Имя Елизавета понимается в разных смыслах: или как «знание Бога моего», или как «семерица Бога моего», или как «насыщение Бога моего». Во-первых, в смысле знания Бога, Елизавета понимается потому, что Бог знал ее, иными словами, Бог наблюдал за ней с удовольствием и одобрял ее, и наполнял ее собственным знанием.
Во-вторых, Елизавета означает семерицу Бога потому, что она трудилась семью трудами милосердия[176]; или же потому, что сейчас она в седьмом возрасте, возрасте тех, кто почивает на отдыхе и готов перейти в восьмой возраст, а именно в возраст восстания из мертвых; или же по тем семи состояниям жизни, которые она прожила.
Первым ее состоянием было девство, вторым — замужество, третьим — вдовство, четвертым — труд милосердия, пятым — созерцание, шестым — посвящение себя Богу и седьмым — слава. Эти семь состояний ясно видны в ее легенде, благодаря которой о ней можно сказать так же, как говорится о Навуходоносоре в Книге Даниила: «семь времен пройдут над тобою» (Дан. 4: 29).
В-третьих, Елизавета называется насыщением Бога моего, ибо Бог наполнил и насытил ее торжеством справедливости, сладостью добросердечия и крепостию вечности. Так Августин в своей книге «О граде Божием» говорит: Крепость Бога в вечности, Свет Бога в истине и радость в Божественности.[177]
Елизавета, славная дочь короля Венгрии, была благородна по рождению и еще более благородна по вере и преданности Богу. Она возвысила свое и без того знатное происхождение, став примером, пролила на него свет своими чудесами и украсила его милостью своей святости. Создатель природы чудесным образом поднял ее над природой. Ребенком росла она, окруженная королевскими почестями и наслаждениями, но отвергала все то, что любят дети, или же направляла все к Божьей службе, что показывает, как сильно ее нежное детство было усилено ее простотой и как сладка была преданность ее ранних лет. Ребенком стремилась она к серьезным делам, не играя в суетные игры, избегая словесных успехов и процветания, и всегда соотносила дела свои с Богом.
Когда ей было всего пять лет, она проводила в молитвах в церкви столько времени, что ее подруги и служанки едва могли упросить ее поиграть с ними. Они заметили, что если кто-то из них в игре заходил в часовню, то Елизавета следовала за ним, пользуясь еще одной возможностью войти в храм; а когда входила туда, то падала на колени или простиралась ниц на полу. Она еще не выучилась читать, но часто открывала перед собой псалтырь, стараясь что-то понять, и тогда никто не смел беспокоить ее. Порой она ложилась на землю рядом с другими девочками, словно бы играя, но также и для того, чтобы выразить свое уважение к Господу. Играя в обруч или в другие игры, она полностью вверяла себя Богу. Когда девочкой она выигрывала в какую-нибудь игру или получала что-то в обладание иным путем, то делила награду меж бедными детьми, прося их прочесть при этом «Отче наш…» или «Богородице…».
Елизавета взрослела годами и еще больше взрослела в силе своей преданности Богу. Она выбрала себе в советники и заступники Пресвятую Деву, Матерь Божью, а святого Иоанна Евангелиста как стража чистоты своей. Когда бумаги с написанными на них именами апостолов клались на алтарь, а потом случайно распределялись среди девочек, Елизавета трижды молилась и всегда получала бумажку с именем святого Петра, как того и хотела, ибо ее преданность этому святому была столь горяча, что она никогда и никому ни в чем не отказывала, если кто-то просил во имя его. Боясь, что успех может привлечь к ней молву, она каждый день раздавала часть своей собственности. Получая награду в играх, она просила остановиться и говорила:
— Я больше не хочу играть! Я покидаю вас во имя Божие!
Когда ее приглашали танцевать с другими девочками, она проходила один круг и потом говорила:
— Пусть одного тура будет достаточно, и давайте передохнем во имя Господа!
Отвращая вкус подруг от столь пустого времяпрепровождения, она не любила красоты платьев и во всем предпочитала скромность.
Елизавета возложила на себя обязанность ежедневно читать определенное количество молитв, и если она была слишком занята, чтобы выполнить этот обет в течение дня, то когда служанки отводили ее в опочивальню, девочка не спала до тех пор, пока не исполняла своего обещания небесному супругу. Она праздновала торжественные церковные дни столь преданно, что не позволяла прикалывать к своему платью длинные рукава до тех пор, пока не отслужит мессу.
Она запрещала себе носить перчатки по воскресеньям, желая таким образом продлить святое одиночество и насытить свою преданность Богу. С той же целью имела она обычай налагать на себя обязанности по обетам так, чтобы никто не мог отвлечь ее от исполнения ее намерений. Елизавета прислуживала при литургии с таким рвением, что когда читали Евангелие или Господь сил, то убирала рукава, если они были приколоты, снимала ожерелья и любые украшения, носимые на головке[178].
Жила она в своем состоянии девства чисто и невинно, но была вынуждена перейти в состояние замужества, послушно исполняя отцовскую волю. Однако, сохранив веру в Троицу и исполняя десять заповедей, Елизавета заслужила тридцатикратный плод (Мк. 4: 8, 20)[179]. Она склонилась на брачное сожительство не по похотливому желанию, но из уважения к воле отца своего и для того, чтобы воспитывать будущих детей на службу Господу. Таким образом, будучи связанной законом супружеского ложа, она не была связана наслаждением. Это очевидно из того факта, что она дала клятву мастеру Конраду, что если переживет мужа, то останется одинока на всю оставшуюся жизнь.
Итак, Елизавета вышла замуж за маркграфа Тюрингии, поскольку это удовлетворяло ее королевское достоинство, но также и потому, что исполняла Провидение Божие, ибо таким образом многих привела она к Богу и могла научать еще не ведающих. И хотя статус жизни ее изменился, но не изменилась манера жить. И, несмотря на то что велики были ее преданность и смирение перед Господом, тверды ее суровость и самоотречение, неисчерпаемы ее щедрость и сострадание к бедным, не это было ее главной целью.
