твое письмо № 21 и вчера же послала тебе ответ. Сегодня пишу тебе еще. Вчера я с Мурой ходила в лес за хворостом, и смогла остаться в лесу наедине со своими мыслями. Я думала все время о тебе, ничто меня не отвлекало, а Мура была занята тоже своими мыслями. Ночь сегодня я тоже провела без сна, мысли о тебе не давали мне уснуть. Родной мой, ангел мой, ты пишешь, что, живя без меня и не получая от меня писем, ты находишься в безразличном состоянии и живешь автоматически. Я перебрала все твои письма ко мне, все это было ночью, и нашла в нескольких из них одно и то же: это безразличие ко всему окружающему. Любимый, это меня тревожит и пугает: самая худшая вещь в настроении – это безразличие. Ты, следовательно, не думаешь о себе и своей судьбе, ты относишься безразлично к жизни своей, а ведь, родной, ты должен помнить, что твоя жизнь – это моя жизнь. Разве ты забываешь, как я люблю тебя, ведь ты один во всем мире существуешь для меня. Разве ты не веришь, любимый, в наше будущее счастье, разве его не будет? Оно будет. Ведь сколько раз я просила тебя: верь в благополучие свое и мое, и это будет так…
Но ты безразличен ко всему, и это портит все. Радость моя, голубок мой нежный, любимый! Ты знаешь, как горячо я тебя люблю – да что там горячо – до безумия люблю, еще один шаг до него.
Всеми силами души своей я стараюсь думать только о хорошем. Я думаю о нашем прошлом счастье и о нашем будущем счастье, которое будет таким огромным. Ты устал, мой любимый, от всего, отсюда и безразличие. Отбрось, родной, пока все заботы от себя. Обо мне не беспокойся: я не умру. А это главное.
Димушенька! Мы скоро снова будем вместе. Как я буду тебя беречь! Нежно, как за ребенком буду за тобой ухаживать, я теперь умею, у меня есть твоя дочка. Люблю я тебя несравненно больше, чем прежде; тогда я думала, что любить сильнее нельзя, но нет – я чувствую, что люблю тебя с такой силой, до боли в сердце. Но боль приятная, прекрасная. Как радостно мы будем жить, ведь у нас есть маленький ангелок – наша дочка. Сколько радости и счастья она нам даст. Сейчас и тебе, и мне придется переживать, но это ничего: ну, здоровье стало хуже, ну, оба похудели, но это, как ты говоришь, мелочи жизни. А главное, сама жизнь (подчеркнуто автором письма – Н.В.). Поэтому, любимый, прошу тебя, береги себя, помни, что есть у тебя твоя Тамара, у которой нет ничего дороже тебя в мире. Ты – мое солнце.
До свидания, мой ненаглядный муж (…). Помни, что я тебе сказала. Горячо целую тебя (…).
Твоя навеки Тамара».
«Казань, 20 июня 42 г.
Моя дорогая Рушенька!
Сегодня собираюсь в путь-дорогу по Волге в Горький. Вчера окончил я курсы, а ныне уже собрал свои пожитки. Вместе с вещами других их отправили на речной вокзал. Что ожидает меня в Горьком? Быть может, определюсь в часть, быть может, буду находиться в резерве еще некоторое время. Пишу тебе сейчас на главпочтамте в Казани. Еще раз спросил, нет ли на мое имя чего, но ничего не оказалось.
Купил себе здесь буханку хлеба на дорогу и масла в дополнение к 2-х дневному пайку, также состоящему из хлеба и селедки.
О дальнейшем, моя женушка, я извещу тебя немедленно по прибытии. Сейчас же дам тебе телеграмму. Еще раз прошу тебя беречь себя и не расстраиваться мрачными мыслями относительно моей судьбы: для этого нет совершенно никаких оснований, во всяком случае, в данное время. Будь же здорова, любимая, ненаглядная моя Рушенька. Целую тебя горячо (…).
Твой навсегда любящий тебя Дима».
«Горький, 28 июня 42 г.
Моя дорогая Рушенька! Извещаю тебя, что я жив и здоров и вновь нахожусь, увы, в резерве. Довольно свободен, и не предвидится вновь никаких занятий. Живу вместе с двумя другими командирами на частной квартире в Горьковском пригороде. Здесь я встретил многих товарищей, с которыми был в Москве и Казани. Тревожусь за твою судьбу. Очень хочу иметь фотографию дочки. Пиши мне о своих делах, дорогая. Целую тебя крепко.
