Осенью отчаянье Тамары притупилось было, пришла обреченность, почти смирение. Эту москвичку «квартирный вопрос» не сгубил: по сравнению с тем, что выпало пережить, например, в Кинель-Черкассах, жизнь ее казалась вполне благополучной. В одной большой комнате коммунальной квартиры жили вчетвером: родители Тамары и она с Олечкой. Бабушка додумалась отгородить себе с дочкой полкомнаты (чем отгородить – не говорит, не стеной, во всяком случае). Скорей всего, шкафом или занавеской. И счастливо пишет своему Димитрию, что о комнате беспокоиться больше не надо – с жилплощадью, дескать все в порядке… Конечно, не землянка же… И так проживут до 1956-го года, да еще одного ребенка там родят! Счастье. Вот оно, какое, оказывается, когда – настоящее.

«Москва

Воскресенье, 16 сентября 1945 г.

Мой друг любимый, мой единственный!

Сегодня мое сердце преисполнено радостью. Я разговаривала с тобой, слышала твой голос, столь дорогой мне. Шла домой и всю дорогу улыбалась, прохожие с удивлением смотрели на меня. Я только после сообразила, почему они с таким любопытством смотрели.

Милый, сразу я не нашлась, что посоветовать в отношении твоего поступления в ВЭИ. Но сейчас я все обдумала. Дело в том, родной, что мне кажется, что жизнь после войны следует начать именно в Москве. Завтра я переговорю со Щукиным, да я почти знаю, что тебе предложат.

Тебе предложат быть руководителем группы. Оклад приличный. И кроме него будет заработок: разные литеры и сухие пайки. Но вот относительно квартиры я ничего сейчас сказать не могу. Дом на Кузнецком у ВЭИ отнят. Но ведь, в конце концов, жить нам с тобой есть, где. Я себе взяла переднюю, светлую часть комнаты и отгородила ее, получилось довольно прилично, тебе понравится. Папа и мама находятся в темной комнате, и это их вполне устраивает. Так что о комнате заботиться пока особенно не надо.

Я ведь совсем не предполагала, что ты останешься в Одессе, и, когда ты мне сказал, что ты уже работаешь, я была удивлена. Ведь я думала, что, если тебя куда-нибудь назначат, по крайней мере, ты хоть приедешь в отпуск ко мне. Я так ждала и так жду тебя! И живу только ожиданием.

Если у тебя есть возможность демобилизоваться, то, конечно, нужно это сделать. Сейчас жизнь в Москве, конечно, не очень хороша, но Москву нельзя сравнить ни с каким другим гордом. Все из других городов стремятся сюда. У тебя прекрасная специальность, а если в ВЭИ условия работы не устроят, то ты можешь пойти на другое место работать, не один же ВЭИ в Москве.

В отношении же меня, мне решительно все равно, кем ты будешь, и где нам жить, лишь бы быть с тобой. Смотри и решай все сам, к чему у тебя сердце больше лежит. Но решай как-нибудь поскорей, потому что мне уже делается почти невозможно жить одной, без тебя. Если любишь меня, то должен сделать все, чтобы приблизить нашу совместную жизнь. Я не могу больше, ну, не могу без тебя, ты же понимаешь!

Дочку свою ты не узнаешь, она стала такая большая и умная. Просилась со мной говорить с тобой по телефону, но я ее, разумеется, не взяла мешать мне. Посылки твои все получила – всего пять, последняя с ковром. Сейчас мануфактура стала здесь очень дешевой, уж очень много навезли из-за границы. Все промышленные товары дешевы, а продукты по сравнению с ними дороги. Но ничего. Главное в том, что я рада, что ты здоров и все у тебя благополучно. Я же жду нашей встречи. Считаю дни и часы, когда буду с тобой. Милый, скажи, стремишься ли ты ко мне, как я к тебе? Любишь ли ты меня одну, как я тебя? (…) Уже ясно чувствую, что больше не могу без тебя.

