«16 мая 1945 г.

Москва

Мой дорогой Димушенька!

Сердечно благодарю тебя за поздравления и пожелания по случаю дня рождения нашей дочки. Тебя тоже поздравляю и желаю скорейшей нашей встречи. Это мое самое горячее желание.

Я очень рада, что фото дочки до тебя дошло так быстро, а я так боялась, что оно и к 1 мая не успеет дойти. Дорогуша мой, война кончилась, и у меня теперь единственная мысль: когда же я увижу тебя? Ты мне что-то никогда и ничего не пишешь о своих планах на будущее, неужели ты даже и предположить ничего не можешь? Но все равно я знаю, что осталось ждать уже недолго, что уж теперь-то я все равно скоро тебя увижу.

Димуша, меня очень рассмешило твое воспоминание о том, как ты нес Олю по переулку и так мчался с ней, и очень понравилось мне, как она тебе ответила. Я так рада, что ты хоть теперь имеешь возможность любоваться дочкой. Только у нее глаза все-таки твои, а не мои.

Ты мне выслал сахарную посылку, и даже еще собираешься, это очень и очень хорошо. Конечно, твоя мама нуждается в этом продукте, и, безусловно, я с ней поделюсь.

Мне твои рассуждения, связанные со смертью Пекеля, очень понравились, но, все же, я остаюсь при своем: мне было жаль его, хотя я его и не любила, и совсем не потому, что завидовала: он не был счастлив так, чтобы завидовать ему. Я гораздо счастливее, да и вообще, мой хороший, напрасно ты думаешь, что я могу кому-нибудь завидовать. В сердце своем я иногда пыталась найти это чувство, но никогда не находила. Верь мне!

Пока до свидания. Но как я хочу нашей встречи! Мое сердце преисполнено такой нежности к тебе. (…) Жду тебя очень-очень. Дочка тоже целует и обнимает папочку «своёво». Будь здоров, любимый. Бог хранит тебя.

Твоя любящая тебя жена Тамара».

«Москва,

24 мая 1945 г.

Мой любимый Димуша!

Вчера получила твое письмо от 18 мая. Благодарю тебя и крепко целую за поздравления и пожелания. Тебя я тоже поздравляю с получением медали «За оборону Кавказа». Получил ли ты мое поздравительное письмо с днем Победы? Да, наконец-то кончилась эта ужасная война, и наконец-то близок день, когда ты навсегда будешь со мной. Наконец-то я прижму к сердцу своего дорогого мужа, чтоб никогда уже не расстаться. Какая великая радость – вновь обрести счастье, так надолго отнятое от нас! После многих испытаний и всего пережитого – снова с тобой, снова с тем, кто дороже всего на свете. Радость моя безмерна, и если б знал ты, с каким нетерпением я жду тебя! Да и дочь твоя очень ждет тебя, только и говорит о тебе. Наверное, ты о ней много думаешь, и ей передается. Уж очень она скучает по тебе.

26 мая, т.е. день рождения дочки, переношу на воскресенье, 27 мая. Будут бабушка Оля, Мура, Татьяна – Мурина приятельница. Очень жаль, что твоя посылка с конфектами и пряниками еще не пришла. Но я все жду чуда, не теряю надежды, что она за эти дни придет. Милый, какие красивые письма ты пишешь, будто писатель какой! Ну, очень хорошо!

20 мая была у твоей мамы без Олечки, потому что поздно вечером. От Ромы еще нет письма.

Но главное, Димуша, когда же вас демобилизуют? Неужели еще долго придется жить без тебя? Я приобрела здесь, продав одну вещь, отрез на мужское пальто, очень хороший материал. Себе потом что-нибудь куплю. Дима, хорошо ли ты присолил сало в посылке, не испортится ли оно? Впрочем, думаю, что посылки хранятся в холодном месте. Ты мне послал замшевые туфли, милый, ну, как я могу тебя благодарить? Таких заботливых мужей, наверно, нет ни у кого. Ну, да, конечно, таких-то уж точно нет. Ты самый замечательный. И я тебя люблю ужасно. Ну, скорей бы, скорей бы прижать тебя к груди!

Если ты приедешь внезапно, а я буду на работе, то звони мне по телефону Ж-4-31-26, меня тут же вызовут, и я сразу буду дома. Но скорей бы, скорей же!

До скорого свидания!

Жду тебя с Великой Любовью.

(…) Доченька целует тебя. Я ей всегда читаю те строки из твоих писем, что относятся к ней. Будь же здоров и счастлив. Бог хранит тебя. (…)

Жду тебя и остаюсь твоя любящая тебя навсегда жена Руша».

Вот какой журнал получила, наверное, в этом месяце девочка Олечка:

«Жду тебя с Великой Любовью»… – эти ликующие слова звучат началом гимна любви. Обоим кажется, что встреча произойдет вот-вот. Так трогателен этот данный мужу рабочий телефон: Ж-4-31-26. Дескать, если приедешь внезапно, – звони, сразу прибегу… (Набрать бы этот номер сейчас, но как быть с буквой «ж»? Право, мнится, что, если б не маленькая эта загвоздка, то там сразу сняли бы трубку, я бы вежливо попросила к телефону Тамару Сергеевну – и тогда… оттуда зазвучал бы ее взволнованный молодой голос, и я бы сказала ей, чтобы она не волновалась так мучительно, потому что совсем скоро и еще долго-долго будет очень-очень хорошо, я точно знаю. Но… все никак не придумать, как справиться с проклятой буквой.) Рекомендует ценные вещи не доверять почте, а привезти самому… Покупает «Димочке» ткань на пальто, себе шьет шелковые блузки из присланных им тканей, чтобы понравиться ему, когда приедет, в каждом письме спрашивает, что слышно о демобилизации, пребывает в радостном волнении…

Но…

Странно и страшно писать это: если 1941-43 годы в эвакуации были самыми опасными и тяжелыми, то теперь, с мая 1945 года по май 1946-го, наступил год самый мучительный нравственно…

Но пока еще горяча первая радость победы, пока еще длится этот бесконечный выдох облегчения, еще только расправляются плечи, поднимается голова: будем – жить.

