Иоанн по прозвищу Хризостом, или Златоуст, был уроженцем Антиохии, сыном родителей благородного происхождения Секунда и Анфузы. «Трехчастная история»[213] дает нам полное описание его жизни, наследства, характера и тех несчастий, которые пришлось ему вынести.

Иоанн стал рано заниматься философией, но затем оставил это занятие, чтобы полностью посвятить себя Священным Писаниям. Он был рукоположен священником и служил слишком строго по своей ревности к целомудрию. Он был скорее груб, чем вежлив, и, поскольку всегда сосредоточивался на том, чтобы совершать правильные поступки в настоящем, был неспособен посмотреть вперед на последствия своих действий. Те, кто плохо его знал, могли посчитать его раздражительным в беседах, но он был прекрасным учителем, умевшим замечательно объяснять и прояснять суть, а также несравненным стражем строгой морали.

В царствование цезарей Аркадия и Гонория, при понтифике Дамасе[214], Иоанн был рукоположен священником в подчинявшемся Риму Константинополе. Решив раз и навсегда изменить жизнь клира, он возбудил среди него ненависть к себе: они считали его сумасшедшим и клеветали на него повсюду. Он никогда никого не приглашал к себе отобедать и не хотел быть приглашаем другими. Ходили слухи, что он ведет так себя потому, что манеры его за столом чудовищны. Другие же говорили, что он никого не приглашал разделить с ним трапезу, поскольку предпочитал только самые дорогие и изысканные блюда. Правда же заключалась в том, что строгое воздержание часто причиняло ему тяжкие головные и желудочные боли, потому он и избегал праздничных застолий.

Народ любил его за службы, проводимые в храме, и не обращал внимания на то, что говорят завистники. Недоброжелательность по отношению к нему выросла еще больше, когда Иоанн принялся обличать людей высокого положения.

Один эпизод продемонстрировал всем действительную суть Иоанна. Евтропий[215], препозит императора, бывший в тот год консулом, захотел отомстить некоторым людям, искавшим спасения в церкви. Поэтому он сделал так, что император издал закон, уничтожающий право таких беглецов и предписывающий церквам их выдачу. Но спустя недолгое время Евтропий сам впал в немилость у императора и побежал за спасением в церковь. Епископ Иоанн, услышав об этом, вошел в храм и обнаружил там препозита спрятавшимся под алтарем. Прямо тут же он произнес речь, полную жестоких упреков и обличений самого Евтропия. Нежелание Иоанна смилостивиться над несчастным и то, что он продолжал порицать его, многих настроило против епископа. Евтропия взяли в темницу и обезглавили. По многим причинам многие люди критиковали и грубо укоряли Иоанна, и число этих людей все росло и росло.

Теофил[216], епископ Александрии, был озабочен тем, чтобы сместить Иоанна и заменить его священником по имени Исидор, а потому искал оснований, позволявших законно сместить епископа. Народ же, наоборот, защищал Иоанна и жадно вкушал духовную пищу его учения. А Иоанн продолжал принуждать священников жить по законам Христа, говоря, что тот, кто не хочет жить по священническому канону, недостоин и чести быть священником. Он не только управлял Константинополем железной рукой, но старался навести порядок и в нескольких соседних провинциях, внедряя в них законы, подкрепленные имперской властью. Когда он узнал, что в Финикии до сих пор есть еще языческие капища, он послал туда клир с приказанием, чтобы все языческие храмы были разрушены.

В это время жил некий Гаймас[217], кельт по рождению и настоящий варвар по характеру. Он был увлечен своими тираническим амбициями и впал в ересь арианства, оставаясь при этом командующим армией. Он попросил императора отдать ему и его сотоварищам одну церковь в городе. Император, дабы не выглядеть тираном, не возражал. Он обратился к Иоанну с просьбой отдать один храм. Но Иоанн, твердый в своей добродетели и сжигаемый ревностью, ответил:

— О император, не позволяй этого или отдай святое псам! Не бойся этого варвара! Вызови нас обоих, и сам услышишь, что мы скажем друг другу. Я прикушу ему язык, и это остановит его самонадеянные требования!