Неизменно и горячо любящий тебя твой Д.».
«Горький, 13 июля 1942 г.
Получил сегодня твои письма от 3-го и 4-го июля. Из Москвы не получил ничего, хотя писал и тетке, и в ГКС, и в бюро изобретений НКО. Милуша, из твоих писем я не совсем понял, как ты живешь, на какие средства, если ухитряешься обходиться даже без мены личных вещей? Из Кинели лучше, конечно, выбраться, но в Куйбышеве жить будет не легче. Возможно, все будет так же дорого, как у нас в Горьком. На рынке молоко стоит 45-50 р., масло – 600 р. кг, буханка хлеба не менее 160 руб., белого хлеба нет совсем, один стакан дрянной махорки от 40 до 50 руб., 100 грамм легкого табака 220 руб. Колхозники, вообще крестьяне, нашими деньгами могут оклеивать стены своих изб – до того возмутительно они наживаются. Население поселка, где я живу, охотно занимается спекуляцией и живет припеваючи, не работая. Предметом спекуляции является вода, за которой бьются в очередях, и другие промтовары. Не прочь спекульнуть и мои сожители-командиры, уверяя, что только таким образом можно кушать масло, молоко и покупать дополнительный хлеб; и они, конечно, правы, так как на эти продукты не хватит никаких окладов. Кроме того, желудки наши стимулируют подобного рода деятельность. Мне же изрядно надоело такое существование – с постоянной мыслью о куске хлеба.
Положение мое неизменно, и пока что ничего не предвидится. Так вот, родная, теперь уже тебе нужно устраиваться так, чтобы зима не застала врасплох в отношении как продовольствия, так и топлива. Я совершенно не мыслю, как могла бы ты существовать в условиях т.н. колхоза, т.е. в еще большей глуши и бескультурье, но не лучше ли, все же, быть в колхозе, чем в холоде и голоде в городе? Не могу ничего решить, поэтому в тревоге за тебя. Семья моего товарища эвакуирована в колхоз, который находится от вас в 20 км. Узнаю, нельзя ли тебе туда, но все это слишком проблематично.
Ты, роднуша, пиши мне сюда почаще, пока я здесь. Жаль, что не можешь ты сфотографировать Олю – уж очень хочется мне иметь ее фото, да и твое тоже.
Будь здорова, моя ненаглядная голубка, дорогая моя женушка. Целую тебя и крепко обнимаю. Любящий тебя твой Дима».
«14 июля 1942 г.
Кинель-Черкассы
Воскресенье
Димуша мой дорогой! Вчера получила твое письмо, в котором ты сообщаешь, что получил мои письма, пересланные тебе Варварой Павловной. Хороший мой, я очень жалею, что они дошли до тебя, эти неприятные письма. Они причинили тебе неприятность и огорчили тебя. Любимый! Я хочу тебе сказать, что я их писала в очень плохом настроении, под впечатлением наших общих размышлений о здешней жизни. Даже твоя мама, которая очень трезво и бодро смотрит на жизнь, и та немного впала в панику. Я знаю, мой хороший, что я не должна была так писать тебе. Но я думала, что ты пробудешь некоторое время в Москве и сможешь что-нибудь сделать для нас, чтобы мы могли выехать в Москву. Я поступила очень нехорошо, как будто бы написала тебе что-то грубое и резкое. Или, может быть, мне так кажется? Но теперь вопрос о выезде решается. Муж Муры выслал Муре и Ольге Павловне проездные документы. Меня уговаривают ехать без документов, но я боюсь. Боюсь, конечно, не за себя, а за дочурку. Переезд очень труден. Здесь, хотя сегодня все и подешевело немного, оставаться нельзя, потому что тогда и зимой не выберешься. А на зиму остаться – просто подумать страшно. Да нечего об этом и говорить.
Димочка, как обстоят твои дела? Не сделали ли тебя летчиком? Ты, кажется, прошел все военные специальности. Ты пишешь, любимый, что будешь работать по ремонту танков. Но где это – на фронте или еще где? Как ты предполагаешь? Меня это ужасно тревожит. Мне не нравится твоя специальность, хотя тебе она, кажется, по душе.