«27 мая 1945 г.

Моя дорогая Рушенька!

Вероятно, сегодня, когда я пишу это письмо, в воскресенье, ты справляешь Олин День рождения. За поздравления благодарю тебя и целую.

Наша жизнь постепенно перестраивается на мирный лад. Дела значительно пошли на убыль, имею больше свободного времени. Раньше встаю по утрам, раньше ложусь спать. По утрам ФИЗО и строевая, в перспективе различные другие занятия по разным дисциплинам, причем, и самому мне придется проводить занятия по технике с офицерами. Но это будет в июне.

Ты спрашиваешь о моих планах. По правде сказать, ситуация настолько неясная, что и планировать-то не приходится. Решается извечный вопрос – «быть или не быть» – т.е. быть или не быть мне в армии. Несмотря на свое тяготение к военной карьере, к военному мундиру, я еще не решил этого положительно, так как пока еще не вижу для себя подходящей деятельности. А поскольку нет определенной цели, то нет и стремления к преодолению тех преград, которые могут возникнуть на пути к желанию остаться в армии. А преграды могут оказаться только потому, что это также решается и вышестоящим начальством, и оно может сделать отвод моей кандидатуры, хотя я и убежден, что для этого нет ни малейших оснований. Но поскольку у меня нет, как я уже сказал выше, целеустремленности в этом вопросе, то мне совершенно все равно, как обо мне решат. Я убежден, что если для меня откроются интересные возможности в армии или вне ее, то тогда я и решу, где мне быть, и там и буду. По линии гражданской службы я тоже пока не вижу для себя подходящего. Приходится выжидать и ничего не планировать. Как я уже писал тебе, я не имею желания возвращаться в ВЭИвскую богадельню. Да и едва ли можно рассчитывать на хорошие предложения с их стороны, которые позволили бы устроиться более или менее прилично. Все очень проблематично. У меня есть только одно желание: при всех вариантах как можно скорее вернуться в Москву и пожить с тобою хотя бы месяц без забот и хлопот, а потом уже впрягаться в какую-нибудь лямку. Когда это случится? Думаю, что реально это будет не раньше июля. В воздухе носятся веяния этих желаемых всеми перемен, т.е. возвращения на Родину. Много признаков говорит об этом, много разговоров между нами, но нет ничего достоверного.

Живем мы пока что у братьев славян (письмо, по всей видимости, уже из Чехословакии; после долгого пути на запад начался мучительный поход на восток – Н.В.). Большая часть апреля здесь была холодной. Первые дни мая были нестерпимо жаркими, затем началась полоса дождливых дней и сравнительно прохладной погоды, но сейчас, видимо, погода начинает устанавливаться.

Сегодня мой начальник подарил мне двуствольное охотничье ружье, и сегодня же после обеда я вышел на охоту с тремя другими офицерами. То, что нет охотничьего сезона, нас нимало не смущало. В этих местах бывших заповедников (в горах стоят замки) очень много дичи. Мы последовательно подняли 7 зайцев, но, увы, не подстрелили ни одного. На меня обрушились упреки: «Что вы не стреляете? Вы что, дожидаетесь, пока заяц вас задавит?». Один из моих спутников убил серну.

За сутки дежурства прочитал первую книгу «Финансист» Т. Драйзера. Очень интересно, но второй книги нет, и это жаль. Вообще, литературы у нас маловато, хотя время для нее нашлось бы.

Ну, хорошо, моя голубка Руша, пока до свидания. Ждать его осталось уже недолго по сравнению с тем временем, которое мы провели в разлуке, хотя теперь нетерпение стало бóльшим, чем когда-либо раньше.

Целуй дочурку, а я целую и обнимаю тебя горячо, как раньше, и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

День рождения Олечки, конечно, отмечали. Снова Димитрию пишет мама:

«26 мая 45 г.

Поздравляю с новорожденной дочкой, которая уже 4 года растет без папы.

Дорогой мой сынок Димочка!

Вот уже две недели, как кончилась война, и так замечательно кончилась!.. Долго мы ждали этого дня, знали, что день этот будет, но он все равно настал для нас неожиданно.

Я поздравляю тебя с Победой, и мне хотелось бы написать какие-нибудь особенные слова, которые бы выразили мои переживания, – но я их не знаю… Теперь мы будем ждать твоего возвращения домой. Вернутся Роман и Иван Яковлевич – и уж тогда мы будем праздновать нашу замечательную Победу за общим столом.

Твоя медаль «За оборону Кавказа», а также и Ромина «За оборону Москвы», дороги не только по воспоминаниям, но оне доказывают то, что вы не прятались за чужие спины, а принимали участие в борьбе, участие непосредственное.

В день Победы мы собрались небольшой компанией: Тамара с Олечкой, Татьяна с мужем (ты ея знаешь). Был и Роман, но он в этот же день уехал в командировку на юг.

Четыре года мы ложились и вставали с одной мыслью: «Война», а сейчас Москва осветилась, окна не зашториваются… Возвращаемся к мирной жизни.

