Августин получил свое имя или по своему великому достоинству, или по жару свой любви, или же, опять-таки, согласно этимологии. Он был августином по своему рангу, ибо как Август в качестве императора превосходил всех царей, так и Августин, по словам Реми, превзошел всех докторов. Прочие доктора сравниваются со звездами: «И обратившие многих к правде (будут сиять) — как звезды, навеки, навсегда» (Дан. 12: 3). Но Августин сравнивается со звездами, как то видно из эпистолы, которую поют в его честь, — «как солнце, сияющее над храмом Всевышнего» (Сирах 50: 7). Во-вторых, его имя соответствовало жару его любви, ибо как месяц август горяч жаром природы, так и Августин горяч огнем своей любви к Богу.

В своей «Исповеди» он говорит о себе так: «Ты пронзил мое сердце стрелою любви Твоей»[229], и далее в той же книге: «Порой ты вкладываешь в мою сокровеннейшую сущность крайне непривычное чувство — я не знаю ничего слаще его, — о котором, если бы оно было сотворено во мне совершенным, я мог бы сказать, что это не что иное, как жизнь вечная».

В-третьих, есть и история происхождения имени. Августин происходит от augeo — «я увеличиваю», astin — «город» и ana — «над». Таким образом, Августин — это тот, кто помогает городу расти ввысь, потому мы и поем о нем: «qui praevaluit amplificare civitatem»[230] — он, кто могуществом своим возносил город. Об этом городе он сам говорит в одиннадцатой книге «О граде Божием»: «В святом граде Божием, который в небесах состоит из ангелов святых, различается начало, образование и блаженство. Спросите, откуда он? — Бог просвещает его; откуда его блаженство? — Богом наслаждается. Существуя, имеет определенный вид бытия; созерцая, просвещается; прилепляясь, увеселяется. Есть, созерцает, любит. В вечности Божией получает крепость; в истине Божией сияет светом, в благости Божией радуется»[231]. Или, как говорит Глоссарий, имя Августин означает «великолепный, счастливый, совершенный». Святой был великолепен в жизни, совершенен в своем учении и счастлив в вечной славе.

Жизнь его составлена Поссидием[232], епископом Каламы, как то утверждает Кассиодор в своей «Истории».

Августин родился в Карфагене[233], столице африканской провинции. И был сыном весьма почтенных родителей. Отца его звали Патриций, а мать — Моника. Он был настолько хорошо обучен свободным искусствам, что все считали его философом высочайшего класса и блестящим ритором. Он сам изучил и понял книги Аристотеля и все остальные книги по свободным искусствам, которые мог прочесть, о чем и признается в «Исповеди», говоря: «Негодный раб злых страстей, сам прочел и понял все книги, относившиеся к так называемым свободным искусствам, какие только мог прочесть»[234]. И в той же книге он говорит: «Тебе известно, Господи, что я узнал, без больших затруднений и без людской помощи, в красноречии, диалектике, геометрии, музыке и арифметике; и быстрая сообразительность и острая проницательность — Твои дары, но не Тебе приносил я их в жертву. Они были мне не на пользу, а скорее на гибель»[235]. Он впал в ошибку манихеев, которые считали Христа фантазмом, отрицал Воскрешение и упорствовал в этой ошибке девять лет, пока был отроком. Его внимательность к мелочам была столь сильна, что он утверждал, будто фиговое дерево плачет, когда с него срывают лист или плод.

Когда ему исполнилось девятнадцать, он прочел книгу подлинного философа[236], в которой говорилось, что надо избегать суеты мира и следовать философии. Ему очень понравилась книга, но он весьма сожалел о том, что имя Иисуса Христа, узнанное им от матери, в ней ни разу не появилось. Все это время мать рыдала над ним и пыталась вернуть в лоно истинной веры. Однажды, как мы читаем в третьей книге «Исповеди», ей было видение, в котором она увидела себя стоящей в горести на доске и рядом молодого человека, спрашивающего о причине ее горя.

— Я печалюсь о потере сына, — ответила она.

— Будь уверена, — сказал он в ответ, — где ты, там будет и он.

Она обернулась и увидела рядом сына.

Когда мать рассказала Августину об этом видении, он сказал:

— Ты ошибаешься, матушка, ошибаешься! Он сказал не то, что ты передала мне, он сказал: «Где я, там и ты».

— Нет, сын мой, — ответила она, — он сказал мне не «Где он, там будешь и ты», а «Где ты, там будет и он» (3:11).