Дорогая наша дочка по-прежнему здорова, кушает все. Целый день бегает ножками, хотя ходит еще неважно, но старается все бегать бегом, поэтому иногда падает носом, когда недосмотришь. Она ужасно живая. Я тоже вполне здорова.
Димочка, ты думаешь, что мы живем в Кинели? Нет, Кинель – это крупная узловая станция в 40 километрах от нас, а наша станция называется «Толкай».
Мой милый друг, мой дорогой Димочка! Скоро ли мы будем вместе? Я так ужасно соскучилась без тебя! Так хочу тебя видеть! Какой ты хороший, ни у кого нет такого, только у меня. (…)
До свиданья мой хороший, будь счастлив и здоров.
Любящая тебя, всегда твоя Руша».
«17 июля 1942 г.
Понедельник
Кинель-Черкассы
Мой милый, мой дорогой Димушенька!
Сегодня получила твое письмо от 20 июля. Я очень рада, что тебе переслали мои письма, которые я отправляла в Казань, иначе очень много моих писем зря пропало бы. Любимый, ты очень беспокоишься обо мне. Но, милый, я тебе уже писала, чтобы ты не беспокоился. Конечно, нам придется здесь зимовать, но это мне не кажется теперь страшным, человек должен ко всему приспосабливаться. Прежде всего, думаю работать в колхозе, в огородничестве. Вот как только переедем к Вере, я начну работать. В колхозе я буду получать паек, сахар, крупу и масло. Картофеля у нас будет вдоволь, потому что Вера засадила два огромных огорода, я ей помогаю полоть и буду копать картошку, хлеба тоже будет в достаточном количестве. Дрова будут: я надеюсь достать водки, а за водку привезут и наколют дров, за квартиру не нужно будет у Веры платить. Правда, изба очень холодная и плохая, но все-таки жить будет лучше. Дочка уже большая, ее в сильные холода можно будет держать в пальто. Ехать, куда-нибудь, например, в Красноуфимск, – я не поеду, думаю, что лучше всегда оставаться на месте. Может быть, мне придется продать или променять что-то из твоих вещей, ели это будет крайне необходимо. Так что, любимый, тебе не нужно беспокоиться за меня. Вот за тебя я ужасно беспокоюсь, меня беспокоит то, что ты пишешь, что у тебя будут деньги, и ты сможешь их мне высылать. Ты что-то знаешь и не говоришь мне… Не нужны мне никакие деньги – лишь бы ты был в безопасности, в резерве! Слышишь?! Не нужно мне денег! Мы живем прилично, и мне ничего не нужно. Роднушенька, запомни навсегда, что ты один мне дороже всего на свете. Береги себя для меня! Ты мой любимый, ты мой муж дорогой, а я не знаю, когда, наконец, тебя увижу. Войне не видно конца, но ты думай о себе, береги себя для меня. Напиши папе в Москву, пусть он справится о твоем предложении в ГУС.
Дочка наша здорова.
До свиданья мой Димушенька (…)
Твоя любящая тебя всем сердцем Тамара.
P.S. Тебя удивляет, что я до сих пор кормлю дочку грудью. Я ее не кормлю, а подкармливаю, и это будет продолжаться до окончания жары. Это, сказал доктор, предохраняет ее от желудочно-кишечных заболеваний. Р.»
«Кинель-Черкассы
24 июля
Мой дорогой Димушенька!
Получила сегодня твое письмо от 13июля.
Родной! Ты пишешь, что не понимаешь, на какие средства я живу. Ты так беспокоишься обо мне. Но, милый мой, я тебе во всех письмах пишу, чтобы ты не беспокоился о нас. Мы живем вполне прилично. Я тебе писала, что продаю муку – Олечкин паек, это 500-600 р., да еще плюс 250 р., которые я получаю по аттестату, да еще продаю разную мелочь, как то простыни, полотенца, наволочки. Или, верней сказать, меняю их на яйца, творог. Мы питаемся прилично, а Олечка получает молоко каждый день. Поспели все новые овощи, молоко стоит теперь 15 р. литр. Так что, любимый, у тебя нет оснований беспокоиться о нас. Во вторник, 28 июля, мы переедем на 2-ю Советскую, д. 75 к Вере. Хоть там и плохая, худая изба, но, все же, там жить будет дешевле. Во-первых, не платить за квартиру, во-вторых, бесплатные овощи и картофель. В сентябре я съезжу в Куйбышев и, может быть, там достану вина, а за вино нам привезут дров, за спиртное здесь что угодно можно достать.