Твое письмо с поздравлениями получила, получила также и фотографии. Очень рада была получить представление о том, с кем ты проводишь время работы и досуга.

26 мая, в День рождения Олечки, мы собираемся к ним, но только в воскресенье, по уговору. Вот уж ей четыре года («И хором бабушки твердят: как наши годы-то летят!»). Она очень милая девочка, ласковая и хорошо себя ведет в гостях, не тянет за душу – «Домой!», а спокойно ждет маму. Мы с ней играли в маму и дочку, причем, дочкой была бабушка. У «мамы» очень трудный ребенок, и она не знает, что с ним делать. «Ну, что ты будешь делать с этим ребенком!» – восклицает «мама» ко всеобщему удовольствию.

Скоро мы, я надеюсь, соберемся все вместе и будем праздновать именины бабушки и внучки (обе они Ольги – Н.В.), как в прошлом году, вместе (в июле прошлого, 1944 года, Димитрий приезжал в отпуск в Москву – Н.В.).

А пока, дорогой мой сынок, целую тебя крепко.

Любящая тебя твоя мама.

P.S.

Забыла написать. Костюм у тебя есть, но нет верхних сорочек и штиблет, обзаведись ими, и одну рубашку купи для Романа. Мама».

У него тоже весело: кругом средневековые замки, офицеры беззаботно охотятся на зайцев, убили серну… Зажарили и съели – ничего себе, пикничок. Продолжаются посылки в Москву, в основном, отправляются бесконечные материи на платья и блузки.

«Последнее мое путешествие было в Вену. Надо думать, что это была самая западная точка, которая была мной достигнута, т.е. западнее быть уже не придется. Пора, пора – назад, на Восток. В Вене я был 11 мая. Вынес впечатление, что это очень красивый город, хотя и пострадал очень от военных действий, главным образом, от авиации союзников. Я был во дворце Франца-Иосифа, в парламенте, соборе св. Стефана, осматривал венскую оперу, ратушу. Посетил кладбище и могилы Штрауса, Моцарта, Бетховена, Брамса, Шуберта. Был и в Венском лесу…».

«28 мая 1945 г.

Дорогая моя женушка Рушечка!

Только вчера написал и отправил тебе письмо, а час назад получил твою хорошенькую открытку с анютиными глазками и надписью: «Весенний привет из Москвы». Мне очень нравится, и доставляет удовольствие узнать, что ты все-таки немного развлекаешься. Право, Рушенька, нужно же время от времени и повеселиться, встряхнуться, поэтому я очень одобряю, что ты приняла приглашение в клуб НКВД. Неплохо и потанцевать немного, а то, не дай Бог, разучишься. Я рад, что мои фотокарточки не пропали и что ты их получила. Не забудь показать их маме, ей это доставит удовольствие.

Теперь скажу тебе: как внимательно ты ни смотрела на фото мои, которые я тебе прислал, не заметил одной небольшой подробности: я ношу усы и давно уже – и нарочно об этом не писал, чтобы посмотреть, заметишь ли ты. А ты и не заметила!

Что касается нашего дамского общества, то в нем я никогда не бываю – живу по-прежнему анахоретом. Все они ужасно стесняются и дичатся меня, несмотря на мою безукоризненную вежливость и корректность (или, может быть, наоборот, благодаря ей). В общем, успеха у меня нет ни малейшего, о чем я ничуть не печалюсь.

Что до Кати на фотографии, то эта «черноглазая Катя-простушка», как я ее называю словами известной русской песни, вела здесь жизнь довольно бурную и обильную похождениями амурного стиля, весьма хладнокровно относясь к нашему, правда, не очень взыскательному общественному мнению. Таким образом, история этой Кати в значительной мере принадлежит к скандальной хронике, которую мне описывать, а тебе читать не пристало. На этом здесь ставлю точу.

Письмо это начал я писать, воротясь с медицинской комиссии, которая должна была установить мою пригодность к дальнейшей службе. Результатов пока не знаю. Но, в общем, мое отношение к этому такое, как я написал во вчерашнем письме.

На этом, Рушечка, заканчиваю. Жди меня и не скучай. Обнимаю тебя, хорошая моя женушка, и крепко целую. Олечку целую – маленькую шалунью и лисичку-сестричку.

Остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

У Тамары дочь выжила, а у знакомых ребенок умер от менингита начале июня 45-го, перед этим другой – в эвакуации. «Отец им так гордился, катал в колясочке», – с горечью пишет бабушка… Всегда так было, даже в ту весну, когда казалось, что теперь – только счастье впереди. Кому – Победа, кому – горе… А она все шьет и шьет платья, блузки из великолепных заграничных тканей: скорей, скорей – успеть предстать перед мужем красивой! Но…

«Москва

24 июня 1945

Мой милый, хороший Димушенька!

Закон о демобилизации не принес мне ничего утешительного. Твой возраст не попадает в демобилизацию. Сейчас я жалею, что ты еще так молод. Меня пугает, дорогой, что, может быть, еще долго я не увижу тебя. Пусть бы даже тебя оставили военным и дали какое-нибудь назначение, и я бы приехала к тебе.