Мать приободрилась и, как Августин признается в той же книге своей «Исповеди», стала докучать истинно верующему епископу, чтобы тот снизошел и помог ее сыну. Побежденный такой настойчивостью епископ ответил, и слова его стали пророческими:

— Ступай с миром! Ибо невозможно, чтобы сын, за которого льются такие слезы, погиб![237]

После того как Августин несколько лет изучал риторику в Карфагене, он тайно отбыл в Рим, не дав знать об этом матери, и в Риме привлек к себе множество учеников. Мать следовала за ним до самых ворот Карфагена, намереваясь или отговорить его, или отправиться в Рим вместе с ним, но ему удалось отвлечь ее внимание и ускользнуть среди ночи. Когда утром она обнаружила его исчезновение, то наполнила Божий слух своими рыданиями. Каждый день утром и вечером она отправлялась в храм и молилась за сына.

В то время миланцы попросили Симмаха, префекта Рима, послать им учителя риторики. Епископом Милана был тогда Амвросий, человек Божий, и в ответ на эти просьбы был послан в Милан Августин. А мать его все не могла успокоиться и, преодолев всевозможные препятствия, присоединилась к нему. На этот раз нашла она сына ни убежденным манихеем, ни подлинным католиком[238]. Августин же начал везде сопровождать Амвросия и часто слушал, как тот молится. Он обращал тщательнейшее внимание на службы епископа, ожидая услышать что-либо или против ереси манихейства, или в ее поддержку. Но настало время, и Амвросий во всю мощь заговорил об этом заблуждении, разбивая его ясными доказательствами и подтверждая слова свои мнениями великих Учителей Церкви. И заблуждение это было раз и навсегда вырвано из сердца Августина. Что произошло с ним после, он сам рассказывает нам в «Исповеди»: «И как только я узнал Тебя, Ты взял меня к Себе: да увижу, что есть Тот, Кого я пытался увидеть, и что я еще не тот, чтобы видеть. Ты ослепил слабые глаза мои, ударяя в меня лучами Твоими, и я задрожал от любви и страха. Я увидел, что далек от Тебя в этой стране, где все от Тебя отпало, и будто с высот услышал я голос Твой: „Я пища для взрослых: расти, и ты вкусишь Меня. И не ты изменишь Меня в себе, как телесную пищу, но ты изменишься во Мне“»[239].

Путь Христа понравился ему, но он все еще не решался вступить на эти узкие тропы до тех пор, пока Господь не вложил в него мысль отправиться к Симплициану[240], в котором сиял свет, а точнее, Божественная благодать. Ему Августин мог признаться в своих беспокойствах относительно образа жизни, своих трудностях в постижении Бога, к которому каждый идет своим путем. Признаться также и в том, что то, чем он занимается сейчас в миру, не приносит ему удовольствия, того удовольствия, которое вкушает он от сладости ощущения Бога и от красоты храма его, который он любит. Симплициан стал увещевать молодого человека, говоря:

— Как много честных юношей и дев служат Богу в Божьей церкви! А ты не способен сделать и то, что делают многие! Или они делают это сами по себе, а не в Господе? Почему ты настаиваешь, чтобы все решить самому, когда ты не преуспел в решениях вообще? Оцени себя перед Господом, и Он примет тебя и спасет!

В ходе этой беседы всплыла и память о Викторине. Симплициан был чрезвычайно рад и рассказал, как Викторин, будучи все еще язычником, пришел в Рим — слава о его мудрости заслужила ему честь и высокое положение на форуме — и как он постоянно повторял то, что он христианин. А когда Симплициан сказал ему, что не поверит в его христианство до тех пор, пока не увидит его в церкви, Викторин насмешливо ответил:

— Ого! Или это стены делают человека христианином?

Но в конце концов он пришел в церковь, и, чтобы не смущать его слишком сильно, ему предложено было прочитать Символ веры келейно. По обыкновению, после крещения надо было вслух прочесть по книге Символ веры, чтобы окончательно объявить себя христианином. Но Викторин поднялся на кафедру и прочитал Символ веры во всю полноту голоса, и весь Рим, к которому присоединилась и церковь, ликовал, и повсюду неслись крики:

— Викторин! Викторин!

Но как неожиданно они закричали, так внезапно и умолкли.

В это же время явился из Африки Понтициан, друг Августина, и рассказал ему о жизни и чудесах великого Антония, умершего незадолго до императора Константина[241]. Августин был настолько взволнован примерами этих людей, что, обеспокоенный внешне и внутренне, примчался к Алипию и громко воскликнул:

— Теперь мы услышали это! Чего же еще мы ждем? Необразованные люди и те поднимаются и достигают небес, тогда как мы со всей нашей ученостью склоняемся к аду! Или все это происходит потому, что мы просто стыдимся следовать им, в то время как они ушли далеко вперед? Но разве не устыдимся мы того, что и теперь не последуем за ними?