А вот ты, родной! Сегодняшнее твое письмо очень печально. Ты пишешь, что тебе надоело существовать с постоянной мыслью о куске хлеба. О, милый! Я знаю, что ты голоден, и как трудно тебе. Но, милый, я прошу тебя, ради Бога, ничего не предпринимай. Я не знаю, что ты собираешься сделать, но я советую тебе только оно: написать в ГУС и НКО, и еще – никуда не «сдаваться», а оставаться на месте. Беречь себя. В это воскресенье я что-нибудь продам и вышлю тебе денег побольше. Сегодня мы с Ольгой Павловной выслали тебе 350 р., которые, к счастью, у нас оказались. Ольга Павловна на днях уезжает в Куйбышев, там теперь жить гораздо лучше. Так что, родной, о нас не беспокойся. Береги себя, мой любимый.
Мой папа в Москве, его по здоровью комиссовали из Красной Армии и теперь он ответственный за ПВО, напиши ему, пусть он тоже справится о твоем изобретении в ГУС и НКО.
До свидания, мой дорогой ангел, будь здоров и счастлив. Горячо тебя целую и обнимаю. Твоя неизменно любящая Тамара».
Но Димитрий не на передовой, как смертельно боится Тамара, – он все еще в резерве, в городе Горьком.
«Горький, 7 августа, 42 г.,
Пятница.
…Живем в палатках, сооруженных нами из жердей и веток. В построении их приобрели известный опыт, так как уже третий раз их строим за сравнительно небольшой отрезок времени. Главная задача – добиться водонепроницаемости. В тех, которые мы покинули последний раз, во время ненастных дней чувствовали себя очень неважно…».
«Горький, 9 августа 42 г.
Воскресенье
Моя дорогая Руша! Сегодня я уезжаю далеко, в Баку. Еще вчера утром было ничего неизвестно. Кто знает, как скоро я смогу получать твои письма, как скоро мы увидимся. Но все же, моя любимая, будем надеяться на лучшее. Я оставил здесь заявление о том, чтобы мою корреспонденцию пересылали бы по адресу Баку, главпочтамт, до востребования, и ты мне пиши туда же, пока я не сообщу тебе новый адрес. Пришлось мне вчера совершить рейс в Сармово, откуда еду с Казанского вокзала на Арзамас, Пензу и далее до Каспия по железной дороге. Поздно вечером заехал вчера в Горький на свою квартиру, где остался мой чемодан с вещами. Ночевал там, утром рано встал, позавтракал молоком и картошкой, рассчитался с хозяйкой. Ныне сижу на Казанском вокзале в ожидании отправления.
Мой дорогой и горячо любимый друг Руша! Будь спокойна и не расстраивай себя. Жди от меня известий. Передай привет маме. Целую тебя горячо, ненаглядная моя супруга.
Любящий тебя всем сердцем всегда твой Дима. Целую мою дочурку. Д.».
А вот уже – Сумгаит:
«Сумгаит, 23-го августа.
Моя дорогая Руша!
В Баку я благополучно прибыл вчера на танкере «Нахичевань», пробыв в пути 38 часов. Сегодня выехал на поезде в Сумгаит, что в 25 км от Баку в сторону Махачкалы. Это небольшой полустанок. Отсюда до места, кажется, в сторону моря, остается километров семь, которые, вероятно, придется совершить пешком. Боюсь, что ты будешь волноваться напрасно в ожидании телеграммы, которую я обещал, но не успел послать, хотя вряд ли она отсюда дойдет скорее этой открытки. Будь же здорова, передавай мой привет всем. Горячо тебя целую, твой Д.».
«Сумгаит, 24 августа 42 г.
Моя дорогая Руша!
Живу на берегу Каспия. Положение совершенно такое же, как и в Горьком, т.е. еще нахожусь в резерве. Перспективы дальнейшего все так же неопределенны. Пока что это только перемена обстановки. Пылающее южное солнце, скудная природа, вдали виднеются горы. В горах, наверно, есть долины, в которых произрастают все блага природы, и фрукты в том числе. Километров за 30 сюда доставляют виноград (15 р. кг), дыни и арбузы (10 р. кг). Как видишь, все очень дорого и здесь. Впрочем, говорят, молоко и яйца дешевы, но мне они еще не попадались. Сегодня купался в море и несколько подгорел на солнце, т.к. перележал. Будь здорова, дорогая. Пиши. Целую тебя крепко, твой Д.».