Елизавета была столь горячо предана молитве, что порой спешила в храм быстрее своих служанок, словно желая какой-то тайной молитвой завоевать особую благодарность Господа. Она часто поднималась среди ночи, чтобы помолиться, хотя супруг умолял ее поберечь себя и дать телу хоть немного отдыха. У нее был уговор с той из служанок, с которой она была ближе всех, что если случайно она проспит время молитвы, то девушка разбудит ее, тронув за ногу. Однажды по ошибке та тронула за ногу маркграфа. Он проснулся мгновенно, но, догадавшись, что произошло, притворился спящим. Чтобы сделать свои молитвы щедрой жертвой Богу, Елизавета часто омывала их своими горячими слезами, но слезы лились у нее счастливо и без усилий, она плакала с печалью и радовалась этой печали, и это украшало ее облик.
И так велика была ее скромность, что ради любви к Господу она никогда не отказывалась от грязной и низкой работы и исполняла ее со свободной преданностью. Однажды она увидела больного уродливого человека и прижала его сальную голову к своей груди, потом остригла ему волосы и вымыла голову, в то время как подруги стояли рядом и потешались. В дни прошений[180]она всегда шла в процессии с босыми ногами, одетая в уродливые шерстяные одежды. Останавливаясь около церквей, она садилась на землю среди нищенок, чтобы послушать службу, словно она была такого же рода и звания, как они.
Когда она входила в храм после рождения детей, то никогда не устраивала из этого праздничного шествия в платьях, шитых золотом и драгоценностями, как это делали другие женщины. Следуя примеру Марии, непорочной Матери, она скромно подносила ребенка к алтарю с агнцем и свечой, что показывало ее отвращение к мирской мишуре. По возвращении она отдавала платье, в котором посещала храм, кому-нибудь из бедных женщин.
Несмотря на свою свободу и высокое положение, Елизавета полностью вверила себя послушанию священнику по имени мастер Конрад. Конрад этот был почти нищим, но весьма почитался за свои знания и набожность. Будучи во власти супруга и соблюдая супружеские права, она вымолила себе возможность слушаться мастера Конрада настолько безоговорочно, чтобы исполнять любые его приказания с уважением и радостью. В этом она стремилась подражать примеру Спасителя, который сумел подчиниться даже смерти.
Например, однажды мастер Конрад приказал ей присутствовать на службе, которую он вел, но в это время к Елизавете прибыла маркиза из Мейсена, и она пропустила молитву. Конрад был настолько строг к ней, что не прощал до тех пор, пока она, раздетая до рубашки, не была выпорота вместе с теми из ее слуг, которые также в чем-то провинились.
Елизавета возложила на себя столь много ограничений и лишений, что тело ее истощилось бдениями, дисциплиной и постом. Она часто избегала супружеской постели и без сна шла, чтобы тайно провести ночь в жалобах и молитвах небесному Отцу. Когда же сон одолевал ее, она засыпала на ковриках, брошенных прямо на пол. А когда муж бывал в отъезде, она проводила целые ночи в молитвах к своему супругу небесному. Часто она просила служанку пороть ее у себя в спальне, в память того бичевания, которое Спаситель принял ради нее, и дабы усмирить плоть.
И такова была умеренность Елизаветы в еде и питье, что за столом ее мужа, ломившемся от яств, она порой не ела ничего или же довольствовалась одним куском хлеба. Мастер Конрад запретил ей вкушать любую пищу, которая ей хотя бы немного нравилась, и она исполняла этот запрет столь неукоснительно, что сколь бы много ни стояло на столе блюд, она брала самый черствый кусок вместе со служанками. В другое время она сидела за столом и разделяла пищу у себя на тарелке, двигая ее от края к краю так, чтобы казалось, будто она ест и чтобы избежать любого упрека в суеверии. Так этой своей вежливостью она давала возможность спокойно вкушать гостям.
Когда они путешествовали, Елизавета стоически выносила все тяготы дороги, а когда ей с мужем предлагали пищу, недостаточно соответствующую их положению, она ничего не брала вообще, а ела с покорностью черствый хлеб, размоченный в кипятке, наравне со своими слугами. Ее муж выделил ей суммы, достаточные для проживания ее самой и еще нескольких ее подруг, которые избрали следовать ее примеру во всем. Часто она отказывалась от того, что было сервировано на королевском столе, и просила пищи простого народа. Ландграф относился ко всему этому терпимо и говорил, что был бы рад и сам жить так же, если бы не боялся этим всполошить весь двор.
Елизавету отличало высочайшее благородство, но самое большое ее желание заключалось в том, чтобы разделить нищету с бедными, дабы достойно воздать Христу за его бедность, иной цели у нее не было. Порой, оставаясь наедине со служанками, она надевала дешевые некрасивые одежды, накрывала голову ветхим платком и говорила им:
— В таком виде пойду я по миру, когда достигну состояния бедности.
Она обуздывала свои желания тугим поводом воздержания, но щедрость ее к бедным ни разу не умалилась. Никогда она не позволяла оставить кого-нибудь голодным и удовлетворяла нужды всех с такой охотой, что была прозвана матерью бедных.
Благословенная Елизавета прилагала все усилия во исполнение семи трудов милосердия, надеясь наследовать царствие небесное и царить там постоянно, и обладать благословением Отца и всех святых, стоящих по Его правую руку. Она одевала нищих и давала средства на погребение бедных и чужестранцев, равно как и одаряла детей при крещении. Часто она принимала детей из крестильной купели, шила для них одежду собственными руками, становясь их крестной матерью, и после делала для них все, что могла.