Будь же здоров, пусть Бог пошлет тебе счастье.

Я же горячо целую своего ненаглядного. Дочка целует и обнимает тебя и ждет папу.

Твоя горячо любящая тебя жена Руша».

«Москва

1 октября 1945 г.

Сегодня получила твою телеграмму. Видишь ли, милый, какое получилось совпадение обстоятельств: ты дежурил и не пришел к телефону, и телефонная линия был повреждена, так что разговор наш все равно бы не состоялся. Я была огорчена до слез. Почему ты не можешь написать мне письмо – неужели в самом деле не можешь найти время? Или, может быть, что-нибудь произошло? Как твои дела? Увижу ли я тебя скоро? Дочка теперь здорова, хотя все лето проболела: в отпуске мне не удалось отдохнуть, потому что она заболела свинкой, потом простудила себе мочевой пузырь, и мы долго лечили ее у частного врача-травника. Он прописал ванны с травами каждые три часа и какой-то настой, от которого сразу стало лучше. Ольга Павловна так посоветовала, боялась, что ее заберут в больницу. Потом был сильный колит, и ничто не помогало, даже кагор, самое верное от него лекарство. Тоже вызывали частного врача. Теперь все позади, и я могу написать тебе об этом. Я тоже чувствую себя ничего.

До свидания, мой любимый, жду дня нашей встречи. Будь здоров. Горячо и нежно обнимаю тебя!

Любящая тебя твоя жена Тамара».

Оля много болеет, свинка дочки погубила Тамаре летний отпуск, а потом одно за другим: колит, цистит – чуть до больницы не дошло – а письма от мужа все сдержаннее… (На самом деле оттого, что он не в меньшем отчаянье от всей этой нелепо-трагичной ситуации, просто открыто выражать негативные эмоции – не в его характере.) И опять мечется на разрыв несчастная Тамара: то ни во что не верит, то убеждает себя, что все хорошо, то мужа молит немедленно приехать – а он что может сделать, бедный?

Ниже – увеличенная фотография Тамары с пропуска в институт. Ей 29 лет. Мне только кажется, что примерно так я сама выглядела в 45? Награду она тоже получит: «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны».

Да уж, кто доблестно потрудился, – так это она…

На скорую встречу с братом надеется и сестра Мура:

«8 октября 1945 г.

Москва

Дорогой Димочка!

Не писала тебе очень давно и чувствую себя виноватой. Не привожу никаких оправданий.

Все это время наша жизнь течет без особых перемен, хотя и произошли большие и значительные события. Я не видела Тамару с прошлого воскресенья и не знаю, состоялся ли ваш вторичный телефонный разговор, и как твои дела с мобилизацией.

Ромочка с 1 ноября возвращается в лоно нашего семейства, а сейчас сидит напротив меня за Бальзаком. Хотя сейчас еще только 11-30 утра, он успел встать, основательно поесть, поехать к себе в Можайск, вернуться и сделать перерыв. Позавчера он со своим приятелем привез картошку и дрова, а вчера установили печку. Впереди много еще хлопот.

Отпуск мой был в августе-сентябре и прошел, как и у большинства, дома. Один раз я съездила в Можайск дня на три и на неделю к своей свекрови в деревню.

Все было бы хорошо, если бы не отвратительная погода. Дожди льют беспрерывно. Вот и вчера лил целый день, так что Ромочка даже выходил в плащ-палатке.

Иван Яковлевич демобилизуется, но, когда точно, неизвестно. Официально есть разрешение, но сроки не указаны. Сейчас он в Румынии. Нервничает, волнуется, ничем не занимается. Сколько времени может продолжаться такое положение дел, не знаю. Дала ему на всякий случай твой адрес, так как кажется, что его дорога домой лежит через Одессу. Раньше он был под Веной и прислал фотографии ее. Какой красивый город! На одной из открыток мы увидели церковь св. Стефана. Это дало повод Роману вспомнить Некрасова: «Был я недавно в стенах Ватикана, по Колизею три ночи бродил, видел я церковь святого Стефана…».