«Сумгаит, 3 сентября 42 г.
Четверг
Моя дорогая Руша!
Прошедшие дни не принесли мне никаких известий от тебя. Уезжая из Горького, я оставил на почте адрес, по которому следовало мне пересылать письма. С тех пор прошло 25 дней, но пока ничего нет. Сказывается расстояние, а больше всего трудность доставки: мы почти отрезаны друг от друга. Правда, в Баку я не бывал, но неоднократно поручал зайти на почтамт товарищам, которые туда ездили.
Мы дожили уже до сентября. У вас, наверно, заметно ощущается дыхание осени. Я ничего не знаю – как устроилась Мура в Куйбышеве, переехала ли туда мама, куда переехали вы. Милая моя, я помню, как ты писала мне в одном из писем о своих планах достать вина в Куйбышеве, чтобы обеспечить себя дровами на зиму. Это весьма действенной средство, я знаю это по Горькому, но я видел, чего стоит это. Тяжело представить тебя в такой очереди. Дай Бог, чтобы обошлось без этого. Думается мне, что Муре едва ли удастся получить квартиру в Куйбышеве. Возможно, она сама сможет жить и работать там, но вам троим придется еще раз зимовать в Кинели. Это будет тяжелая зима. Перспективы в этом отношении довольно безрадостные. Льщу себе надеждой, что хоть в данное время вы более-менее обеспечены и здоровы. Надеюсь крепко, что дочурка моя все так же здорова и хороша, как ты мне все время писала об этом, мой друг. Милуша моя, ты должна ее всякий раз целовать за ее отсутствующего папу.
У нас все без перемен. Эти дни, а вчера особенно, здесь свирепствовал северный ветер, почти шторм. Этот ветер дует прямо с моря, от него все становится влажным. Так, наверное, здесь выглядит осень. Хорошие дни, конечно, еще будут, стоит только перестать ветру, а тучи на этом небосклоне бывают редко. Из фруктов здесь появился инжир. Поистине, богат восток сладостями.
Целую тебя крепко, моя дорогая, родная, любимая. Будь здорова и пиши мне. Помни о горячо любящем тебя, всегда твоем Диме».
«16 сентября 42 г.
Сумгаит
Милая жена моя, ненаглядная Руша!
Три дня тому назад я получил назначение помощника командира батальона по тех. части. Сейчас формируемся. Когда тронемся, я не знаю, это зависти от многих причин. Со мной мои друзья по резерву – Ал. Серг. Трофимов и Злочевский, которых мне удалось перетащить к себе. С Трофимовым мы вместе еще с Рязанского сбора в июне 41 года, исключая период Рождественского Майдана и Лукоянова, после которого мы встретились в Москве, затем поехали в Казань, а оттуда в Горький, из Горького – в Баку-Сумгаит. Разумеется, все может перемениться, но если все останется неизменным, то уж лучше ехать со своими. Прочий состав техников в большинстве своем мне знаком не один месяц, и я надеюсь, что работать вместе будет легко.
Моя дорогая Тамарочка, ты, любимая, не волнуйся, береги себя, свое здоровье, ты и так, наверное, переживаешь то обстоятельство, что я здесь, в Баку, и может быть и так, что письма мои не доходят до тебя или доходят нерегулярно, хотя я писал тебе все это время довольно часто.
Голубушка моя, целую тебя горячо, ты слышишь? Обнимаю и прижимаю к своему сердцу (…), мое сокровище Руша! Будь здорова, родная! Целую тебя и дочурку мою. До Баку я еще не добрался – там, наверное, много твоих писем ко мне.
Передай мой привет маме, Муре и твоей маме.
Любящий тебя всем сердцем муж твой Димитрий.
P.S.
19 сентября, суббота, Баку.
Моя дорогая, все изменилось: вчера получил назначение в ремонтно-восстановительный батальон инженером – выезжаю завтра. Выезжаю один – друзья мои остались в маршевом батальоне. Сегодня в Баку в командировке. Кроме открытки от твоего отца, ничего нет. Целую тебя, милуша. Жди дальнейших известий. Твой Дима».