Однажды она отдала дорогое платье одной бедной женщине, которая так обрадовалась столь щедрому дару, что упала на землю замертво, и все подумали, что она умерла. Благословенная Елизавета, видя ее лежащей, расстроилась, что, сделав такой не в меру дорогой подарок, оказалась причиной смерти несчастной, и стала молиться за нее. Женщина очнулась и встала.
Часто Елизавета собственным тяжким трудом подавала всем пример подлинной скромности и милостыни Господу, прядя шерсть в компании служанок.
Она кормила голодных. Однажды, когда ландграф отправился ко двору императора Фредерика, находившегося тогда в Кремоне, Елизавета собрала весь годовой урожай из его закромов, созвала со всех сторон нищих и обеспечила их пищей, ибо тогда жизнь стала дорога и многим угрожала голодная смерть. Часто она раздавала бедным деньги из собственных средств и средств преданных ей служанок, не довольствуясь этим, продавала и свои драгоценности, отдавая вырученное нуждающимся. Она давала пить жаждущим. Однажды она выставила пиво беднякам, и после того, как все было выпито, кувшины оказались такими же полными, как были.
Елизавета давала приют пилигримам и нищим. У подножья высокой горы рядом с ее замком у нее был огромный дом, и там заботились она о больных и укрепляла отчаявшихся духом, вникая во все их нужды и успокаивала их. Плохой воздух всегда действовал на нее дурно, но во имя любви к Господу она даже в летнюю жару никогда не морщилась от запахов и испарений больных, но собственноручно лечила их, накладывая повязки на раны и промокая их покровом со своей головы, хотя подруги ее едва могли выносить это зрелище.
В этом же доме Елизавета следила за тем, чтобы дети бедных женщин были накормлены и чтобы о них заботились. Она была так добра к ним, что дети называли ее матушкой, окружали и следовали за ней, как будто она и впрямь была их матерью, и каждый старался быть к ней как можно ближе. Она покупала детям маленькие стеклянные тарелочки, чашечки, колечки и прочие игрушки. Верхом она поднималась на гору, неся подарки в складках плаща, часто они выскальзывали и падали на скалы, но никогда ни одна игрушка не разбилась.
Елизавета навещала больных. Ее сострадание к их страданиям так сильно правило ее сердцем, что она часто приходила прямо в их лачуги в одиночку и входила в убогие домишки как к себе домой, не смущаясь ни их местонахождением, ни расстоянием, которое нужно было пройти. Она заботилась об их нуждах и говорила им слова утешения, заслуживая таким образом награду пятью способами, а именно: почитая их своим посещением, трудностью дороги, теплотой сострадания, словами утешения и щедростью даров.
Пеклась Елизавета и о погребении бедных, всегда посещая их похороны, покрывая останки одеждами, сделанными ею собственноручно, а порой и отрезала длинные полосы от своего покрывала, чтобы обернуть в них тела умерших. Она готовила их для погребения своими руками и горевала вместе со всеми, стоя у могилы.
Набожность ее мужа заслуживала награды во всем, что он делал. У него было немало интересов, но он преданно чтил Господа и, поскольку сам не мог участвовать во всех делах супруги, давал ей средства и полную свободу делать все для того, чтобы чтить Бога и спасать тем самыми и его душу. Благословенная Елизавета очень хотела видеть мужа воюющим за веру, и своими горячими увещеваниями убедила его отправиться в Святую землю. Там-то ландграф, доблестный князь, преданный и обновленный в искренности своей веры, и окончил свою жизнь, получив награду за свои добрые дела.
Елизавета горестно приняла свое вдовство, заботясь о том, чтобы собрать шестикратный плод, сочетая соблюдение заповедей с семью трудами милосердия. Как только весть о смерти ее мужа распространилась по Тюрингии, часть вассалов ландграфа объявили Елизавету суетной и расточительной женщиной и с позором изгнали из страны. Тут-то ее скромность и воссияла в полной мере, и давно влекущая нищета приняла ее в свои объятия.
Среди ночи пришла она в дом хозяина харчевни и получила кров там, где обычно отдыхали свиньи. Но и за это она вознесла хвалу Богу. Наутро она отправилась в дом меньших братьев[181] и в благодарность за все те несчастья, что постигли ее, попросила их петь «Тебе, Господи». На следующий день ей с детьми было приказано прийти в дом одного из врагов ее, где ей предоставили для жилья крошечную каморку. Хозяева дома так попрекали и унижали бедную Елизавету, что она обращалась даже к стенам, говоря:
— Если бы они просто были добры ко мне, я пожелала бы им всего самого лучшего!
Понимая, что идти ей больше некуда, Елизавета вернулась в харчевню, а детей разослала по разным местам, где о них могли позаботиться. Перепрыгивая с камня на камень, Елизавета шла по грязной дороге и лицом к лицу встретилась со старухой, с которой была давно знакома, но та даже не посторонилась, и Елизавета упала в жидкую грязь. Не ропща, поднялась она, смеясь и радуясь, и счистила грязь со своих одежд.
Тогда ее тетка, бывшая аббатисой, сжалилась над нищетой Елизаветы и отправила ее к епископу Бамберга, ее дяде. Он принял племянницу с должными почестями и дал ей пристанище у себя в доме, предполагая снова выдать замуж. Служанки, поклявшиеся никогда не оставлять свою госпожу, узнали о намерении епископа и, плача, сообщили о том Елизавете. Но она успокоила их, сказав:
— Я верю в Господа, в любви Которому поклялась. И Он сохранит мое решение непоколебимым, предостережет от всякого насилия и защитит от мужских посягательств. Если дядя мой захочет обвенчать меня с другим, я выставлю против этого весь мой разум и одержу над ним словесную победу. Но если мне не останется иного пути спасения, я отрежу себе нос, ибо такую обезображенную никто меня не захочет.