Сегодня был военный парад (тот самый, навеки легендарный, – с Жуковым на белом коне и Рокоссовским на гнедом! – Н.В.), а демонстрацию отменили, целый день шел дождь. Хотела пойти к твоей маме, но уж очень погода плохая. Всю прошедшую неделю не переставая идут дожди. Сегодня в 11 часов готовятся на улице торжества, у нас по Садовому кольцу через каждые пять шагов стоят цветные прожектора, вероятно, будет очень красиво. Дочка не увидит, ляжет спать. Мы с ней утром гуляли под зонтиком, она очень утомилась. На Земляном встретили А.Э. Варгу с женой. Ему очень понравилась наша Олечка. Нечастный отец, не везет ему с детьми. У него был один ребенок, когда он был в эвакуации, он умер, и умер опять другой ребенок пяти месяцев, умер на той неделе от менингита. Он так переживал эту потерю… Очень страшно было видеть слезы у него на глазах, когда он рассказывал об этом. Отец им так гордился, катал в колясочке… Каждое утро перед работой он целый час тратил на это…

Димочка, я сшила себе платье белое с цветами из материи, которую ты прислал, вышло и платье, и блузка, очень хорошенькие. И совсем неправда, что этот материал нельзя стирать: я стирала эту блузку и голубую, и ничего с ними не сделалось, все такие же. Туфли коричневые я все время ношу и тоже не вижу, чтобы были непрочные. На днях, наверное, придет твоя сахарная посылка.

Все хорошо, Димуша, одно лишь неважно: кажется, скоро я тебя не увижу. Я прихожу в отчаянье. Пятый год пошел! Но вижу, что это от тебя не зависит. Хоть бы отпуск тебе дали! У меня сейчас такое настроение, как будто я всегда уже буду жить с тобой в разлуке и лишь иногда видеть тебя. Мне кажется, что все военные так живут со своими семьями…

Я знаю только одно – что люблю тебя и буду сидеть и ждать хоть всю жизнь, тебя одного! Жду тебя! (…) Приезжай же скорей, сделай как-нибудь, чтобы мне быть с тобой.

До свидания. Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя.

Мой горячо любимый муж, люби меня. Люби меня больше, сильней люби.

Твоя жена, любящая тебя Тамара».

«1 июня 1945 г.

Дорогая Руша!

Отвечаю на твое письмо. Не могу еще раз не отметить эту дату как годовщину своего четырехлетнего пребывания в армии. Никто, кроме тебя, не предчувствовал в тот день, что разлука наша растянется на целую вечность. Только твое вещее сердечко не ошиблось.

(Да, у Димитрия и Тамары родилась дочка 26 мая, 31-го молодую мать выписали из больницы с новорожденной, муж встретил их и отвез за город, где недалеко под Москвой они сняли комнатку на лето, – а 1-го уехал на офицерские трехмесячные сборы в Рязань; что случилось 22-го – весь мир уже 82 года знает… – Н.В.)

Я очень рад, что ты, наконец, получила мою первую посылку, которую так ожидала. Приди она на пару дней раньше – была бы подарком ко дню рождения Оли. Так дочка благодарит и целует меня за красивые коробки с конфектами! Что за славная дочурка у меня растет! Скажи ей, что я тоже целую ее и очень рад, что ей понравилось.

Мне мама написала о том, как они с Олей играют в «маму и дочку», причем, Оля – «мама». Так как у Оли, оказывается, очень капризная и непослушная дочка, то Оля восклицает: «Ну, что ты будешь делать с таким ребенком!». Воображаю удовольствие всех окружающих. Очень хорошо представляю ее во время произнесения этой реплики. Догадываюсь, что тебе самой неоднократно приходилось говорить ей это. Вижу мысленно один из многочисленных эпизодов резвой нашей дочки и слышу интонацию твоего голоса, с которой произносится упомянутая фраза. В общем, растет девчурка…

Итак, первая посылка тобой получена. Но еще три других находятся в пути: апрельская, майская и июньская, которую я только сегодня послал тебе. Я долго колебался, посылать или нет, но решил еще раз довериться почте. Оправдается ли это доверие или нет, неизвестно, но дело сделано. Причиной моего колебания было и то, что я надеюсь все-таки сам приехать и все привезти. Так вот, чтобы не искушать судьбу, я и отправил посылку.

Такой случай произошел при отправке. На почту я поехал со своим сожителем по комнате Загурским. Этот Загурский, хотя по чину младше меня на две ступени, но по годам значительно старше и участвовал еще в империалистической войне (так тогда официально называли Первую мировую – Н.В.). Несмотря на такую разницу между нами, мы нашли друг в друге интересных собеседников, и на этой почве установилось наше единение. Это он сагитировал меня ехать поутру на почту. Ехать надо было за 20 км, и он достал машину у своего начальника. Однако машину пришлось отпустить сразу, как только мы приехали, – на таком условии она была дана ему. Обратный путь предстояло проделать на попутных. Быстро завершив свои дела на почте по сдаче посылок, несмотря на множество сдающих, мы зашагали прочь из города, рассчитывая, выбравшись из него начать голосовать машинам. Почему-то я был уверен, что мы легко устроимся на этом обратном пути. Сознание этой удачливости не покидало меня с утра и весь день оправдывалось. Например, я поспел со своей посылкой как раз вовремя – после меня посылок уже не принимали, я сдал свою последним.

Так вот, идем, беседуя, по асфальтированному шоссе, как вдруг мой спутник восклицает: «Подкова! Это на счастье!» Я взглянул: на асфальте блестела подкова, направленная нам навстречу. И в этот миг мимо прошуршал «виллис» и остановился впереди. Это была одна из наших машин, и мы с удобствами вернулись к себе.

Случай этот, несмотря на его незначительность, показался мне фатальным. Зная твое суеверие и веру приметам, предсказаниям и снам, я рассказал тебе его, хотя и не следовало бы поощрять тебя в этих вещах.