Он выбежал в сад и, как вспоминает он в той же книге, бросился ничком под фиговое дерево, зарыдав неутешно и громко сетуя:

— Господи, доколе? Доколе, Господи… Опять и опять: «Завтра, завтра!» Почему не сейчас?..[242]

Это «сейчас» не имело конца, а «откладывание» уходило все дальше. Он, как написал после в той же книге, укорял себя за промедление: «Велик Ты, Господи, и всемерной достоин хвалы; велика сила Твоя и неизмерима премудрость Твоя…[243] Как высок Ты на высотах и глубок в глубинах!.. Господи! Пробуди же нас и призови к Себе, обожги и восхить, воспламени и облей своим сладостным благоуханием: да полюбим Тебя, да бросимся к Тебе»[244]. И среди этих своих горьких слез Августин вдруг услышал голос, говорящий ему:

— Возьми и читай! Возьми и читай![245]

Он быстро открыл книгу апостолов, и глаза его сразу остановились на главе, где говорится: «Облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти» (Рим. 13: 14). И мгновенно исчезли у него все тени сомнений. В то время он страдал такой зубной болью, что, как потом признавался, был готов согласиться даже с мнением философа Корнелия[246] о том, что высшее благо для души есть мудрость, а для тела — отсутствие боли. Зубная боль была столь непереносима, что Августин не мог даже говорить, а потому, как он замечает в «Исповеди», писал на восковых табличках, прося всех молиться за него, дабы Господь умерил его страдания. Все преклонили колени в молитве, и боль тут же исчезла.

Августин написал письмо святому Амвросию, сообщая о своем желании стать христианином и прося его указать, какие книги Библии ему надо прочесть для наилучшего приготовления к этому. Амвросий посоветовал читать пророка Исаию, как наиболее подходящего к этому случаю, поскольку пророк этот предсказывает Евангелие и отменяет язычество. Августин прочел первые главы, но не понял их и оставил, чтобы прочесть позже, когда побольше узнает о Священном Писании.

Но вот наступило время Пасхи, и благочестие матери вкупе с молитвами святого Амвросия принесли свои плоды. Августин, которому тогда исполнилось тридцать, вместе с Алипием и своим сыном Адеодатом — прекрасным мальчиком, последствием греха того времени, произведенном на свет, когда Августин был еще язычником и философом, — приняли святое крещение. Именно тогда, как нам рассказывают, Амвросий и пропел «Те Deum laudamus»[247], а Августин ответил ему «Те Dominum confitemur»[248], и таким образом они сочинили гимн и пропели его до конца, что подтверждает Гонорий в своей книге «Speculum Ecclesiae»[249]. Тем не менее в некоторых книгах «кантик, сочиненный Амвросием и Августином» относится к более раннему времени[250].

Теперь, когда он таким чудесным образом был обращен в католическую веру, Августин отказался от всех мирских надежд и оставил школы риторики, которыми руководил. В своей «Исповеди» он рассказывает, как сладка была любовь к Богу, которой он стал отныне наслаждаться. Он говорит: «Ты пронзил мое сердце стрелою любви Твоей. И я вынес Твои слова, пронизавшие утробу мою. Ты собрал все образы рабов Твоих, темных осветил, мертвых оживил. Из какой глубокой и тайной пропасти вызвал Ты в одно мгновение свободную волю мою, — да подставлю шею свою под удобное ярмо Твое и плечи под легкую ношу Твою, Христе Иисусе, „Помощник мой и мой Искупитель“? Как сладостно стало мне вдруг лишиться сладостных пустяков: раньше я боялся упустить их, теперь радовался отпустить. Ты прогнал их от меня. Ты, истинная и наивысшая Сладость, прогнал и вошел на их место. Ты, Который сладостнее всякого наслаждения»[251].

После этого Августин отправился в Африку, взяв с собой Небродия, Эводия и свою любимую мать, но во время их нахождения в Остии на Тибре она умерла. По смерти матери Августин уехал в свои поместья в Африке, где с оставшимися спутниками предался посту и молитвам, стал писать книги и просвещать непросвещенных. Слава о нем распространилась широко, его обожали как за его книги, так и за образ жизни. Он из осторожности не посещал ни один город, где не было епископа, ибо опасался, что его вынудят занять этот пост. В то время в Гиппоне жил один богатый человек, который послал к Августину сказать, что если он придет к нему и будет проповедовать ему Слово, то богач отвергнет все мирское. Услышав это, Августин поспешил в Гиппон. Валерий, местный епископ, хорошо знавший о репутации Августина, несмотря на его возражения, поставил его священником в своей церкви.