Думаю, что именно с осени сорок второго года неистребимая почта все-таки несколько захлебнулась почтовыми треугольниками. Во всяком случае, именно тогда мучений обоим разлученным супругам прибавилось стократ: они по каким-то причинам почти перестали получать письма друг от друга. Отсутствие вестей от любимого человека – и безо всякой войны тяжкое испытание, а тут… Думай, что хочешь – и мысли самые страшные, потому что – война.
Димитрия переводят в город Грозный.
«Грозный, 3 октября 42 г.
Моя милая женушка Руша!
Я прибыл сюда 23 сентября, 24-го получил назначение и к сегодняшнему дню оформлен приказом в ремонтном батальоне инженером по техническому контролю. Теперь судьба моя связана с этим батальоном. Мои длительные скитания и неопределенность моего положения окончились. Я очень этому рад по вполне понятным причинам. В сущности, впервые за все время моего пребывания в армии у меня в руках не только конкретное, но и мне соответствующее дело. Нельзя, правда, недооценивать и большой ответственности – новая деятельность требует большой работы над собой, помимо текущей работы. Я это знаю, и охотно этому отдался. Материальное положение мое улучшается, и я смогу помочь тебе, дорогая.
Первые дни я провел здесь в качестве «американского» наблюдателя, вступив в должность лишь 1 октября, но за это время я успел ознакомиться с работой и, что не менее важно, с людьми. Но об этом после, скажу лишь, что впечатления благоприятные.
Живу я на частной квартире. В прошлое воскресенье снял комнату за 100 рублей в месяц у одной старушки. По существу, две комнаты, совершенно изолированные от хозяйской части, как здесь построено большинство домов. Старушка живет одна с маленькой, но злющей собачонкой, которая только теперь со мной свыклась. Внешне старушка вполне прилична и даже культурна. Кругом чистота, все прилизано и выметено. Во дворике водопровод, в доме есть электричество. Комнаты оказались совершенно пустые, без мебели. Добрая старушка поставила мне стол, табуретку и дрянную, совершенно провалившуюся кровать с матрацем такого же качества, заплатанную простыню и подушку. Одеяла не нашлось – укрываюсь шинелью, да и не раздеваюсь по причине холода и сырости. В первую же ночевку здесь ко мне возвратился бронхит, о котором я совершенно забыл с тех пор, как мы стали жить с тобой вместе, в первый раз за все время, как я в армии. Придется, наверное, расстаться со старухой и квартирой. Осень началась и здесь – холодные ночи, днем же еще не холодно. Подумать только, что еще совсем недавно, 21 сентября, я купался в Сумгаите в море.
Мой дорогой ангел! Целую тебя (…). Поцелуй дочурку.
Любящий всегда твой Дима».
«6 октября 1942 г.
Кинель-Черкассы
Милый, дорогой Димочка!
Наконец-то я получила долгожданное письмо. Я очень давно не имела от тебя писем и ужасно беспокоилась. Каждый день ходила на почту. Шла с надеждой в сердце, что вот, наверное, лежит письмо от моего Димуши, но каждый раз меня ждал ужасный ответ: «Нет ничего», и я возвращалась с пустым сердцем и навертывающимися слезами на глазах. Роднушенька мой, меня еще огорчает то, что ты не получаешь моих писем. Из Горького все мои письма пришли обратно, наверное, и из Баку придут. Все мои мысли и чувства, устремленные к тебе в письмах, не доходят до тебя. Но ничего, мой родной, ты все равно знаешь и чувствуешь, что твоя Тамара только о тебе и думает, что ты ни на мгновение не покидаешь моего сердца, что нет дороже тебя никого и ничего на свете. Мой адрес – Левобережная ул., д. 64, дом А.С. Каштаевой. Но ты продолжай писать мне до востребования.
Мы все здоровы. Олечка стала совсем большая. Когда приедешь, увидишь, какая она прелестная. Беленькие волосы стали уже длинные, у нее очень умные большие голубые глаза. Кукла у тебя, а не девочка!