Ты пишешь, что Щукин и Явлинский ожидают меня. Это неплохо, что на черный день у меня есть место. Едва ли только они способны дать мне то, что необходимо, т.е. квартиру. Возможно, будут что-то сулить на будущее, но следует ли верить этим обещаниям?

Подумать только, прошло 11 лет с тех пор, как поступил я в злосчастное это учреждение. Вернуться обратно домой после 4-х лет Войны (с заглавной буквы у автора письма – Н.В.), вернуться, так сказать к разбитому корыту! Вернуться и начать все сначала там же, где начинал 11 лет назад, еще исполненный лучших надежд! Не лучше ли начать сызнова где-нибудь в другом месте?

Но первой моей задачей является возвращение к тебе, к своей семье. Вот так, моя Руша.

А пока, мой дорогой друг, до свидания!

Горячо тебя целую и остаюсь любящий твой муж Димитрий».

Возраст Димитрия под приказ о демобилизации не попал. Впереди полная неизвестность. Суеверия еще больше одолевают мою и без того суеверную бабушку. Ну, конечно, ей уже кажется, что, если б он взял ту подкову, как она – свою… Уже был бы дома, быть может?

И тут, как назло – выпала из трамвая, сильно разбилась…

«Москва

Понедельник, 11 июня 1945 г.

Вчера и сегодня получила твои письма от 15, 27 и 28 мая. И сразу на все три отвечаю. Я тебе долго не писала, Димочка. Я была больна. Со мной произошел очередной несчастный случай. Только не ругай, милый, за мою неосторожность. Видишь ли, милый, я упала, выходя из трамвая. Мне показалось, что трамвай остановился – и сама не могу понять, как это получилось, что оказалось, что он не совсем остановился, а я спокойно вышла из трамвая, ну, и не удержалась, а упала и немного разбилась. Разбила голову и руку. Два дня гуляла по бюллетеню и неделю ходила на работу, но делать ничего не могла. Только ты, пожалуйста, не беспокойся, все уже прошло. И не брани меня. Со мной вечно что-нибудь случается, то я куда-нибудь падаю, то на меня что-нибудь падает. Весной на меня, например, упал карниз, это уже прошло, и теперь я тебе могу об этом сказать. Я всегда сама удивляюсь, почему так случается. Но главное в том, что я всегда легко отделываюсь, каждый раз могло быть хуже.

Мой ненаглядный, ты пишешь, что еще ничего не известно. Мне все равно, будешь ли ты военным или гражданским, лишь бы скорей, скорей быть с тобой. Я гоню недели и дни и призываю тот день, который вернет мне тебя.

Эти четыре года разлуки я переносила: ведь это было неизбежно и неотвратимо, но теперь я нетерпеливо жду тебя! Неужели, еще месяц, может, и больше? Теперь месяцы так бесконечно длинны, тянутся, как годы… Просто невозможно еще так долго прожить без тебя! (…)

Напрасно ты думаешь, любимый, что я не заметила твои усы на фото. Нет, я их заметила, Смотри, только не вздумай их сбрить.

Димушечка, я рада, что ты пишешь, что не имеешь успеха у женщин. Хотя я тебе и не совсем верю. Как же ты не имеешь, когда ты такой прекрасный во всем! Но только знай: я радуюсь и не перенесла бы, если бы ты стал не мой – женщины ведь могут вскружить голову.

Ты мне сообщил печальную весть о смерти Володи – неужели женщина виновата? Очень жаль его, он почти мальчик, у него вся жизнь была впереди…

Ты теперь имеешь ружье и ходишь на охоту, должно быть, это очень увлекательно. А умеешь ли ты метко стрелять? Ты пишешь, что тебе нечего читать. Если найду что-нибудь, то вышлю тебе.

Олечка здорова, просит передать тебе, чтобы ты скорей приезжал. Она целыми днями гуляет во дворе. Приходит только покушать. Она выросла и загорела. Ты удивишься, какая она стала большая. Ну, ладно, ты все равно скоро с ней увидишься. А пока горячо и нежно целую тебя и жду с нетерпением. (…)

Обнимаю и целую бесконечно. (…) Ты мой единственный на всю жизнь.

До скорого свидания! Будь здоров и счастлив! Жду тебя! Люблю! Жду! Скорей!

Бог хранит тебя.

Твоя любящая тебя бесконечно жена Тамара».

Теперь я знаю, в кого я – человек-авария…

«22 июня 1945 г.

Дорогая Руша!

Отвечаю на твое письмо от 11 июня. Ты действительно давно мне не писала, и я уже собирался написать тебе об этом. Но я не хочу «ругаться»: мне вообще не нравится это слово. И я никогда не сделал бы ничего подобного, в особенности, по отношению к своей жене. Я считаю, что супружеские отношения не предполагают, а, наоборот, исключают возможность того, чтобы один супруг «ругал» другого.

Но упрекать тебя я буду непременно. Нужно быть более осторожной в условиях уличного движения в Москве. Не должно быть места рассеянности и невнимательности на улице. Это, конечно, очень юмористически звучит: «То я куда-нибудь падаю, то на меня что-нибудь падает», но легко сказать только, что ты «разбила голову и руку»! Нельзя так, моя милуша! Надо, чтобы было наоборот, как говорится, «всегда выходить сухим из воды». Это умно, а всюду попадаться и оказываться потерпевшим – неумно. Вот так, моя Рушенька! Прими к сведению эти наставления. А в общем, ты моя хорошая зеленоглазая козочка-женушка! Я надеюсь, что, когда я пишу эти строки, ты уже вполне оправилась и чувствуешь теперь себя хорошо, и я надеюсь, что неприятности не будут у тебя повторяться.