По приказу дяди Елизавету вопреки ее воле отправили в замок, дабы она находилась там до самого времени свадьбы, и она, рыдая, вручила чистоту свою Господу. И вот, по Божьей воле, тело ее мужа привезено было из-за моря, и дядя призвал Елизавету встретить с любовью супружеские останки. Епископ встретил их торжественной процессией, и благословенная Елизавета выказала им всю свою преданность и пролила немало слез. Затем она обратилась к Господу со словами:
— Благодарю Тебя, Господи, что успокоил меня, ничтожную, получением останков моего супруга, который так любил Тебя. Ты знаешь, Господи, я любила его столь же горячо, как он Тебя, и все же из любви к Тебе я лишила себя его присутствия и послала отвоевывать Твою Святую землю! О, как прекрасно было бы мне продолжать жить с ним и поныне, даже если бы мы оба пошли нищими по белу свету, но все-таки я не отдам и волоска с моей головы за то, чтобы он вернулся живым вопреки Твоей воле, и не зову его к этой земной жизни! Вручаю и себя, и его воле Твоей!
И вот, потеряв стократный плод, даваемый тем, кто борется за евангелическое совершенство и переходит из левой руки страдания в правую руку славы, Елизавета надела монашеские одежды — убогое серое платье из бедной материи. После смерти мужа она, погруженная в добровольное нищенство, готова была просить у дверей, переходя от дома к дому, но мастер Конрад запретил ей это. Одежда ее была столь ветхой, что дыры в рукавах туники были зашиты кусками материи другого цвета, а серый плащ следовало бы сделать подлиннее. Когда ее отец, король Венгрии, услышал о бедности, в которой живет его дочь, он послал к ней рыцаря, дабы убедить ее вернуться в родительский дом.
И когда рыцарь увидел ее одетой в такие лохмотья, смиренно сидевшую и мотавшую нитки, он воскликнул, преисполненный смущением и удивлением:
— Никогда еще свет не видывал королевскую дочь в столь чудовищных одеждах, мотающей нитки!
Но благословенная Елизавета наотрез отказалась вернуться с рыцарем, предпочтя жить в бедности с нищими, чем быть окруженной богатством. Она молила Господа наполнить ее презрением ко всем земным благам, забрать из сердца любовь к своим детям и одарить ее равнодушием и постоянством перед лицом любого оскорбления, дабы дух ее двигался только к Богу, а преданность ее не отвлекалась на препятствия и помехи. Окончив молитву, она услышала, как Господь сказал ей: — Молитва твоя услышана.
И Елизавета сказала служанкам:
— Господь милостиво услышал мой голос, ибо я отношусь ко всем благам земным, как к грязи, и отныне я забочусь о своих детях не больше, чем о ком-либо другом вокруг, я не вижу ни презрения, ни неуважения, и, кажется, я никого больше не люблю, но одного только Бога.
Мастер Конрад часто возлагал на нее несовместимые и противоречивые послушания и отделил от нее всех, к кому, казалось, чувствовала она хоть какую-то симпатию. Так он отослал двух служанок, которые выросли с ней вместе и были ее самыми преданными и любящими подругами; много слез пролила она над этой утратой. Но святой человек предпринял меры, чтобы сломить ее своеволие, и позволил ей направлять все свои желания только к Богу, охраняя ее от воспоминаний слуг о ее былой славе. Она была скора в послушании и тверда в терпении, ибо стремилась владеть душой своей в этом смирении и в послушании увенчаться победой.
Благословенная Елизавета говорила:
— Во имя Господа я боюсь смертных так же, как должна бояться суда небесного. А потому предпочитаю отдавать свое послушание скорее мастеру Конраду, бедному, простому человеку, чем какому-нибудь епископу, дабы никакая словесная жалоба не изошла от меня.
Однажды, повинуясь настойчивому желанию неких монахинь, она посетила их собрание, не получив предварительного разрешения от своего духовного наставника, и он высек ее столь жестоко, что следы от порки были видны на ней в течение трех недель. Слугам своим в ответ на их жалобы она сказала:
— Осока поникает, когда река полноводна, но когда река мелеет, она выпрямляется. И так, когда нам выпадают какие-то несчастья, мы должны низко склониться пред ними, а когда они минуют — подняться в духовной радости к Богу.
Скромность ее была такова, что она не позволяла слугам обращаться к ней со словами «госпожа», но настаивала, чтобы они пользовались обращением на «ты», как это приято между равными.
Она мыла тарелки и чистила котлы, и когда служанки прятали от нее посуду, пытаясь уберечь ее от тяжелого труда, она говорила:
— Если б я могла выбрать еще более черную работу, то непременно выбрала бы.
Дабы еще более уподобиться Марии, Елизавета дала себе клятву непрестанно молиться. В этих молитвах она возносила особую хвалу льющимся слезам, чтобы чаще видеть небеса и зажигать огонь любви в других. Порой, когда она была наиболее счастлива, она проливала слезы радостной преданности так, что, казалось, они брызжут из ее глаз, как из безмятежного фонтана. Чудилось, будто она рыдает и смеется одновременно, ибо она никогда не позволяла слезам омрачать ее чело. А о тех, кто, рыдая, выглядит печальным, она выражалась так:
— Неужто они хотят опечалить Господа? Пусть воздают Богу слезами то же, что дают радостью и восхвалением!
Часто во время молитв и созерцаний ей были видения небес. Однажды в святое время Великого поста она была в церкви и не сводила глаз с алтаря, словно воистину видела там Господа. Так продолжалось некоторое время, и божественное это откровение освежало и услаждало ее. Возвратившись домой, она была очень слаба, но смотрела в окно на небеса, и по лицу ее разливалась такая радость, что она взрывалась смехом. Потом, насладившись радостью от видения небес, она внезапно начала плакать. И так, открывая глаза, она обновляла свою радость, а прикрывая их, возвращалась к потокам слез. До самого повечерия она продолжала пребывать в этом Божественном утешении. Долго Елизавета хранила молчание, но потом неожиданно восклицала:
— Так, Господи, Ты хочешь быть со мной, а я с Тобой, и я хочу, чтобы ничто не могло нас разделить!