Император был счастлив услышать такие речи и вызвал обоих явиться к нему на следующий день.

Когда Гаймас потребовал для себя церковь, Иоанн сказал:

— Дом Божий открыт для тебя везде, и никто не может помешать тебе молиться.

Гаймас ответил:

— Я принадлежу к иной секте и имею право требовать храм для себя и своих людей. Я много трудился на благо римского государства, и мое прошение не может быть отклонено.

Иоанн же сказал:

— Ты получил немало наград — наград, превышающих твои заслуги. Ты стал командующим армией, и, более того, ты носишь тогу консула. Ты должен помнить, кем ты был раньше и как вознагражден ныне, как нищ ты был и как богат ты стал, какие рубища ты носил и как роскошно одет ты ныне. И поскольку столь малые труды принесли тебе столь великую прибыль, не будь неблагодарен по отношению к императору, осыпавшему тебя почестями.

Этого оказалось достаточно, чтобы Гаймас закрыл рот и умолк.

Иоанн продолжал править Константинополем твердой рукой, но Гаймас возжаждал уже целой империи. И поскольку тать ничего не может сделать днем, ночью подослал своих варваров поджечь дворец императора. Вот тут-то и стало видно всем, как Иоанн охранял город. Перед варварами предстало великое воинство вооруженных ангелов в человеческом обличье, и поджигатели мгновенно разбежались.

Когда об этом сообщили Гаймасу, он ничего не мог понять, поскольку знал, что все его регулярные войска стоят гарнизонами по другим городам. Он послал варваров в следующую ночь, но они снова были отогнаны одним видом ангелов. Наконец Гаймас отправился сам, увидел чудо и подумал, что войско это спрятано днем, а охраняет город только ночью.

Он отправился во Фракию, набрал там большое войско и разграбил страну. Люди были запуганы жестокостью варвара. В это время император возложил на Иоанна поручение отправиться послом к Гаймасу, и Иоанн, оставив старые распри, поехал туда со рвением. Гаймаса тронула искренность святого, и он, забыв его упреки, выехал встретить его далеко вперед. Он взял Иоанна за руку и в знак смирения положил ее себе на глаза, а сыновей заставил обнять святые колени епископа. Такова была сила добродетели Иоанна: даже такого страшного человека смог он склонить к смирению и страху.

В то время возник спор о том, имел Бог тело или нет. Много было словесных битв и несогласий по этому поводу, одни поддерживали первое мнение, другие — второе. Большинство последних составляли простые монахи, ввергнутые в обман и говорившие, что Бог был отделен от телесной формы. Теофил, епископ Александрии, придерживался обратной точки зрения. Он спорил против тех церковников, которые утверждали, что у Бога есть человеческий облик, и проповедовал, что Бог бестелесен. Об этом узнали египетские монахи, которые оставили свои жилища и прибыли в Александрию, где принялись возбуждать недовольство Теофилом и даже пытались убить его. Эти действия напугали Теофила, и он сказал им:

— Я смотрю на вас и вижу лик Божий.

Они же ответили:

— Если ты действительно считаешь, что Божий лик схож с нашими, предай анафеме книги Оригена[218], которые противоречат нашему верованию! А если ты не сделаешь этого, то окажешься восставшим против императоров и самого Бога, и всем будет явлен твой позор.

— Только не совершайте насилия, — сказал Теофил, — и я сделаю все, чтобы ублажить вас.

Таким образом он отразил нападение монахов. Но заметим, были обмануты не хорошо выученные настоящие монахи, а простые, возбужденные горячкой своей веры, поднявшиеся против братьев, придерживавшихся противоположного мнения, и убившие многих из них.