Целую тебя, моя хорошая.

Ты меня очень радуешь тем, что много пишешь о нашей дочке Оле. Пусть растет наша дочурка!

В моей жизни, как я уже писал тебе, пока перемен нет. Дела совсем мало. По утрам хожу на занятия, несколько раз в день купаюсь в устроенной запруде, много играю в шахматы, в том числе с нашим генералом ежедневно, и жду перемен в своей жизни и, в первую очередь, встречи с тобой.

Горячо тебя целую и обнимаю, и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

«25 июня 1945 г.

Моя дорогая Рушенька!

Я получил два твоих письма. Оба они очень хороши. Я чувствую большую любовь твою из каждой строчки этих писем, нежный мой ангел Рушенька! Ты действительно мой ангел-хранитель. Это я точно знаю. В трудные минуты моей военной жизни твой добрый гений был со мною. Я часто сам призывал его, и всегда все кончалось хорошо. И я понял, что все это делалось именно ради тебя на протяжении всех этих 4-х лет. Правда, Руша!

Я боюсь, что мое письмо от 22 июня покажется тебе суровым, холодным и наставительным. Мне же просто хотелось, чтобы ты была более осторожной и внимательной, не выпадала бы из трамвая, и чтобы на тебя не падал бы никакой карниз. Хорошо, моя женушка? Я знаю, что ты поймешь меня и не будешь обижаться на своего сурового мужа.

Милый друг, конечно, я стремлюсь к тебе и с нетерпением ожидаю дня нашей встречи: твое сердце тебя не обманывает. Чувства наши еще свежи и горячи, и мы еще будем с тобой, любимая, наслаждаться нашей любовью. Четыре прошедших года мы вообще не будем считать (легко сказать – это после Кинели-то… – Н.В.). Разделяю твое нетерпение, но до сих пор еще не знаю, когда, наконец, буду на Родине. С одной стороны, Указ Верховного Совета о демобилизации не распространяется, как будто, на мой возраст, но говорят, что будут установлены и другие очереди в этом году, которые уже захватят и мой год рождения.

Дел пока никаких нет. Вместе с другими офицерами занимаемся стрельбой в цель – по мишени из пистолета. Как видишь, образ жизни, так казать, офицерский.

На этом, Рушенька, заканчиваю. Целую свою дочку Олю. А теперь горячо целую и тебя, моя любимая супруга. (…) Мне в самом деле горячо хочется обнять тебя и быть с тобой счастливым.

Твой Димитрий».

И вот, новая горечь – хуже той, что сквозила в ее письмах раньше:

«Эти четыре года разлуки я переносила: ведь это было неизбежно и неотвратимо, но теперь я нетерпеливо жду тебя! Неужели, еще месяц, может, и больше? Теперь месяцы так бесконечно длинны, тянутся, как годы… Просто невозможно еще так долго прожить без тебя!»…

Ах, Тамара, Тамара, Тамаруша-Руша… Не месяц – одиннадцать. Одиннадцать месяцев еще, милая… Горечь будет только нарастать, переходя в отчаянье. Кому – и так ли?! – нужно было это последнее их испытание?

И все-таки она верит, что скоро, скоро… Просит поберечь усы, чтоб она успела их еще раз увидать, пока не сбриты… Уж на что-что, а на них Тамара налюбуется вдосталь: усы останутся у дедушки до конца жизни.

«Москва

25 июня 1945 г.

Мой хороший, любимый!

Сегодня получила твою сахарную посылку. Сахар в целости и очень замечательный, мы с дочкой очень благодарим тебя за него. Часть его я на этой неделе отвезу твоей маме.

Димочка, я вижу, ты очень задумываешься над своим будущим, но напрасно, милый. Ведь все само образуется постепенно. В ВЭИ тебе, конечно, не способны дать то, что тебя бы вполне удовлетворило. Будут сулить что-нибудь в будущем, но едва ли дадут. Но нет, сейчас вспомнила, что ВЭИ дали дом на Кузнецком мосту. Это держится под секретом, иначе много найдется желающих получить квартиру. Но я видела проекты, копировала их. Пекель еще тогда узнал от меня об этом и подал заявление, но, как видишь, получил совсем другую «квартиру»… Но об этом пока не думай, мой милый, кроме ВЭИ для тебя в Москве найдется сколько угодно мест, а площадь демобилизованным предоставляется лучшая.

Но не это главное, главным является твое возвращение, мой хороший. Все постепенно образуется, все будет хорошо, только бы скорей, скорей! Дочка тоже заждалась тебя, теперь она меня замучила вопросом: «Война-то кончилась, а папа все не едет. Почему?». Я ей ничего не могу ответить по-настоящему, все равно не поймет.

Димуша, я тебе писала или нет, что я отгородила себе спальню? Получилось довольно уютно. Муре и твоей маме очень понравилось. Удивляюсь, как это я раньше так не догадалась сделать. Ты посмотришь, тебе понравится.

Мужа Муры, наверное, скоро демобилизуют, ему 41 год.

Димочка! Зря ты не взял ту подкову, что вы с товарищем нашли на шоссе. Помнишь ли, когда-то очень давно, гуляя в лесу в Сокольниках, мы с тобой нашли подкову, и я взяла ее себе в сумочку? Она у меня до сих пор цела, она со мной ездила в эвакуацию и обратно вернулась. Ты смеешься, наверное, да?