Мы получили твою телеграмму из Одессы и послали ответ до востребования на Главпочтамт. Мама все собирается тебе написать, но, знаешь, ей трудно: у нас все время народ, а с ним вечный вопрос – что готовить. Сейчас она, вдобавок, упала и расшибла себе колено очень здорово. Надо удивляться лишь ее энергии.

Твою дочку и Тамару мы видим очень редко. Олечка сильно вытянулась и очень худенькая. Ей, конечно, не хватает режима, столь необходимого для детей. Было бы неплохо, если бы Тамара приехала к тебе. Она и сама отдохнула бы, и у Олечки был бы уход.

Я надеюсь, что ты не слишком будешь сердиться на меня за молчание и ответишь так скоро, как можешь.

Будь здоров, крепко целую,

Мура».

Димитрий обязательно отвечает на все поступающие письма, получила, конечно, и Мура ответ, но главный его адресат – Руша, Руша, Руша…

«Одесса, 8 октября 1945 г.

Понедельник

Нежная и любимая моя подруга!

Сегодня получил твою открытку от 1 октября. Я хорошо понимал и чувствовал по себе, какое разочарование и огорчение должна ты испытывать после этой неудачи с телефоном. Но теперь все выяснилось, ты уже должна была получить мои письма, в которых я написал тебе обо всем. Их было два: одно я послал по почте, другое с Левантовским, который непременно будет у тебя. Дорогая, твои тревоги и сомнения напрасны. Совершенно верно, что времени у меня было достаточно для писем, но я не писал, подогреваемый надеждой в скором времени быть в Москве и все время рассчитывая, что вот-вот выяснится та неопределенность с отпуском и квартирой, и будет возможность написать об этом без догадок и предположений. Время, однако, идет, и прошел уже месяц, а ясности нет ни в чем. Это бесит до крайности, настроение отвратительное, хочется любым путем разорвать эти путы и вырваться на волю.

Вчера прошел в ожидании целый день. Начальник мой выбирал время, чтобы попасть к генералу, но так и не улучил момент. Думаю, что сегодня результат все-таки будет.

Вечером пошел (вернее, поехал с Головановым) на концерт Вертинского. Уже второй раз слушаю я его с неизменным удовольствием. Одесская публика принимает его очень тепло. Все-таки это неповторимый жанр и неповторимое исполнение, несмотря на то, что голоса у него, увы, уже нет. Мы с тобой пойдем на него в Москве – это я уже решил. И возьмем лучшие места. Я дал себе слово брать только лучшие, а то много раздражения получаешь от хлопанья дверями публикой, опоздавшей и стремящейся ворваться в зрительный зал. Вчера так и получилось: мы не успели взять хорошие места в партере и сидели сзади. Впрочем, в первый раз я слушал Вертинского с несравненно лучшей позиции. Дома стремлюсь бывать в такое время, чтобы только спать. Неуютно, холодно и скучно в нашей комнатушке, и не хочется возвращаться в нее сразу после работы, тем более, что я сейчас один с отъездом Левантовского. Квартиру же, как я писал тебе, все время обещают. Почти каждый день бываю я по этому вопросу у заместителя командующего по политчасти, но дело и здесь не двигается с места, кроме обещаний дать квартиру и всемерно помочь. Такое положение с отпуском и квартирой настраивает меня на уход в гражданку, о чем необходимо будет ходатайствовать через Щукина. Добиться здесь этого будет уже трудно, хотя, конечно и не невозможно. Окончательное решение этого вопроса я все же откладываю до приезда в Москву: надо посмотреть обстановку в ВЭИ, посоветоваться с тобой. В Москве же я так или иначе буду, в отпуске или в командировке, и вероятнее последнее.