Пока все это происходило в Египте, Иоанн в Константинополе процветал в своем учении и был обожаем всеми. Тем не менее количество ариан росло, и они получили храм за стенами города. Они собирались там по субботам и воскресеньям, ночами пели на улицах гимны и антифоны, а на рассвете, все еще продолжая петь, маршировали через ворота к центру города и обратно к собственной церкви. Делали они это в насмешку над православными, часто напевая:

— Где вы, говорящие о могуществе трех в одном?

Иоанн опасался, что простой народ может быть увлечен этими песнями в ересь, и распорядился, чтобы истинно верующие тоже собирались и пели ночами гимны, дабы не слышать пения других и укреплять верующих в их вере. Также он сделал серебряные кресты и носил их с серебряными подсвечниками.

Ариане, загоревшиеся ревностью и завистью, зашли так далеко, что решили совершить убийство. Однажды ночью Бризон, один из евнухов императрицы, которого Иоанн назначил возглавлять хоры поющих, был убит камнем, и, хуже того, в каждом хоре тоже было убито по нескольку человек. Император, взволнованный этими беспорядками, запретил арианам распевать гимны публично.

В это время Севериан, епископ Габалы[219], человек, уважаемый своим окружением, фаворит императора и императрицы, прибыл в Константинополь и был тепло встречен Иоанном. А когда вскоре последний отправился в путешествие по Азии, он оставил Севериану на попечение свою церковь. Но Севериан был вероломен и стал ластиться к народу. Серапион[220], один из клириков Иоанна, осторожно рассказал Иоанну об этом. Однажды, когда Севериан проходил перед ним, Серапион не встал, и оскорбленный епископ закричал:

— Если этот Серапион не умрет, то Христос не был рожден в человеческом естестве!

Услышав это, Иоанн вернулся в Константинополь и выгнал Севериана из города как богохульника. Императрица была страшно расстроена. Она вызвала Иоанна и попросила помириться с Северианом. Он же отказался сделать это до тех пор, пока она не принесет своего малолетнего сына Феодосия и не положит его епископу на колени, прося и умоляя простить Севериана.

В это же время Теофил, епископ Александрии, несправедливо снял Диоскора[221], святого человека, и Исидора[222], раньше бывшего его другом. Эти двое прибыли в Константинополь, рассказали о случившемся императору и Иоанну. Иоанн отнесся к прибывшим с большим уважением, но не спешил принимать их сторону до тех пор, пока не узнает о происшедшем как можно больше. Однако до Теофила дошли ложные слухи, будто Иоанн состоит в союзе с Диоскором и Исидором и поддерживает их. Это разгневало Теофила, и он бросил все свои силы не только на то, чтобы отомстить двум ослушникам, но и на то, чтобы убрать с глаз долой Иоанна.

Скрывая свои истинные намерения, он отправил послания епископам всех городов, в которых сообщалось о его желании осудить работы Оригена. Создав видимость дружбы, он обманул Епифания, святого и уважаемого епископа Кипра, и попросил его осудить книги Оригена, поскольку сам он якобы сделал то же. Епифаний, чья святость удерживала его от подозрения кого-либо в непорядочности, вызвал своих епископов на Кипр и запретил чтение Оригена, после чего он написал Иоанну, понуждая и его остановить чтение этих книг и прислать подтверждение тому, что указание его исполнено. Тем не менее Иоанн не обратил на это внимания и продолжал проповедовать доктрину Церкви, выдающимся деятелем которой был, и нимало не беспокоился о заговорах, плетущихся вокруг него.