(Вмешиваюсь на правах дочери, которая родится у Оли день в день через четверть века после даты написания этого письма. У дедушки Димитрия глаза до конца жизни были ярко-голубые, в синеву, у бабушки Тамары – светло-серые: их дочка, а моя мама неизвестно откуда имеет глаза редчайшего изумрудного цвета; где там ее мать углядела голубизну – мне неведомо, может, просто хотела лишний раз сделать приятное мужу – тем, что дочка, якобы, пошла в него. Не знаю, как в младенчестве было, – но она выросла полной копией своей матери, и внутренне, и внешне. – Н.В.)
Несмотря на все невзгоды, на неподходящие для ребенка условия, она все равно прекрасна. Она знает, что ее папа на войне и что он скоро приедет, она это всем говорит. И еще она знает, что ее папа у мамы в сумке. Когда кто-нибудь спрашивает, где ее папа, она сейчас же просит сумку и достает твою фотокарточку, объясняет, что папа ее хороший, и целует карточку.
Ольга Павловна с Мурой живут в Куйбышеве. Имеют квартиру с удобствами, нет забот о дровах. Мура хорошо зарабатывает. Живут, ни в чем не нуждаясь. Ольга Павловна с одной гражданкой послала Олечке посылочку, но та присвоила ее себе. Уж так обидно – украла у ребенка!
Мой отец приехал в командировку на завод в Тимашево, недалеко от нас. Был несколько дней у нас. Привез нам с мамой теплое белье, и от твоих тетушек и моих родных много вещей для Олечки. И вообще все необходимое. Совсем забыла тебе написать, что мы живем у одинокой женщины и должны отапливать избу. У Веры жить оказалось невозможно ввиду полной разоренности ее избы.
До свидания, мой прекрасный дорогой муж, я люблю тебя в тысячу раз сильнее прежнего, хотя и раньше любила тебя до невозможности. Жду, когда я, наконец, смогу прижать тебя к своему сердцу и сама забуду все невзгоды и страдания у тебя на груди, мой любимый.
Целую и обнимаю тебя, мой муж, мой Димушенька. Как я люблю тебя! Будь здоров и счастлив. Тамара».
«Грозный, 21 октября 42 г.
Милая моя голубка Руша!
Я хотел сказать тебе, дорогая, что я по-прежнему люблю тебя, что я люблю тебя горячо, что я вспоминаю каждое твое движение, каждое твое слово, твои поступки – и всегда и во всем ты самая прекрасная. Милуша моя сероглазая, у меня просто нет слов, но ты все равно все знаешь сама про мою любовь. Ее не изменит время – знай это. Жена моя, получаешь ли ты мои письма? А я, родная, уже два с половиной месяца не получаю от тебя ни строчки. Без писем твоих тоскливо, но я знаю, что ты много писала мне за это время, и когда, наконец, почта дойдет до меня, я получу сразу пачку твоих писем, как это было в Казани, а потом в Горьком. Я нахожусь там же. Работаю инженером на должности начальника ОТК. Могу сказать, что к концу месяца начинаю чувствовать более или менее твердую почву под ногами, потому что этот месяц для меня был месяцем приобретения практического опыта. Чем дальше, тем будет легче. Людьми, с которыми приходится работать, я доволен в основном.
Ты, наверное, очень за меня беспокоишься? Не нужно, родная, к этому нет оснований. Я здоров и ни в чем не нуждаюсь, живу у своей старухи, но думаю перебраться от нее.
Тамарочка, наступает зима, которую тебе еще раз придется провести в Кинели. Боюсь я за тебя и за свою дочку… Постараюсь выслать тебе отсюда денег.
Целую тебя, моя женушка, крепко прижимаю к сердцу.
Всегда твой, горячо любящий муж Димитрий».
«Грозный, 5 ноября 1942 г.
Что случилось, голубка моя Руша?
Почему нет писем от тебя? Ведь ты раньше так часто писала мне! Молчание твое меня сильно беспокоит и заставляет предполагать недоброе. Здорова ли ты и дочка наша? Может быть, ты тоже не получила ни одного из тех писем, что я посылал тебе, и потому не пишешь сама? Сердце твое должно подсказать тебе, что я все так же люблю тебя горячо, как и раньше, несмотря на год нашей разлуки. Мне только тяжелее переносить ее без твоих писем.