Ну, хорошо, милый, пока все. До свидания, мой дорогой и любимый друг. Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя. Приезжай скорей, ненаглядный. Горячо целую тебя, мое солнышко светлое. (…).

До свидания. Жду тебя! Очень жду!

Твоя горячо любящая тебя жена Тамара».

«4 июля 1945 г.

Моя милуша Руша!

Ты что-то мне не пишешь, моя хорошая. Уже давно нет от тебя писем, т.е., собственно, около недели от тебя ничего не получаю. Уж не больна ли ты опять? Или сердишься на меня? Но я надеюсь, что ты здорова, что здорова и Оля. И ты не сердись на меня, мой ангел-женушка. Ведь я тебя очень люблю и желаю тебе только счастья. Кроме того, я ожидаю извещения об апрельской сахарной посылке. У меня большое опасение, что она пропала, так как другие посылки, одновременно отправленные моими товарищами, уже получены.

В конце июля я рассчитываю быть в Одессе, если что-либо не изменится, но пока есть основания для такого предположения. Что будет после этого, неизвестно.

Жизнь протекает по-прежнему. В прошлое воскресенье ездил на пикник в одно из наших хозяйств вместе со многими другими офицерами. Это у нас стали практиковать в последнее время. В позапрошлое воскресенье тоже был подобный выезд, но я не поехал, а потом очень жалел, так как там было интересно и весело. На этот раз поехал, хотя всю ночь напролет играл в преферанс и не спал ни капли. Вернулись в 3 часа ночи. День прошел неплохо. Впервые много играл в волейбол. Другие играли в городки. Был обед с изобилием вина, как это у нас водится и преобладанием рыбных блюд (пикник происходил на Мораве), что было очень приятно, так как мясо всем надоело. Непрерывно играл словенский духовой оркестр. Разумеется, были танцы тут же на траве между фруктовыми деревьями сада. В этом я не принимал, как обычно, участия. В общем, все было довольно хорошо, только на другое утро было трудновато подниматься, чтобы идти на стрельбище.

В последние дни установилась крайне холодная погода. Не приходится и думать, чтобы купаться: вода и в самые жаркие дни имела температуру на выше 12-15⁰С. Наши рыболовы (начальник, Володя, Евтюхин) время от времени ездят ловить рыбу. Попадается преимущественно форель. Или ходят в нашей запруде ловить раков, для чего необходимо пройти всего 200 метров. Наловят, сварят и едят. Не участвую ни в том, ни в другом: такое лакомство меня не прельщает.

Получил 3 справки на право получения 3 медалей: «За Вену», «За Будапешт» и «За победу над Германией». Вся грудь теперь будет в бляхах. Лучше уж носить планку с 5-ю ленточками.

Моя Рушенька!

Целуй за меня дочку, а я тебя прижимаю к сердцу и горячо целую. Пиши, милуша!

Любящий тебя твой Димитрий».

Собственно, вот эти «бляхи», плюс «За оборону Кавказа»:

«15 июля 1945 г.

Дорогой Димуша!

Сегодня получила твою майскую посылку, сахар и два куска материи, один – красный в белый горошек, а другой с рисунком и цветочками. Катушек оказалось четыре, а не одиннадцать, как ты писал. Красный материал с успехом пойдет на платья и кофточки.

Милый Димуша, я с сегодняшнего дня нахожусь в очередном отпуске. В этом году их уже разрешили. 24 рабочих дня, с выходными получается месяц. Наверное, сниму комнатку на месяц на даче, нужно с Олей выехать из Москвы и побыть на воздухе. Завтра относительно дачи все должно выясниться и, если выйдет это дело, то в среду мы уже уедем. Из нашего отдела я и Варга первыми вышли в отпуск.

Ты пишешь, что не получаешь от меня писем, – но я пишу, хотя и не так часто. Но ведь я знаю, что мои письма так однообразны и скучны, в моей жизни все без перемен. Я здорова, дочка тоже. Веду тот же скромный образ жизни и почти нигде не бываю. Развлечений не ищу, так как в них не нуждаюсь, да и трудно их найти в Москве и одной. За тебя же радуюсь всем сердцем, что ты так хорошо, так весело проводишь свои досуги. Представляю себе ваши пикники на лоне прекрасной природы, среди фруктовых деревьев… Да, наша простая и скромная жизнь покажется тебе слишком будничной.

Мне же надоело все до крайности. Хочется скорей уехать из Москвы, ходить в лес, купаться. Сейчас стоят ясные солнечные дни и тихие теплые вечера.

Дорогой мой, увижусь ли я с тобой скоро? Что-то я уже не чувствую, что скоро увижу тебя. Но пусть будет, как угодно Богу.

Тебя же люблю горячо и нежно, как любила всегда. Ты моя единственная любовь, и без тебя мне тяжело и тоскливо.

До свиданья, любимый. Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя! Горячо целую и обнимаю, прижимаю к сердцу, которое так истомилось по тебе, которое носит в себе только твой, столь дорогой мне образ.

До свидания, мой дорогой супруг. (…)

Твоя бесконечно любящая тебя жена Тамара».

«16 июля 1945 г.

Понедельник

Милуша-Руша, моя кроткая женушка!

Вчера, вернувшись с очередного нашего «воскресника», получил 2 твоих письма.

Во-первых, я очень рад, что письма все-таки идут, в чем я уже начал было сомневаться, ввиду разговоров о ликвидации нашей почты, во-вторых, доволен, что ты получила мою апрельскую сахарную посылку, о которой я был склонен думать, что она пропала. Теперь в пути опять три посылки: майская, июньская и июльская. В июле пошлю еще одну, продуктовую.