Потом слуги часто просили ее рассказать во имя Господа и для их собственного поучения, что же она видела в своих откровениях. И, побежденная их настойчивостью, благословенная Елизавета отвечала:
— Я видела распахнутые небеса, и Иисус склонялся ко мне с добротою и являл мне Свой любящий лик. Вид Его наполнял меня невыносимой радостью, а когда Он исчезал, я могла только оплакивать свою потерю. Тогда Он, сжалившись надо мною, снова дарил мне радость созерцания Своего лика и говорил мне: «Если ты хочешь быть со Мною, то и Я буду с тобой!» И вы сами слышали мой ответ.
А когда ее просили рассказать, что же видела она в алтаре, Елизавета отвечала:
— Не мне говорить вам, что я там видела, но я предавалась великой радости и созерцала дивные творения Божьи!
Часто случалось, что за молитвой лицо ее светилось, а из глаз исходил свет, подобный солнечным лучам. Жар ее молитвы был настолько горяч, что она зажигала им огонь любви в других.
Увидев молодого человека, одетого по последней моде, она подозвала его и сказала:
— Мне сдается, что ты ведешь распутную жизнь в то время, как должен служить своему Создателю! Хочешь ли, я помолюсь за тебя Господу?
— О да, — ответил он. — Я прошу тебя сделать это!
И она погрузилась в молитву, понуждая и его молиться за себя самого, но юноша вскричал:
— Госпожа моя, прекрати молитву! Прошу тебя, перестань!
Однако Елизавета продолжала молиться еще более горячо, и юноша закричал еще громче:
— Остановись! Я в судорогах! Я в огне!
Ему действительно стало так жарко, что пот лился с него градом, а тело его били конвульсии, и он размахивал руками как сумасшедший. Несколько присутствовавших рядом попытались удержать его и обнаружили, что одежды его мокры от пота, а тело горячо так, что невозможно коснуться. Сам же юноша продолжал кричать: — Я весь в огне! Меня пожирает пламя!
Святая Елизавета закончила молитву, и жар у юноши спал. Он пришел в себя и, освещенный Божественной милостью, вступил в орден меньших братьев. Этот случай показал, что жар ее молитвы мог воспламенить и того, кто был холоден сердцем. А юноша, привычный к наслаждениям плоти и не готовый к радостям духа, даже не смог понять, что произошло.
Елизавета, достигнув зенита совершенства через созерцательную молитву Марии, не отказалась и от трудов Марфы, как мы уже показывали это на примере семи трудов милосердия. За свое приданое она получила две тысячи марок и часть этих денег раздала бедным, а на остальные построила большой госпиталь в Марбурге. Это заставило многих людей относиться к ней как к расточительнице, иные и вовсе называли ее безумной. А когда она с радостью принимала оскорбления, ее обвиняли в том, что она слишком быстро вычеркнула из своего сердца память о муже и в этом нашла свое счастье.
После того как строительство госпиталя было закончено, Елизавета приняла на себе обязанность прислуживать бедным как простая служанка. Она входила во все их нужды, мыла их, укладывала в постель, закрывала одеялами и радостно говорила своим подругам:
— Как нам повезло — ведь мы можем омывать нашего Господа и укрывать Его!
В присмотре за больными она настолько была смиренна, что когда бедный ребенок без глаза и с ужасными струпьями на теле пришел в госпиталь, она брала его на руки по семь раз за ночь и сама стирала его постельное белье. Была там и одна женщина с чудовищной проказой, которую Елизавета сама купала и укладывала, чистила и перевязывала ее язвы, прикладывала лекарство, стригла ей ногти и, опускаясь на колени, снимала с нее обувь. Она убеждала болящих признаться в своих грехах и получить святое причастие, а когда одна старушка легкомысленно отказалась, она слезами своими вынудила ее изменить решение.
Когда же Елизавета не была занята заботой о больных, она пряла шерсть, которую присылали ей из монастыря, а вырученные деньги раздавала нуждающимся. Однажды она получила пятьсот марок за свое приданое и обеспокоилась, как правильно разделить их. Она выстроила всех нуждающихся перед собою, надела передник и начала дележку, взяв за правило, что если кто-то переместится в ряду, чтобы получить деньги во второй раз, велеть остричь ему волосы.
Случилось так, что девушка по имени Радегунда, которую все обожали за прекрасные косы, пришла в госпиталь не за тем, чтобы получить деньги, но навестить больную сестру. И поскольку в ряд она не встала, то была приведена к благословенной Елизавете как нарушительница правила, и та приказала остричь ее, несмотря на рыданья и сопротивление девушки. Кто-то из присутствующих заявил, что девушка не виновата, но Елизавета сказала:
— Наконец отныне и впредь она не сможет похваляться на танцах своими косами или заниматься другими пустыми делами!
Она спросила Радегунду, не задумывалась ли она когда-нибудь о том, чтобы начать религиозную жизнь, и девушка ответила, что она давно бы сделала это, если бы не гордилась так своими волосами. Елизавета сказала:
— Теперь для меня куда дороже то, что ты рассталась со своими косами, чем если бы мой сын стал императором.
Радегунда приняла религиозные правила и осталась с Елизаветой, ведя жизнь самую добропорядочную.
Однажды у бедной женщины родилась дочь, Елизавета приняла новорожденную из купели и окрестила ее своим именем. Потом она позаботилась о ее матери и отдала ей рукава от верхнего платья одной из своих служанок, чтобы укутать младенца. Матери она дала еще и свою обувь. Три недели спустя женщина бросила малышку и тайно сбежала с мужем. Когда Елизавета об этом услышала, она принялась жарко молиться, и беглецы не смогли сделать дальше ни шагу, принуждены были вернуться и просить у нее прощения. Елизавета упрекнула их в неблагодарности, как они того и заслуживали, и вернула им ребенка, чтобы они заботились о нем, обеспечив их для этого всем необходимым.