Люди, с которыми я работаю, хорошие в своем большинстве, но среди них я один: поговорить не с кем. Любимая, ты ведь не забыла меня, правда? Мне остались пока лишь воспоминания о чудесных днях, проведенных вместе, о том, какая ты чудесная…
Я знаю, дорогая, тебе трудно. Вновь надвигается суровое время – зима со всеми ее заботами. Я боюсь, что к этим лишениям может прибавиться и сомнение, которое разъедает веру. Но ты найдешь в себе силу пережить все это.
Жизнь моя здесь проходит в кипении. День начинается с 6 часов и длится до ужина, после которого я возвращаюсь к себе, если нет необходимости задержаться. Обычно это бывает около 9-ти вечера. Утром, по правде сказать, я чаще всего прихожу часам к 7-ми, но хочу, все же, принудить себя вставать раньше.
Сегодня я был в бане с большим удовольствием и наслаждением, потому что мылся в отдельном номере с ванной. Я пишу об этом, потому что для меня это явилось событием. Должен признаться, что нет никаких препятствий сделать это событие очень частым, кроме собственной моей неповоротливости.
Руша, моя дорогая женушка! Целую тебя крепко, слышишь? Любимая, пиши мне! Целую тебя еще раз, поцелуй мою дочку, родная.
Любящий тебя, всегда твой муж Димитрий».
Но его письма не все доходят, а ее – куда бы она их ни посылала – в Горький, Баку, другие места – все возвращаются обратно к ней… Оба трогательно молоды и, несмотря на то, что во время войны логичнее предположить все-таки именно смерть, боятся потерять друг друга иначе: забудет, разлюбит…
А дела-то все хуже: надвигается следующая зима в Кинель-Черкассах, и шансов пережить ее меньше и меньше:
«19 ноября 1942 г.
Кинель-Черкассы
Мой дорогой Димуша!
Давно я тебе не писала, ты не пугайся, пожалуйста, но я была больна. Я только недавно отняла дочку от груди и по своей вине, по своей неосторожности, застудила грудь, и у меня получилась грудница. Это очень неприятная вещь, но дело обошлось без операции. Я тебе уже писала, что здесь у меня есть знакомая, детский врач, она мне очень помогла, она мне составила препарат, чтобы каждый день делать компрессы, и все прошло.
Живем мы по-прежнему, все так же хочется уехать отсюда. Зима предстоит еще более трудная, чем в прошлом году. Холода уже начались, а у нас все еще нет дров, картошкой мы тоже не смогли запастись. Дров купим в воскресенье, продав что-нибудь из вещей. Очень трудно что-нибудь продать: не покупают.
Олечка здорова, баловница просто невозможная. Но ласковая она такая и хитренькая. Волосики у нее стали длинные, по шейке, я не хочу ее стричь. Говорит она тоненьким голоском и обязательно смотрит в глаза. Если она что-нибудь говорит, а я на нее не смотрю, то она будет до тех пор повторять, пока не посмотришь на нее.
Хочется ее скорей увезти в Москву – в такой грязи мы живем: кругом сажа, копоть, ни к чему подойти нельзя, а она только среди этого и находится, не успеваю ее мыть.
Димушенька, дорогой мой, я очень соскучилась по тебе, так хочется увидеть тебя скорей. Я надеюсь, что теперь уже недолго мне осталось ждать. Родной, наконец-то я обниму тебя, моего ненаглядного. Наконец-то ты увидишь свою дочку, и дочка будет знать своего папу, будет любить. Я знаю, родной, что она принесет тебе много-много радости, какой ты не испытывал никогда. Она будет смотреть на тебя своими светлыми голубыми глазками, улыбаться своим прелестным ротиком и обвивать шею твою своими нежными ручонками.
До свидания, мой любимый муж Димушенька (…)
Любящая тебя всем сердцем твоя Тамара».
Ждать оставалось более трех лет. Но это письмо, как и многие другие, до Дмитрия не дошло, вернулось «за истечением срока, неявкой адресата». «Очень неприятно получать свои же письма», – напишет мужу бабушка. Она их еще много получит…
А для Димитрия, которому тем временем удалось помыться в бане, в отдельном номере с ванной, это стало целым событием после стольких-то месяцев!.. Квартировал в Грозном у «чудесной старушки» Нины Артемьевны, писал и читал при керосиновой лампе. Все-таки получил 4 письма от жены, – шли целый месяц! – и очень опечалился, что дочурка растет в грязной крестьянской избе…
Обстановка нагнетается, надо что-то предпринимать, выхода нет, писем – тоже…