Многие, восприняв несогласие Августина и его слезы как гордыню, стали говорить ему, якобы соболезнуя, о том, что, хотя сан священника и ниже его заслуг, это все же верный шаг к сану епископа. В ответ на это Августин основал монастырь для клира и стал жить в соответствии с правилами, утвержденными святыми апостолами. Из этого монастыря вышло около десяти епископов. Епископ Валерий, будучи греком, не очень хорошо знал латинский язык и письменность и потому поручил Августину служить в его церкви против всех правил Восточной церкви. Многие епископы протестовали против этого, но Валерий не обращал на их ропот никакого внимания до тех пор, пока благодаря Августину не исполнил всего, чего сам был сделать не в состоянии.

Примерно тогда же Августин выступил против священника-манихея Фортуната и против других еретиков, особенно сторонников Доната — донатистов, настаивавших на повторном крещении отпавших католиков и манихеев. Августину удалось лишить их всякого влияния. Валерий начал опасаться, что Августина могут сделать епископом в каком-нибудь другом городе, и потому стал настоятельно просить у архиепископа Карфагена собственной отставки, дабы провозгласить Августина епископом гиппонской церкви. Раз за разом Августин отказывался от этого, но в конце концов уступил нажиму и мольбам и принял сан.

Впоследствии, уже после его рукоположения, узнав, что процедура назначения нового епископа при живом прежнем запрещена церковным уставом, он писал и говорил о том, что никогда бы сам этого не сделал. Он сожалел о содеянном и никоим образом не хотел, чтобы это случилось с кем-нибудь еще. Он сделал все, чтобы вынудить Совет епископов принять закон, требующий полного оповещения о статутах Святых Отцов тех, кому предстоит рукоположение. Мы можем прочитать об этом в его «Исповеди»: «Я чувствовал, что Господь никогда не был более недоволен мной, чем тогда, когда я, недостойный быть даже гребцом, был поставлен у руля церкви».

Его одежда, обувь и белье не были ни слишком элегантны, ни слишком бедны, но всегда умеренны и уместны случаю. Мы читаем, что сам он говорил о себе: «Признаю, что стыжусь дорогого платья, и потому, если таковое дают мне, я продаю его, ибо если само платье не может принадлежать всем, то можно разделить на всех его стоимость». Стол его был скуден и редок, но наряду с зеленью и овощами там всегда было мясо для болящих и прочих гостей. За столом он предпочитал посту чтение или добрую беседу, а против язвы злобных слухов оставил следующие строки:

Действительно, как-то раз один из его ближайших друзей-епископов распустил язык, разразившись пренебрежительными замечаниями, и Августин нашел для него жесткие слова, заявив, что если тот не перестанет, то он покинет застолье. В другой раз он пригласил на обед кое-кого из друзей, и один из них, более любопытный, чем остальные, зашел на кухню, где не обнаружил ничего, кроме холодной еды. Приятель вернулся к Августину и спросил, какие же блюда хозяин приказал подать к обеду. Августин, который никогда не интересовался такими вещами, ответил следующее:

— Знаю не больше твоего!

Августин говорил, что у святого Амвросия он выучился трем вещам. Первое — никогда и ни для чего не ухаживать за женщиной, второе — никогда не одобрять того, кто хочет стать солдатом, и третье — никогда не принимать приглашений на обед. Причина первого в том, что он и она могут не подойти друг другу и начнутся ссоры. Второго — в том, что солдаты могут быть использованы и не на правое дело, и тогда тебе будет стыдно. Третьего — в том, что ты можешь не удержаться в пределах умеренности.

Его чистота и его скромность были таковы, что в своей «Исповеди» он признается и униженно обвиняет себя перед Богом в грехах столь ничтожных, о которых можно было бы и вообще не думать. Так, например, он обвиняет себя в том, что однажды, когда был мальчиком, вместо того, чтобы пойти в школу, он играл в мяч; или в нежелании читать и учиться по своей воле, а не по понуждению родителей и наставников; или в той радости, что юношей ему доставляло чтение поэтических басен, таких как «Эней»; или за слезы по поводу смерти Дидоны от любви; или в украденных у родителей со стола или кладовой безделушках из желания поделиться с приятелями; или в жульничестве во время мальчишеских игр. Он обвиняет себя, шестнадцатилетнего, в краже груш с дерева, стоявшего около их собственных виноградников. А также признается в том скромном удовольствии, которое получал от еды, и говорит:

— Ты, Господи, «научил меня принимать пищу, как лекарство. Но пока я перехожу от тягостного голода к благодушной сытости, тут мне как раз и поставлен силок чревоугодия. Самый этот переход есть наслаждение, а другого, чтобы перейти туда, куда переходить заставляет необходимость, нет. Поддержание здоровья — вот причина, почему мы едим и пьем, но к ней присоединяется удовольствие — спутник опасный, который часто пытается зайти вперед, чтобы ради него делалось то, что, судя по моим словам и желанию, я делаю здоровья ради»[252]. «Пьяницей я никогда не был»[253], но опьянение иногда побеждает Твоего слугу. «Кто бы он ни был, он велик и да прославляет он Имя Твое. Я не таков; я человек и грешник»[254].