Все ближе подходило время, когда Господь намеревался вызволить свою возлюбленную из темницы этого мира и взять к себе в царство ангелов ту, что презирала царства земные. Христос явился ей и сказал:
— Прииди, возлюбленная Моя, в вечную обитель, что Я приготовил тебе!
Елизавета была в жару и лежала, отвернувшись к стене, но те, кто стояли вокруг, услышали, как она напевает нежную мелодию. Когда одна из подруг спросила, что это значит, Елизавета ответила:
— Птичка залетела меж мной и стеной. И поет она так сладко, что запела и я.
На протяжении всей болезни она была радостна и все время молилась. За день до смерти она сказала тем, кто был с нею:
— Что бы вы сделали, если бы рядом с вами появился дьявол?
И спустя некоторое время, как бы изгоняя дьявола, три раза прокричала:
— Ступай прочь!
Потом она сказала:
— Уже почти полночь, час, который избрал Христос, чтоб родиться и лежать в яслях.
Когда же мгновение ухода приблизилось, благословенная Елизавета произнесла:
— Наступило время, когда всемогущий Господь призывает своих друзей на небесную свадьбу!
Спустя некоторое время она издала последний вздох и почила в мире в году 1231 от Рождества Христова.
И хотя ее преподобное тело лежало непогребенным четыре дня, от него не исходило запаха тления, но шел лишь дивный аромат, освежавший все вокруг. Затем на крыше церкви появились стайки птичек, никогда доселе там не виданные. Их мелодии были столь сладки, а гармонии столь разнообразны, что музыка эта, под которую проходили похороны святой, очаровала всех, кто ее слышал, и глубже становилась печаль бедных и сильнее — преданность друзей. Некоторые отрезали пряди волос усопшей, другие отрывали кусочки ткани от ее погребальных одежд, чтобы сохранить их как драгоценные реликвии. Тело ее было помещено в саркофаг, из которого, говорят, потом долго точилось масло.
Множество чудес, сопровождавших смерть Елизаветы, показывают всю высоту святости, которой она достигла. Рассмотрим, во-первых, пение птиц и отречение от дьявола. Птичка, оказавшаяся между Елизаветой и стеной, и певшая столь сладко, что запела и святая, — суть Ангел, посланный стать ее защитником и уверить ее в вечной радости. Порой, чтобы увеличить смятение проклятых, перед смертью им открывается их вечное наказание; но, побуждая избрать вечное спасение, порой им открывают и утешение. Пение же Елизаветы в тот момент было свидетельством огромной радости, которую это откровение пробудило в ней, радости столь великой, что она не смогла удержать ее в сердце, но проявила в сладких звуках голоса. Дьявол тоже приходит к умирающим святым, чтобы проверить, имеет ли он над ними какую-то власть, но поскольку никаких прав на Елизавету у него не было, он исчез неузнанным.
Во-вторых, ее чистота и целомудрие были проявлены в сладком аромате, исходившем от ее тела; ибо поскольку во время жизни тело это сияло чистотой и невинностью, смерть лишь придала ему аромат.
В-третьих, ее совершенство и высокое достоинство были проявлены радостным пением птиц. Мы верим, что птички, радостно певшие на коньке церковной крыши, были ангелами, посланными Господом, чтобы унести ее душу в небеса и почтить ее тело небесными гимнами. Как сонм бесов вьется вокруг душ умирающих грешников, дабы возбудить в них ужас и протащить их души в ад, так и множество ангелов собираются в час смерти вокруг праведника, дабы ублажить его и переправить его душу в царствие небесное.
В-четвертых, глубина милости и сострадания благословенной Елизаветы была проявлена истечением масла. Масло точилось из ее тела, ибо во время своей земной жизни она совершила бессчетное количество милосердных дел. О, какой великий дух сострадания должен разливаться сейчас в тех, из чьих тел, лежащих во прахе, точится масло!
В-пятых, после того, как душа Елизаветы улетела из тела, Бог прославил ее силу и славу огромным количеством чудес, о некоторых из которых мы здесь расскажем, но многие будем вынуждены и пропустить ради краткости.
В одном монастыре в окрестностях Хильдесхайма в Саксонии жил монах-цистерцианец по имени Генрих. Он был болен и страдал от таких сильных болей, что все монахи сочувствовали ему и волновались из-за его отчаянных криков. И вот однажды ночью ему явилась прекрасная женщина в белых одеждах и сказала, что, если больной хочет вернуть себе здоровье, он должен дать обет святой Елизавете. На следующую ночь она опять явилась и подала монаху тот же совет. Поскольку и аббат, и приор были тогда за пределами монастыря, монах дал эту клятву, посоветовавшись лишь со своим непосредственным наставником.
На третью ночь женщина появилась снова и осенила его крестным знамением, после чего он излечился. Когда об этом услышали аббат и приор, они очень удивились выздоровлению Генриха, но засомневались, сможет ли он исполнить свой обет, поскольку никакому монаху не разрешено приносить обеты и клятвы без разрешения старших. Приор также добавил, что монахам часто являются sub specie boni — «под видом добропорядочных» — бесы, которые вводят их в соблазн давать подобные запрещенные клятвы, и вышеупомянутому монаху надо бы выправить свой пошатнувшийся разум признанием. Тем не менее на следующую ночь женщина в белом опять появилась перед Генрихом и сказала:
— Ты будешь болеть до тех пор, пока не исполнишь своего обета!
И болезнь тут же вернулась к нему, и он был мучим страшной болью. Аббат, услышав о таком повороте событий, дал монаху необходимое разрешение и распорядился, чтобы ему принесли вдоволь воску, дабы он мог создать требуемый образ. И снова здоровье Генриха восстановилось. Он ревностно исполнил свой обет и впоследствии никогда уже более не страдал от возвращения болезни.