Наконец Теофил выпустил наружу свою долго скрываемую ненависть к Иоанну, и стало ясно, что он желает его смещения. Враги епископа, множество клириков и дворцовых чиновников посчитали, что настало удобное время, и сделали все, чтобы созвать в Константинеполе совет, настроенный против Иоанна. Но в город приехал Епифаний, привезя с собой осуждение книг Оригена. Ничего не говоря о Теофиле, он склонился принять гостеприимство Иоанна. Некоторые епископы, исходя из уважения к Епифанию, подписались под осуждением Оригена, но гораздо большая их часть отказалась. Среди последних был и Феотин, епископ Скифии, человек, известный своей прямотой, который ответил Епифанию следующими словами:

— Я не позволю себе ни совершить несправедливости по отношению к тому, кто так преданно служил до самого своего упокоения, ни отважиться на богохульство, осудив труды того, кого не находили причин осуждать наши предшественники, ибо и сам не нахожу у него в учении ошибок. Те, кто возводит на него обвинения, сами себя не разумеют. Афанасий, защитник Никейского собора от ариан, взывал к этому человеку как к свидетелю веры. Он ставил книги Оригена на один уровень со своими и говорил: «Ориген, этот обожаемый, не знающий устали человек, свидетельствует нам о Сыне Божием, подтверждая, что он совечен Отцу».

Однако Иоанн вполне благосклонно принял то, что Епифаний в нарушение всех правил стал служить в его церкви, и по-прежнему просил его оставаться с ним среди других епископов. Епифаний ответил, что не останется в его храме и не станет служить, если только Иоанн не прогонит Диоскора и не осудит книги Оригена. Иоанн отказался подчиниться, и Епифаний оказался в стане врагов епископа. Он осудил труды Оригена, объявил приговор Диоскору и принялся позорить Иоанна как защитника последнего. Иоанн отправил ему такое послание: «О Епифаний, ты совершил множество деяний, противных правилам! Во-первых, ты провел службу в церкви, относящейся к моей юрисдикции. Во-вторых, по собственной власти ты праздновал священные мистерии, в-третьих, когда я пригласил тебя, ты не явился, отделавшись извинениями, и, наконец, ты слишком веришь в себя. А потому берегись, как бы не началась смута среди народа и не поглотила тебя самого!»

Получив это послание, Епифаний оставил город, но до отъезда на Кипр тоже написал Иоанну: «Надеюсь, что ты не умрешь епископом». На это Иоанн ответил: «Я надеюсь, что ты никогда не доберешься до родины». Обе надежды исполнились: Епифаний умер по дороге домой, а Иоанн со временем был смещен и закончил свою жизнь в изгнании.

Но у бесов была вырвана их добыча у самого края могилы святого Епифания. Он был человеком замечательно снисходительным к бедным. Однажды он раздал им все церковные деньги, не оставив себе ничего. Вскоре после этого появился некий странник, который передал святому огромный мешок с деньгами и ушел. Так никто и не узнал ни откуда пришел этот странник, ни куда он ушел. В другой раз пара бедняков решила провести Епифания, чтобы тот дал им немного денег. Один из них распростерся на земле, а другой, рыдая, встал над ним, как над мертвым, жалуясь, что у него нет средств даже похоронить товарища. Проходивший мимо Епифаний помолился о том, чтобы умерший покоился с миром, а его товарищу предложил деньги на погребение. Он утешил плачущего и отправился дальше. Тогда приятель стал расталкивать «мертвого» и сказал:

— Вставай, поднимайся! Сегодня мы попируем на плоды своего труда!

Он тряс его снова и снова, но вдруг увидел, что тот действительно мертв, и бросился вслед за Епифанием.

Он рассказал, что произошло, и умолял оживить товарища. Епифаний произнес слова утешения, но оживлять никого не стал, дабы бедняку не казалось и впредь столь легким делом менять решения слуг Божьих.