Его мучает подозрение, что он слишком любит запахи, и он говорит: «Чары запахов меня не беспокоят. Их нет — я их не ищу; они есть — не отгоняю; согласен навсегда обходиться без них. Так мне кажется, но, может быть, я и ошибаюсь… В этой жизни, которая называется „сплошным искушением“, никто не может быть спокоен за себя: если он мог стать из плохого хорошим, это еще не значит, что он не станет из хорошего плохим»[255].

О злоупотреблении чувством слуха он говорит следующее: «Услады слуха крепче меня опутали и поработили, но Ты развязал меня и освободил… Когда же со мной случается, что меня больше трогает пение, чем то, о чем поется, я каюсь в прегрешении; я заслужил наказания и тогда предпочел бы вовсе не слышать пения»[256].

Он обвиняет себя и в сладострастии зрения, замечая, что получает слишком много удовольствия, видя бегущую собаку, или, бродя по полям, радуется, глядя на охотников; или в том, что много времени проводит дома, любуясь на работу пауков, плетущих свои тенета. Он признается в этих грехах перед Господом и говорит в этой же книге, что они отрывают его от благих размышлений и прерывают его молитвы.

Он обвиняет себя в жажде одобрения и в том, что его соблазняет тщета славы. Он говорит: «Того, кто хочет людских похвал, невзирая на Твое порицание, не защитят люди на Суде Твоем, не вырвут его от осуждения Твоего. Не „грешника, однако, хвалят за желания души его“, „не творящего беззаконие благословляют“: хвалят человека за дар, от Тебя полученный, но если он больше радуется похвалам, чем самому дару, за который его хвалят, то Ты его порицаешь»[257]. «Искушают нас зги искушения ежедневно. Господи, непрерывно искушают. Человеческий язык — это искусительное горнило на каждый день»[258]. «И мне часто кажется, что когда я радуюсь похвале очень понимающего человека, то я радуюсь росту ближнего или надеждам на этот рост, и наоборот — огорчаюсь его недостатками, когда слышу, как он порицает или то, чего он не понимает, или то, что хорошо. А иногда я огорчаюсь и похвалами себе: если хвалят во мне то, что мне самому не нравится, или оценивают больше, чем они стоят, качества даже хорошие, но незначительные»[259].

Этот святой человек отделил себя от всех еретиков столь безжалостно, что они стали публично заявлять, будто в убийстве Августина греха будет не больше, чем в убийстве волка, и сам грех убийства непременно будет прощен Господом. Августин столкнулся со множеством заговоров против него. Например, еретики караулили его в кустах у дороги, по которой он должен был проехать, но по Божьему провидению они ошиблись дорогой и его не встретили.

Он всегда держал в голове заботу о своих нищих друзьях и щедро делился с ними всем, что имел. Порой ради бедных и пленников он брал разбитые во время службы священные сосуды и отдавал их в переплавку, чтобы помочь нуждающимся. Никогда он не хотел приобрести дом, или поле, или виллу для себя самого. Он отказывался принимать множественные оставляемые ему наследства и говорил, что они в гораздо большей степени принадлежат детям и родне покойного, чем ему. Он не имел ни любви, ни склонности к собственности, которой владел во имя церкви, и денно и нощно сосредоточивая мысли на Писании и Божьих вещах. Он не интересовался новыми постройками, твердо отказываясь ими заниматься, чтобы сохранить разум свободным от материальных дел, предпочитая постоянные размышления и усердное чтение. Но при этом он не осуждал тех, кто хотел строить, хотя и считал их планы слишком амбициозными.

Августин высоко ценил тех, кто стремится к смерти. И в этом смысле часто приводил в пример трех епископов.

Об Амвросии он говорил, что, когда тот был уже близок к смерти, ему предложили помолиться о продолжении его жизни, но он ответил так:

— Мне нечего стыдиться моей жизни здесь, среди вас, но я не боюсь и смерти, поскольку Господь есть благо.

О другом епископе, который, услышав, что Церковь сильно в нем нуждается, а потому Господь позволил бы ему еще остаться, заявил:

— Это было бы неплохо — не умирать никогда, но если я все-таки когда-нибудь должен умереть, то почему не сейчас?