Несмотря на подобную ситуацию, которая заставляет меня думать об уходе, все же приказ о назначении являлся долгожданным. Он был для меня необходим, чтобы устроить ряд необходимых дел, в частности, партийных и по собственной экипировке: мне полагается получить сапоги, шинель, белье и т.д. Ну, и если уж быть в армии, так лучше в Одессе, если не в Москве, но, во всяком случае, не на периферии. Но об этом переговорим при свидании.

Одесса – красивый приморский город. Многие улицы выглядят как аллеи. Это, собственно, ее и красит. Да еще море. Вообще, климатические условия здесь хорошие, и летом для нашей детки было бы очень хорошо. Есть опера, очень красивый театр (говорят, копия Миланского), оперетта, театр русской драмы, драмтеатр Красной Армии, ЦДК, два кино, летний театр эстрады, Дом ученых, ресторан «Волна» (бывш. Фалькони). Есть большой Парк Культуры и Отдыха им. Шевченко, выходящий к морю. К порту спускается знаменитая одесская лестница. На верху ее – памятник Ришелье, генерал-губернатору Одессы и известному французскому дипломату.

На этом письмо заканчиваю и сегодня отошлю: мой шеф до сих пор не прибыл, хотя уже час дня, – устраивает свои делишки, а посему сегодня опять целый день провальный, ничего не выяснится, и, кроме того, из-за него же я сегодня не попаду в АХО, чтобы получить то, о чем написал.

Ну, хорошо, милуша-женушка! Целую тебя горячо и крепко. Не унывай: все будет хорошо. Дочурку свою целую. Посылаю тебе пока свое фото, правда, заретушированное до неузнаваемости.

Любящий тебя твой Димитрий».

Да, победная эйфория завершилась вполне, как и европейские путешествия, с октября Димитрий уже в Одессе. Все бесит, приказа о демобилизации нет, никак не вырваться на волю. Ходил на концерт Вертинского… (Да, да, так вот обыденно: смотрел из темного зала на сцену, где, сидя за огромным, наскоро настроенным роялем, грассирующим тенором – «Над ̕гозовым мо̕гем вставала лу-уна…» – хрупкий бледный человечек легко и просто вынимал душу из присутствующих – а море, фиолетово-бирюзовое, подпевало из-за ближайшего угла). Громоздятся полуфантастические проекты, например, Димитрий подумывает остаться в армии навсегда, служить в Одессе: город красивый, приморский, а «детке будет хорошо». Когда становится ясно, что эта странная затея провалилось, вновь хлопочет о вызове в Москву…

«Москва,

Вторник, 10 октября 1945 г.

Мой дорогой и любимый!

Вчера мне была такая большая радость – приехал Юрий Левантовский и привез мне твое письмо, а главное, сам подробно рассказал мне о тебе и твоих планах. Сейчас он сидит, а я пишу тебе письмо, поэтому оно выйдет неважное, я не могу сосредоточиться. Скажу тебе, что Левантовский не хочет принять деньги, и я ничего не могу сделать. Скажу тебе, что он очень симпатичный человек.

Милый, любимый мой, жду только одного – как можно скорей быть нам вместе. Ты, конечно, прав, что тебе в первую очередь нужно приехать в Москву. Конечно, очень хорошо было бы сюда перевестись. В материальном отношении лучше быть военным, но получаешь ли ты моральное удовлетворение? Если да, то нужно быть военным. Жизнь гражданских здесь очень плоха, да и едва ли она когда-нибудь будет лучше. Работа, работа без конца, остается только ночь, да и та усталая.

Остаться в Одессе, если будет квартира, стоит. Прилагай все усилия, чтобы скорей получить квартиру и взять меня. Я чувствую, что с твоим переводом в Москву ничего не получится, а на вызов в Москву в ВЭИ вряд ли стоит рассчитывать.