Мой милый друг, я не ошибся: мое письмо от 22 июня тебя огорчило, чего я вовсе не хотел. Твое ответное письмо такое сдержанное, что дало мне почувствовать справедливость моей догадки. Кроме того, в нем ты обращаешься всецело мыслью к дочке – единственному твоему утешению в таких случаях. О, я хорошо знаю свою милушу-Рушу! Ну, хорошо, моя женушка, целую тебя по этому поводу (…).

Ты мне сообщила интересную новость в последнем письме: Мария едет к мужу в Румынию! Это очень интересно: стало быть, она будет либо в Трансильвании, либо в Констанции. Понимаю ее радость. Хотелось бы, чтобы ее личная жизнь наладилась: пора уж ей оторваться от ветки родимой, давно пора! От души желаю ей счастья. Узнал это впервые от тебя. Больше никто мне не пишет. Не знаю, почему: всем я ответил, но, может быть, мои письма не дошли…

Очень заинтересовался я твоим сообщением, что наша богадельня строит дом на Кузнецком Мосту. Мое право на площадь бесспорно в случае моей демобилизации, хотя бы только потому, что перед войной я должен был получить ее в первую очередь, прождав 7 лет. Этот вариант я теперь буду иметь в виду. Хоть богадельня меня и не прельщает, но ради этого поступлюсь своим отвращением к ней, если уйду «в гражданку». Ты очень и очень права, говоря, что все постепенно образуется и что не надо понапрасну ломать голову над устройством своего будущего, над которым довлеет столько обстоятельств, от нас не зависящих. У меня очень много шансов остаться в кадрах, так как говорят, что те, кто был призван до 22 июня 41 г., считаются кадровыми. Ты права, полагая, что мне нравится эта перспектива, нравится быть военным. Правда, есть и отрицательные стороны в этом, но все-таки нравится. И я решил, что если подвернется подходящая должность, то я соглашусь. Все это решится в течение месяца, максимум, полутора, т.е. в августе. Но в этом месяце я уже буду в России, в Одессе, выеду туда в конце июля или начале августа. Итак, там посмотрим и пока не будем загадывать: судьба должна будет решиться на этом побережье Черного моря.

Ты спрашиваешь, почему я не взял подкову? Но ведь не я ее первый заметил. Наша подкова находится у тебя, зачем нам другая?

Руша, отпуск свой возьми не раньше, чем во второй половине августа. Это хорошее время, так что подожди еще немного.

Итак, моя дочурка требует выполнения обещания, руководствуясь железной логикой: война закончилась – папа должен приехать. У нее есть все необходимое, она весела, довольна и счастлива, но, все же, папа ей необходим, так сказать, для комплекта: ведь у всех детей есть мама и папа. Ну, ничего, дождется и она своего. Поцелуй ее за меня.

Мои усы, Руша, при мне, не сбривал их и не собираюсь этого делать. Еще в Ясапати (Венгрия) их отпустил, и теперь они уже пользуются всеобщим признанием. А раньше одни ужасались, другие хвалили. Но главное в том, что мне самому так нравится.

Вот пока и все, моя Рушенька. Письмо, хотя и большое, но какое-то сумбурное – видно, жара последних дней на меня действует. Но главное, кажется, написал.

Теперь же целую тебя крепко (…) и остаюсь твой любящий муж Димитрий».

«31 июля 1945 г.

Милая моя Руша!

Очень давно от тебя нет писем. Не понимаю, чем это можно объяснить. Почта сюда приходит исправно и уже отсутствующего Рябчинского засыпают письмами, которые я собираю, чтобы отправить ему. Надеюсь, что ты и Оля здоровы, что все у вас благополучно. И не только твоих писем нет, но и вообще никаких, так что я в полном неведении о том, что происходит у мамы. Здоровы ли там все, уехала ли Мура, что Роман?

В позапрошлое воскресенье проводил я Рябчинского, а в это – Голованова и остался здесь править. Но, несмотря на эти дополнительные обязанности, дел по-прежнему немного. Могу теперь с достоверностью сказать, что раньше 15 августа я отсюда не выеду, но и не позже, так что в России я буду в конце августа. Пожалуй, тебе не стоит откладывать свой отпуск, чтобы не пропустить хорошее время года, которое ты с дочкой сможешь использовать. Но ты не огорчайся этим: я, все же, считаю, что к лучшему, что я не поехал, например, с Рябчинским, так как перспектива, которая его ожидает, по-видимому, мне совершенно не улыбается. Голованов же поехал туда, куда поеду и я.

Я совершенно здоров, но время от времени меня мучили зубы, и вот сегодня я, чтобы покончить с этим, произвел неприятную, но необходимую расчистку, удалив корни. Операция, сверх ожидания (признаюсь, из-за этого ожидания я ее все время откладывал), прошла легко, и уже сейчас я чувствую себя хорошо. Теперь только остается заказать в Братиславе два моста и водрузить их. Лечусь у частного врача (от своих я достаточно натерпелся), но обойдется мне это недешево, не менее 5000 крон, т.е. около 1000 рублей на наши деньги (100 рублей коронка). Как видишь, строительство большое, главное, чтобы хорошо сделали, а этот расход себя оправдает.

На днях я соберу тебе маленькую посылку, которую хотел послать еще в июне, но не успел среди проводов и хлопот.

Вот и все, моя женушка, пиши и не скучай. А то что же ты мне совсем не пишешь?

Целую тебя, желанный друг мой, горячо и крепко обнимаю.

Дочурку мою целую.

Любящий тебя твой муж Димитрий».