А также рассказывал он о том, что святой Киприан поведал еще об одном епископе, который, страдая смертельной болезнью, молился о своем выздоровлении. И тогда явился ему красивый юноша, дрожащий от негодования, и сказал:

— Ты боишься страдания, ты не желаешь смерти?! Что мне с тобой делать?!

В доме святого не было женщин, даже его собственная сестра и дочери его брата не жили с ним вместе, хотя все они тоже служили Господу, как и он. Объяснения его были таковы: хотя он, конечно же, может быть свободен от подозрений в отношении своей сестры и племянниц, они-то сами не могут обойтись без женской прислуги, к которой могут вожделеть мужчины, соответственно, все это может породить среди слабейших смертных человеческие соблазны или вызвать постыдные людские подозрения. Он никогда не беседовал с женщиной наедине, если только у нее не имелось для этого какой-либо особой нужды.

Августин прекрасно держался с родственниками, не способствуя их обогащению, но всегда поддерживая их и облегчая их нужды. Он также старался не вмешиваться в их дела ни письменным, ни устным словом. Являясь истинным философом, который ради доброго имени своего не слишком усердствует в помощи друзьям своим, он говорил: «Тяжел груз возможностей». Но когда он все-таки вмешивался в чьи-то дела, он вел себя так, будто не ношу возложил на себя, а, наоборот, любезно выказывал свою радость по поводу возложенной на него обязанности. Он предпочитал разбирать дела между незнакомыми людьми, а не между друзьями, ибо, разбирая дела незнакомцев, оставался свободен в определении виновного и таким образом приобретал друга в лице того, в чьем отношении была исполнена справедливость, в то время как, разбирая дела друзей, он наверняка мог потерять одного из них, а именно того, против которого будет вынесено его решение.

Августина приглашали во многие храмы, и он молился в них, уберегая множество людей от ошибок. Время от времени он позволял себе отвлекаться от темы службы и говорил, что Бог приказывает ему делать так во имя спасения какого-то конкретного человека. Так произошло в случае одного дельца-манихея, который слушал проповедь Августина. Божий человек отвлекся, чтобы поговорить с ним против его ереси, и купец был обращен в истинную веру.

Случилось так, что именно в это время готы разграбили Рим, и множество христиан страдало от рук этих идолопоклонников и неверных. Это сподвигло Августина написать книгу «О граде Божием». В ней он показывает, что справедливость в этой жизни, где процветает бесчестие, угнетена. Книга рассматривает два города — Иерусалим и Вавилон — и их царей, которыми были в Иерусалиме — Христос, а в Вавилоне — дьявол. Августин говорит, что два города построили две любви: город дьявола построен любовью к себе, перерастающей в презрение к Богу, а град Божий — любовью Бога, перерастающей в презрение к себе.

В эти дни, а точнее, в 440 году н. э. вандалы заняли провинцию Африка, уничтожая все и всех, не глядя ни на пол, ни на положение, ни на возраст. Они достигли Гиппона и крупными силами осадили город. Среди этих треволнений Августин страдал более других в силу своей старости и жил горькой и скорбной жизнью. Слезы, текущие день и ночь, стали его хлебом, ибо он видел одних убитыми, других изгнанниками, видел осиротевшие без священников церкви, снесенные с лица земли города и рассеянных по миру их жителей. Посреди этих бедствий он утешал себя лишь следующим выражением одного мудреца: «Тот, кто дивится падению бревен и камней и смерти смертных, человек не великий».

Как-то раз Августин собрал братьев и сказал им:

— Я просил Господа или спасти нас от этих опасностей, или даровать нам спокойствие вынести их, или же освободить меня от сей жизни, дабы не принуждать меня быть свидетелем этих несчастий.

Очень скоро он получил ответ на свою мольбу. На третий месяц осады Августин слег в горячке и уже не вставал с постели. Понимая, что телесное его бытие готово прейти, он написал «Семь покаянных псалмов», повесил их на стене напротив кровати и, лежа, читал их, постоянно и обильно плача. За десять дней до смерти он распорядился, чтобы никого к нему не пускали, за исключением врача или приносящих пищу, ибо хотел предаваться Богу свободно, не отвлекая внимания ни на что более. И все же один больной пробрался к нему и умолял излечить его от болезни. Августин ответил:

— О чем ты говоришь, сын мой? Неужели ты думаешь, что если б я мог исполнить просимое тобой, то не сделал бы этого также и для себя?

Тем не менее больной настаивал, заявляя, что у него было видение, по которому он должен был прийти к святому и получить излечение. Видя веру несчастного, Августин помолился о нем, и тот выздоровел.