После отъезда Епифания Иоанн узнал, что того настроила против него императрица Евдоксия. Не скрываясь, как и обычно, епископ отслужил службу своей пастве, в которой весьма жесткими словами поносил всех женщин. Все, разумеется, поняли, что диатриба[223] была нацелена против Евдоксии. Императрица прослышала об этом и пожаловалась Аркадию, говоря, что эти поношения, направленные против его жены, на самом деле целят в него самого. Император обиделся и приказал Синоду осудить Иоанна. Теофил быстро собрал епископов, и враги Иоанна сплотились, называя его высокомерным и надменным. Епископы собрались в Константинополе с целью разбора писаний Оригена, но теперь, открыто встав в оппозицию Иоанну, послали за ним. Иоанн посчитал, что осуждения этих его врагов можно избежать, и потребовал созвать Всемирный синод. Епископы вызывали его четыре раза, но он, понимая, зачем это делается, продолжал требовать Синода. Тогда они осудили его лишь на том основании, что он не подчинился их приказу.

Люди в городе узнали о происходящем и были уже готовы восстать, протестуя. Они никогда не позволили бы, чтобы их епископа забрали из храма, и потребовали, чтобы дело разбиралось на Всемирном синоде. Тем не менее император распорядился, чтобы Иоанн был выдворен из храма и отправлен в изгнание. Тот, опасаясь народного возмущения, позволил забрать себя и отправить в ссылку еще до того, как люди поняли, что происходит. Когда новость эта распространилась, поднялась волна народного волнения, столь серьезная, что даже многие враги Иоанна почувствовали себя виноватыми перед ним и, несмотря на то что еще недавно жаждали его смещения, теперь стали говорить, что епископ — жертва клеветы.

Тогда Севериан, о котором уже упоминалось выше, провел в храме службу, где дурно отзывался об Иоанне, говоря, что, если бы даже он не совершил никакого иного преступления, для его смещения достаточно одной его гордыни. Это еще более подогрело народное недовольство императором и епископами, вследствие чего Евдоксия почувствовала себя обязанной просить императора вернуть Иоанна из ссылки. Тут страшное землетрясение обрушилось на город, и общественное мнение посчитало, что это результат изгнания Иоанна. Тогда к нему были посланы легаты с просьбой скорее вернуться, дабы помочь своими молитвами находящемуся в опасности городу и успокоить народные волнения. Однако для того, чтобы убедить его вернуться, гонцов пришлось посылать еще раз, а потом еще и еще. И когда Иоанна все же вернули в город, правда так и не добившись его согласия, все население вышло встречать епископа с факелами и фонарями. Тем не менее он отказался занять свою прежнюю епископскую кафедру, заявив, что на это должен быть синодальный декрет и что сделать это должны те, кто осудил его. Но люди жаждали снова видеть его на прежнем месте и слушать слова своего учителя. Мнение народа победило. Иоанн занял прежнее место и продолжил свои проповеди.

Теофилу пришлось как можно скорее убираться восвояси. Когда он добрался до Гиерополиса, там умер епископ, и на его место был выбран святой монах по имени Ламон, который попытался уклониться от принятия должности. Однако Теофил заставил его принять избрание. И Ламон ответил ему следующими словами:

— То, чего хочет Бог, исполнится завтра.

На следующий день, когда пришли за ним в келью, продолжая настаивать на принятии им сана епископа, он сказал:

— Сначала помолимся Господу.

Ламон стал молиться и по окончании молитвы преставился.

Тем временем Иоанн, никем более не прерываемый, продолжал свои проповеди. В то время в саду напротив церкви Святой Софии в честь августы Евдоксии была воздвигнута серебряная статуя, и знать города стала устраивать вокруг памятника публичные игры. Это решительно не понравилось Иоанну, поскольку он считал, что подобные игрища бесчестят Церковь, и потому он, как всегда, бесстрашно подал свой голос в осуждение происходящего. Гораздо более подходящим действием была бы просьба просто положить конец подобным развлечениям, но Иоанн и не подумал ни о чем в таком роде. Он, дав полную волю своему красноречию, стал бичевать тех, кто разрешил эти игры.