В окрестностях Майнца жила молодая женщина по имени Бенинья, которая как-то раз попросила слугу подать напиток, и раздраженный слуга дал его ей со словами:
— На, выпей дьявола!
Бенинье показалось, что в горло ей пролился огненный поток, и она закричала от сильнейшей боли. Затем живот ее раздуло, как шар, и она ощутила, будто внутри нее вертится какое-то животное. Она жалобно стонала и пронзительно кричала, и все поняли, что ею овладел дьявол. Так прожила она целых два года. Однажды ее привели к гробнице святой Елизаветы, и там дала она обет. Ее поместили на самый верх гробницы почти бездыханную, но когда ей предложили съесть кусок хлеба и дали выпить немного святой воды, то, к удивлению и радости всех присутствовавших, она поднялась совершенно здоровой.
В окрестностях Утрехта жил человек по имени Гедерик, у которого отнялась рука. Дважды он посещал могилу святой Елизаветы, но не получил облегчения, и тогда он пошел в третий раз вместе с преданной ему женой. По дороге они встретили старика благородного вида, поприветствовали его и спросили, откуда он. Старик рассказал, что идет из Марбурга, где покоится тело святой Елизаветы и где происходит много чудес. Гедерик же рассказал ему о своей парализованной руке, в ответ на это старик перекрестил его со словами:
— Ступай с верой, ты будешь здоров, только помести свою отнявшуюся руку под камень, что стоит в изголовье могилы; и чем дальше ты просунешь руку, тем быстрей произойдет твое исцеление. Думай в тот момент о святом Николае, ибо он всегдашний друг и помощник святой Елизаветы в ее чудесах!
Старик добавил, что те, кто, получив желаемое, тут же покидают останки святой, совершают большую ошибку, потому что святым нравится, когда помощь их ищется с настойчивостью. С этими словами старик исчез, и больше они никогда его не видели. Супруги продолжили свой путь в Марбург, удивляясь внешности старика и его исчезновению, но убежденные в том, что получат желаемое. Гедерик в точности исполнил наказ незнакомца, положил руку под камень в головах гробницы, а когда извлек ее, она оказалась совершенно здоровой.
Человек по имени Герман из окрестностей Кельна сидел в тюрьме в ожидании приговора. Он полностью вручил себя Богу и со всей преданностью, на которую был способен, просил прийти ему на помощь святую Елизавету и мастера Конрада. На следующую ночь оба они явились ему, окруженные слепящим сиянием, и всячески утешали узника. Наконец приговор был вынесен, он гласил, что юноша должен быть повешен на эшафоте в тевтонской миле от города. Судья, тем не менее, разрешил родителям взять и похоронить тело. Могила была вырыта, и отец преступника вместе с дядей положили туда труп, взывая к заступничеству святой Елизаветы. В это же самое время, к восторгу и потрясению присутствовавших, мертвец ожил.
Школяр по имени Бурхарт из окрестностей Майнца как-то ловил рыбу, но по неосторожности упал в реку и утонул. Его скоро вытащили, но тело было негнущимся, без всяких признаков жизни, движения и чувств, а потому нашедшие сочли мальчика мертвым. Но милость святой Елизаветы исполнилась над ним, и, к удивлению собравшихся, он вернулся к жизни совершенно здоровым.
Мальчик трех с половиною лет по имени Уголин, тоже из окрестностей Майнца, умер на дороге, и тельце его, вытянувшееся и безжизненное, лежало в колее. Мать отнесла его на четыре тевтонские мили, взывая со всей преданностью к святой Елизавете, и малыш ожил, оказавшись совершенно здоровеньким.
Четырехлетний малыш упал в колодец, и человек, пришедший за водой, заметил тело, лежавшее на дне. Он с трудом вытащил ребенка, но был уверен, что тот мертв. В смерти его не сомневались и из-за того, что ребенок долго пробыл под водой, и из-за неподвижности его тела, и из-за широко распахнутых от ужаса глаз, и из-за раскрытого рта, потемневшей кожи и полного отсутствия движений и ощущений. Но нашедший стал горячо молиться святой Елизавете, призывая ее милость к несчастному, и малыш вернулся к жизни.
Была еще и девочка, упавшая в реку, будучи вытащена, она быстро оправилась по милости святой Елизаветы.
Там же, в окрестностях Майнца, жил человек по имени Фредерик, отличный пловец. Плавая у берега реки, он увидел бедняка, излечившегося от слепоты по вмешательству святой Елизаветы, и начал насмехаться над ним и презрительно брызгать ему в лицо водою. Бедняк обиделся и сказал:
— Святая госпожа, что одарила меня своей милостью, отмстит тебе за меня, и ты не выйдешь из этой воды, но утонешь в ней!
Пловец не придал значения этим словам и смело поплыл на стремнину, но неожиданно потерял всю свою силу и камнем пошел на дно. Нашли его нескоро, но когда достали из воды, горько оплакивали. Один из родственников обратился за помощью к святой Елизавете и преданно молил ее о помощи, и очень скоро утонувший начал дышать, а потом и вовсе поднялся, жив и здоров.
Некий Джон из окрестностей Майнца, хотя он и не совершал никакого преступления, был сочтен вором и приговорен к повешению. Он умолял тех, кто был рядом, молиться святой Елизавете, прося заступницу помочь ему, если он того заслуживал. Тем не менее его повесили, но вдруг несчастный услышал над собой голос:
— Исповедайся сердцем святой Елизавете — и будешь свободен!
В тот же момент веревка Джона оборвалась, и он грохнулся оземь, в то время как другие висельники остались висеть. Юноша не получил никаких увечий, не считая того, что порвал новую рубаху. И он горячо взмолился:
— О святая Елизавета, ты освободила меня и дала упасть на мягкую землю!