Он излечил множество одержимых дьяволом и сотворил немало других чудес. В двадцать второй книге «Града Божьего» он упоминает лишь о двух из всего множества чудес и так, как будто их сотворил кто-то иной, рассказывая об этом следующими словами: «Я знаю, что одна гиппонская девица, помазавшись елеем, который пресвитер, молясь за нее, растворил своими слезами, тотчас выздоровела от беснования. Знаю также, что епископ помолился однажды за юношу, которого не видел, и тот сейчас же освободился от демона»[260].

Кажется, здесь нет никаких сомнений в том, что он говорит именно о себе, но ради скромности он все же не называет себя. В той же книге «Града Божьего» Августин рассказывает о человеке, которому собирались делать хирургическую операцию и он страшно боялся умереть под ножом. Больной молился Богу с рыданьями, и Августин помолился о нем вместе с ним. И несчастный выздоровел без всякой операции.

Наконец, когда кончина его стала совсем близка, он исполнил свое памятное правило, заключавшееся в том, что ни один человек, как бы ни были велики его заслуги и благочестие, не может умереть без исповеди и причастия. Настал последний час, и Августин, здравый всеми членами, сохранив слух и зрение, на семьдесят седьмом году жизни и на сороковом году епископства отошел ко Господу, окруженный молящейся братией. Он не оставил ни последней воли, ни завещания, поскольку, как нищему Христа, ему нечего было завещать. Жизнь его протекала около 400 года н. э.[261]

Таким образом, Августин, этот сияющий свет мудрости, был бастионом истины и оплотом веры, несравнимо превосходящим всех Учителей Церкви как по природным дарованиям, так и по приобретенным знаниям. Он выделялся и примерами своих добродетелей, и богатством своего учения. Поэтому святой Реми, вспоминая Иеронима и некоторых других Учителей Церкви, сказал следующее: «Августин превосходил их всех дарованиями и знанием, поскольку, хотя Иероним и признавал, что прочел шесть тысяч томов Оригена, Августин, работая денно и нощно, сам написал как никто иной, и мог сделать это, даже и вовсе ничего не читая. Волюзиан[262], которому Августин написал письмо, говорит о нем: «Августину не удалось узнать лишь того, что не дано было волей Божьей».

Иероним написал Августину письмо: «Не могу я ответить на две ваши небольшие работы, достойные и блистающие всей роскошью элоквенции. Все, что гений мог сказать, подтвердить или вынести из фонтанов Писаний, все здесь сказано и рассмотрено. Но я лишь молю ваше преподобие позволить мне сказать что-либо в оценку вашего гения»[263].

А в своей книге «О двенадцати докторах» Иероним пишет об Августине следующее: «Епископ Августин, летая орлом над горными пиками и не обращая внимания на творящееся у подножий, яснейшим языком повествовал о бескрайних просторах небес, о необозримой шири земли и о бездонном круге морей».

Уважение и обожание Иеронима так и сквозят в его письмах Августину, в одном из которых он говорит: «Господину святому и блаженнейшему папе Августину Иероним. Всегда я воздавал твоему блаженству приличную честь и любил обитающего в тебе Господа Спасителя. Но теперь, если то возможно, я прибавил еще нечто к прежнему и преисполнил его, так что не пропускаю и одного часа, чтобы не вспомнил о тебе, который пламенем веры твердо противустал противным ветрам. А также в другом письме: Не отваживаюсь спрашивать о чем-либо в Ваших книгах. Мне достаточно работы исправлять собственные, не критикуя ничьих других»[264].

О трудах Августина пишет и Григорий в письме Иннокентию, префекту Африки: «Я весьма польщен вашим интересом и вашей просьбой прислать Вам мои комментарии к святому Иову. Но если вы действительно хотите насытиться утонченным изделием, то посмотрите исследования благословенного Августина, вашего соотечественника. После знакомства с этой изящной вышивкой вам не захочется и смотреть на мои узлы». Также в своем Регистре[265] он говорит: «Мы читали, что благословенный Августин не жил в одном доме со своими сестрами, говоря: „Женщины, живущие с моими сестрами, суть не мои сестры“. Такое предупреждение ученого мужа для всех нас должно служить важным уроком».

В предисловии Амвросия мы читаем: «В смерти Августина мы обожаем Твое величие, о Господи! Твоя власть во всем, и потому сей человек, зажженный Твоим огнем, не был уведен в сторону пустыми обещаниями, ибо Ты вложил в него все виды благочестия, и он был для Тебя и алтарем, и жертвой, и священником, и храмом».

Благословенный Проспер[266] в третьей книге «Сравнительных жизнеописаний» говорит об Августине следующее: «Епископ Августин был проницателен умом, обходителен красноречием, хорошо знаком со светской литературой, изобилен в трудах на благо Церкви, ясен в обыденных речах, хорошо организован во всех своих делах, проницателен в решении проблем, сдержан в спорах с еретиками, последователен в проявлении веры, осмотрителен в толковании Священного Писания». Святой Бернар пишет: «Августин был мощным молотом для еретиков»[267].