Императрица снова восприняла это как личное оскорбление и решила созвать заседание Синода. Услышав об этом, Иоанн произнес одну из самых знаменитых своих проповедей, начинавшуюся словами: «Опять Иродиада беснуется, опять неистовствует, опять пляшет, опять требует у Ирода главы Иоанна Крестителя!»[224] Это еще больше оскорбило Евдоксию.

В это время был схвачен народом и подвергнут суду человек, пытавшийся убить Иоанна. Однако, чтобы спасти его от смерти, префект выпустил пойманного. Тогда другой человек, слуга одного епископа, тоже бросился на Иоанна, пытаясь убить его. Находившийся рядом человек попытался удержать нападавшего, но убийца сбил его наземь, потом опрокинул еще двоих подоспевших и убил всех троих. Это собрало огромную возмущенную толпу, и слуга нанес смертельные удары еще нескольким собравшимся. Посреди этого беспорядка люди все-таки спасли Иоанна и потом не спускали с него глаз ни днем, ни ночью.

Но Евдоксия добилась того, чего хотела. Епископы собрались в Константинополе, и обвинители начали говорить об Иоанне с явными намерениями порочить его. Наступало Рождество, и Аркадий послал сказать Иоанну, что если тот не очистится от всех предъявленных ему обвинений, то он, император, не примет от него причастия. Однако епископы ничего не смогли найти против Иоанна, за исключением того, что он сел на епископскую кафедру без декрета совета. С приближением Пасхи император известил Иоанна, что тот не может находиться в храме, поскольку его осудило уже два совета. Таким образом, Иоанн оставался дома и больше не ходил в церковь. Всех тех, кто держал сторону Иоанна, стали называть иоаннитами. Наконец император изгнал Иоанна из города и отправил в ссылку в бедную деревушку, лежащую у моря, на самом краю Римской империи, в местность, которой постоянно угрожали жестокие варвары. Но милостивый Господь не позволил своему верному слуге оставаться в этом месте долго.

О случившемся узнал папа Иннокентий и был весьма обеспокоен, а потому решил созвать совет и отправил буллу клирикам Константинополя, запрещая рукополагать кого-либо, являющегося последователем Иоанна. Последний был весьма изнурен долгим путешествием, страдал от ужасных головных болей и обнаружил, что солнечное пекло для него непереносимо. И в четырнадцатый день сентября в Команах его святая душа освободилась наконец от тела. В час смерти Иоанна на Константинополь и его окраины обрушился чудовищный смерч, и все говорили, что это Господь гневается из-за неправого осуждения Иоанна. Внезапная смерть Евдоксии только подтвердила эту мысль: она скончалась через четыре дня после смерча[225].

После смерти человека, бывшего учителем и для Востока и для Запада, западные епископы больше не совершали причастия совместно с восточными, пока последние не стали поминать священное имя Иоанна в одном ряду с его святыми предшественниками. Более того, Феодосий, христианнейший сын упоминавшегося Аркадия, унаследовавший не только имя, но и набожность своего деда Феодосия, в январе приказал перенести мощи Учителя Церкви в столицу. И люди снова встречали процессию с факелами и фонарями. Феодосий[226] обожал святые мощи, горячо молился за своих родителей Аркадия и Евдоксию, чтобы простилось неразумно причиненное ими зло. К тому времени оба они уже умерли.

Феодосий был самым добросердечным императором; он никогда не осуждал на смерть того, кто причинил ему зло, говоря при этом:

— Если бы я мог возвращать мертвых к жизни!

Двор его напоминал монастырь. Он служил заутрени и хвалитны[227], читал священные книги. Жена его, писавшая поэмы в героическом духе, также звалась Евдоксия. Она родила ему дочь, названную тем же именем. Выдал он дочь за Валентиана, которого сделал императором.

Все это написано в «Трехчастной истории». Иоанн Златоуст умер около 400 года н. э.