Единственное мое стремление – это скорей, скорей быть с тобой, так или иначе. Димушечка, милый, ты чувствуешь, как нескладно и бессвязно я тебе пишу, тебе Левантовский все расскажет обо мне.

Скажу тебе только, любимый, что больше не могу жить без тебя никак, тоска ужасная, и уже делается невтерпеж. Как долго нет от тебя писем – так начинают лезть в голову печальные мысли, и до того это все меня измучило! (…) О! Как я буду тебя любить, ведь ты сам еще не знаешь, как. Я поняла в разлуке, что люблю тебя нежно и пламенно, и так глубоко, что мне самой делается страшно.

(…)

Милый мой. Я не могу писать о делах, хочется писать только о любви! Как мы с тобой будем счастливы! Так счастливы! Я не буду тебя огорчать никогда, сделаю жизнь твою счастливой, красивой. Я огорчала, в последние дни даже сердилась на тебя, что долго нет писем, писала тебе письма, клала в сумочку и не отправляла – и это так хорошо.

Милый, ничего того, что хотела сказать тебе, что думала, не сказала – как-то не вяжется о деле.

Ну, мы с тобой поговорим, надеюсь, что уже скоро. Обо всем тогда, обо всем поговорим. Я от нетерпения видеть тебя потеряла способность писать связные письма.

Родной! Жду тебя! Скорей же, скорей! Скоро, наконец, мы будем вместе, дочка будет ласкать тебя, и будет слышно «папа» – как давно я этого жду.

На Софийской набережной все в порядке. Рома в самом скором времени демобилизуется. Ольга Павловна болела, отравилась рыбными консервами. Мы с Мурой как-то были в театре, в филиале Малого, смотрели «Комедианты», получили большое удовольствие. Будем с тобой в Одессе ходить в театры – как это приятно.

Милый, до свидания. Жду тебя. Я тебя люблю не так, как раньше, а несравненно сильней и глубже. Разлука научила.

Ну, все, пока, родной. Целую и обнимаю бесконечно. (…)

Твоя любящая тебя жена Руша».

Строки из разных писем – как крики из бездны: «Я от нетерпения видеть тебя потеряла способность писать связные письма!»; «Сама я до того изнервничалась, что ни с кем не могу говорить спокойно». Так пройдет и лето, и осень – но она не сойдет с ума.

Похоже, что в ноябре 1945 г. Димитрию все-таки удалось снова вырваться в отпуск в Москву: он «прибыл в Одессу», конечно же, из Москвы, раз Тамара видела безобразия при посадке. Но вызова как не было, так и нет.

«1 декабря 1945 г.

Одесса

Дорогая Руша!

Я благополучно прибыл в Одессу. Несмотря на вопиющее безобразие, которое творилось, как ты видела, при посадке, никаких недоразумений с местами не было, и никто не помешал мне всю дорогу спать, сколько душе угодно. Место мое было нижнее и в среднем купе, так что было достаточно тепло, в то время как в крайних люди сидели всю дорогу в шинелях.

В Одессу приехал утром в воскресенье. Все свои вещи я переупаковал в один чемодан и с ним отправился в город. Остановился у своих знакомых по фамилии Израилит. Эта семейка состоит их двух сестер, Берты и Иды, и мужа последней. Они очень любезно меня приняли, за что я им весьма признателен, потому что это дало мне возможность привести себя в порядок, осмотреться, узнать новости и давало время устроиться с жильем, покуда я еще в Одессе. Однако прошедшая неделя сложилась так, что последнего я еще не успел сделать. С места в карьер пришлось дежурить – заступил в понедельник и закончил вечером во вторник. В среду вечером было партийное собрание, в четверг – обязательный для нас университет марксизма-ленинизма. Лишь вчера пошел поговорить о квартире, но нет смысла очень хлопотать об этом ввиду предстоящего моего ухода. В крайнем случае, это время перебьюсь у Берты, благо, пока еще в этом не отказывают.