Правда, были те, кто потребовали повторного повешения, но судья заявил:
— Я не имею права вешать во второй раз того, кого освободил Господь.
Один простой монах, звавшийся Вольмар, из монастыря неподалеку от Майнца был крайне религиозен и изнурял свою плоть столь нещадно, что на протяжении двадцати лет носил на голом теле вериги из кожи и железа и спал на камнях и палках. Он работал на мельнице, и однажды его рука попала в жернова и была повреждена столь тяжко, что мясо было сорвано со всех сторон, кости и сухожилия сломаны и порваны, и конечность выглядела так, будто ее истолкли в ступе. Боль была настолько сильна, что Вольмар просил отрезать ему руку. Будучи всю жизнь предан святой Елизавете, он беспрерывно обращался к ней за помощью, и вот ночью она явилась ему и спросила:
— Хочешь ли ты излечиться?
— О, прошу тебя, конечно, хочу! — ответил он.
Она взяла искалеченную руку, связала сухожилия, сдвинула вместе кости, приложила вокруг мышцы и соединила руку с запястьем. А утром брат Вольмар увидел, что рука его полностью зажила, и он показал ее всей братии, к вящему удивлению последней.
Там же поблизости от Майнца пятилетний мальчик по имени Дитрих родился слепым, но милостями святой Елизаветы прозрел; однако у него не было век, и кожа заросла на глазах, полностью закрыв их, создавая впечатление, будто никаких глаз под ней нет. Его мать отвела его к гробнице святой Елизаветы, протерла ему кожу над глазами землей с ее могилы и стала просить у святой помощи. И тут кожа лопнула, и на свет явились два глазика, еще затуманенные и налитые кровью. Так, через милости святой Елизаветы мальчик получил благословение и стал видеть.
Девушка по имени Беатриче из той же местности долгое время страдала множеством тяжких болезней. Со временем на спине у нее вырос горб, а в груди опухоль. Она была настолько сгорблена, что не могла стоять прямо и вынуждена была постоянно поддерживать себя, опираясь руками о колени. Не в силах найти иное средство для исцеления, мать умудрилась отнести ее в некоем подобии корзины на могилу святой Елизаветы, и они оставались там десять дней. Наконец, потеряв всякое терпение, бедная женщина пожаловалась святой Елизавете такими словами:
— Ты отдаешь свои милости кому угодно, а меня, несчастную, даже не слышишь! Я уйду домой и всем, кому могу, отсоветую ходить к тебе!
И рассерженная, она отправилась обратно, таща на себе свою дочь-калеку, кое-как прошла милю с половиной, но тут девушка застонала от боли и вдруг заснула. Во сне она увидела прекрасную женщину со светящимся ликом, которая легко коснулась ее горба и груди, после чего сказала:
— Вставай, дитя мое, и иди!
Девушка проснулась и обнаружила, что все ее хвори прошли. Она рассказала матери о видении, и обе они были рады и счастливы. Немедленно вернувшись к гробнице, они вознесли хвалу Господу и оставили на могиле корзину, в которой больше не было никакой нужды.
Женщина по имени Гертруда из того же места была парализована много лет на обе ноги и страдала искривлением спины. Во сне она получила совет идти к святому Николаю и заслужить помощь его милостями. Ее принесли в церковь Святого Николая, и тут же обнаружилось, что одна нога у нее выздоровела. Позднее, сама не своя от боли, она попросила принести ее к могиле святой Елизаветы и положить на надгробие. Вторая нога ее и спина немедленно выправились.
Жившая неподалеку женщина по имени Скинтруда ослепла на год, и ее приходилось водить за руку; но она поручила себя заботам святой Елизаветы, и зрение к ней вернулось.
Там же некий Генрих, тоже лишившись зрения, посетил гробницу святой Елизаветы и получил в дар полнейшее исцеление. Позже он же страдал геморроем столь тяжко, что все в семье уже ждали его смерти. Но кто-то принес ему земли с могилы Елизаветы, он смешал ее с водой, выпил и полностью вернул себе здоровье.
Мехтильда, девушка из Трира, была слепа, глуха и не могла ни говорить, ни ходить. Отец и мать поручили ее святой Елизавете, и та вернула девушке все, чего бедняжка была лишена. Все вокруг радостно воздавали хвалу трудам Господа и святой Елизаветы.
Была также женщина по имени Гедвига, тоже жившая неподалеку от Трира, она совершенно ослепла на целый год и решила прибегнуть к покровительству святой Елизаветы. Ее привели к могиле святой, и там у болящей открылся один глаз. Однако, вернувшись домой, она почувствовала мучительную боль в слепом глазу и снова обратилась к святой Елизавете, на что святая явилась ей и сказала:
— Ступай к алтарю, промой глаза корпоралом[182] и тогда выздоровеешь!
Женщина сделала, как было сказано, и излечилась.
Человек по имени Теодорих, живший рядом с Майнцем, был поражен такой болезнью ног, что мог передвигаться только поддерживаемый кем-то. Он поклялся посетить гробницу святой Елизаветы с дарами. И хотя он жил всего лишь в десяти милях от могилы, ему пришлось добираться туда целых восемь дней. Он пробыл у гробницы четыре недели, не получая никакого облегчения. Отправившись обратно, Теодорих остановился и прилег отдохнуть рядом с другим калекой. Заснув, он увидел во сне, что кто-то приблизился к нему и облил водой. Хромой проснулся и злобно обратился к лежавшему рядом:
— Зачем ты облил меня водой?
Но тот ответил:
— Я не обливал тебя, однако думаю, что вода эта послужит к твоему выздоровлению.
Теодорих поднялся на ноги и обнаружил, что полностью здоров, тогда он забросил костыли на плечо и бодро зашагал обратно к могиле святой Елизаветы, а после, радостный, вернулся к семье.