Сегодня утром снял мерку на китель и брюки, которые мне положены по зимнему плану, и собираюсь еще получить кое-что из теплых вещей.

Но все это, разумеется, не главное. Главное в том, что постановление СНК обо мне еще сюда не пришло, и необходимо, чтобы институт добился этого через Наркомат. Совершенно верно, что вызов, в котором бы требовалось донести об исполнении, чрезвычайно ускорил бы все дело. Если же этого не будет, то задержка неизбежна. Завтра я дам телеграмму об этом Киселеву, а ты, со своей стороны, объясни положение дел Щукину, и пусть он принимает меры. (…) В общем, тебе должно быть ясно, что делать. Я твердо решил расстаться с Одессой.

Вот и все. В заключении добавлю, что, хотя здесь и холодно, но, все же, значительно теплее, чем в Москве.

Крепко целую тебя и свою своенравную дочку. Не унывай и не печалься, но действуй энергично. Будь здорова и жди меня.

Любящий тебя твой Димитрий».

«Одесса, 18 декабря 45 г.

Моя дорогая, нежная женушка!

Очень рад, что побеседовал с тобой в прошлое воскресенье. А то я положительно отчаялся. В позапрошлое воскресенье связи не было. На этот раз тоже сказали сначала, что связи не будет, но, к счастью, связь все-таки дали, и я говорил первый.

Прости, но какого черта начальство ВЭИ бездействует, если хочет, чтобы я у них работал? Я вынужден сидеть здесь у Черного моря и ждать погоды, в то время как я всей душой стремлюсь выбраться отсюда в Москву. Не могу и описать тебе, до чего мне все здесь опротивело. То обстоятельство, что вызова до сих пор нет, нетрудно объяснить. Постановление СНК датировано 17 сентября, в нем указана моя старая полевая почта и даже прежнее воинское звание, и немудрено, что я могу просидеть здесь до скончания веков. В общем, моя душенька, тебе ясно положение вещей и ясно, что нужно делать. Это письмо поручаю одному майору, который опустит его в Москве или передаст лично. Я совершенно разочарован действиями Одесской почты и, более того, возмущен ею. С фронта наша корреспонденция доходила быстрее и точнее. Я вызову тебя к телефону 30 декабря, тогда, может, положение прояснится. Ну, а если вызов придет до этого времени, то я извещу тебя телеграммой.

Итак, живу здесь одной мыслью о возвращении к родным пенатам. Пора, пора мне приняться за деятельность, достойную моих способностей. Убожество моей работы здесь, отсутствие перспектив на будущее, а также серость окружения меня угнетают чрезвычайно.

Был дин раз в кино, два раза в театре, и больше уж не хожу никуда – сижу дома, если не посещаю военный университет. Последнее обязательно два раза в неделю. Большое удовольствие доставляют мне лекции по истории СССР. Многое записываю, много узнал для себя нового и интересного.

Живу там, где остановился по приезде в Одессу – у Берты. Не пытаюсь даже искать другую квартиру – верю, что вот-вот уеду. Берта жила с сестрой Идой и мужем последней. Говорю «жила», потому что Ида в прошлую пятницу умерла. Я, конечно, казался тут «сбоку припека», но что делать? Ведь уеду же я, в конце концов, и не стоит искать мне другой угол.

Был у Швецовых. У этих семейная драма, закончившаяся счастливо: очередным возвращением блудного мужа. В прошлое воскресенье он разыскал меня, и мы у него выпивали и, кажется, перебрали через край, да простят нас великие боги.

Вот пока и все. Рад, что ты и Оля здоровы. Соскучился я по вам обеим. Не унывай, моя милуша, скоро все будет хорошо, и мы будем вместе. А пока, моя хорошая, обнимаю тебя и крепко целую и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий.

P.S. Дочурочку расцелуй обязательно. Д.».