После его смерти, когда варвары захватили Африку и испоганили храмы, один набожный человек перевез тело Августина на Сардинию. Около 718 года н. э., 280 лет спустя после смерти святого, Луитпранд[268], глубоко религиозный король ломбардцев, услышал, что сарацины опустошили Сардинию, и послал туда официальное посольство, чтобы перевезти останки святого в Павию. Заплатив высокую цену, они получили тело святого и довезли его до Генуи. Когда благочестивый король услышал об этом, он с великой радостью выехал в этот город и с уважением встретил и принял тело. Тем не менее, когда тело захотели отправить дальше, его не смогли сдвинуть с места до тех пор, пока король не поклялся, что если Августин последует с ним, то он построит на этом месте в его честь церковь. И как только клятва была произнесена, тело понесли дальше без всяких затруднений, а Луитпранд выполнил обет и, как обещал, построил храм.

Похожее чудо произошло и на следующий день в одной загородной вилле епархии Тортоны[269], называемой Казелла. И там король построил церковь в честь святого. Кроме того, он даровал тем, кто будет служить в этом храме, саму виллу и ее окрестности в вечное владение. В то же время король понял, что святому нравится, когда в честь него создаются храмы там, где временно покоится его тело. И Луитпранд испугался, что Августин может выбрать для своего последнего упокоения иное место, чем хотелось ему самому, и потому стал воздвигать храмы на всем пути во всех местах, где им гостеприимно давали приют. Наконец святые мощи были принесены в Павию, встречены большими торжествами и с почестями помещены в храм Святого Петра, называемый Золотыми Воротами.

Один мельник, питавший особую преданность святому Августину, жестоко страдал от нарыва на ноге и горячо молился ему о помощи. Августин явился ему в видении, потер больное место рукой и полностью исцелил. Мельник проснулся здоровым и вознес хвалы Богу и святому Августину.

Некий мальчик страдал от камня, и врач посоветовал ему вырезать камень, но мать мальчика, опасаясь смерти сына, прибегла к помощи Августина. И как только она закончила молитву, камень вышел у мальчика с уриной, и тот совершенно выздоровел.

В одном монастыре, называемом Элемозина, в канун праздника святого Августина один монах имел видение спускающегося с небес сияющего облака. На облаке том восседал святой Августин, одетый в наряд понтифика. Глаза его были подобны солнечным лучам, освещавшим весь храм, и всю церковь наполнило волшебное благоухание.

Однажды святой Бернар служил заутреню и заснул в тот момент, когда читали трактат святого Августина. Во сне он увидел стоящего перед ним прекрасного юношу, из уст которого лился такой мощный поток воды, что казалось, он может затопить всю церковь. Бернар не сомневался, что это был Августин, который заполнял храм потоками своего учения.

Один человек, любивший Августина, заплатил охранявшему его мощи монаху крупную сумму, чтобы тот дал ему палец святого. Монах взял деньги, но просившему дал завернутый в шелковый платок палец другого мертвеца, выдав его за палец Августина. Человек благочестиво принял реликвию и окружил обожанием, часто прикладывая ко рту и глазам и прижимая к груди. Видя его веру, Господь сжалился над ним и чудесным образом дал ему один из подлинных пальцев святого, выкинув ненастоящий. Когда человек вернулся в свою страну, там стало происходить немало чудес, и слава об этой реликвии достигла Павии. А когда вышеупомянутый монах заявил, что палец принадлежит совсем другому покойнику, раку с мощами открыли и увидели, что один палец святого действительно исчез. Аббат, услышав об этом, убрал монаха от раки и сурово наказал его.

В аббатстве Фонтене в Бургундии жил монах, крайне преданный святому Августину, с ревностью читавший его писания и извлекавший из них духовную пищу. Долгое время он просил святого позволить ему покинуть сей мир только в священный день поминовения Августина. И вот за две недели до праздника монах слег в сильной горячке и в канун праздника уже лежал на земле, ожидая смерти. Тут в храм вошло несколько человек прекрасной наружности, одетых в белые одежды, а за ними появился почтенный человек в наряде понтифика. Монах, служивший в храме, был поражен видом процессии и спросил появившихся, кто они и куда направляются. Один из них ответил, что это святой Августин со своими канониками следует к умирающему, дабы забрать его душу в царство славы. Вся процессия проследовала в лазарет, и через некоторое время душа монаха отошла от тела, и его дражайший друг, не дав похитить ее врагу, препроводил ее к радостям небесным.

Также мы читаем о том, что, пока Августин был еще жив телесно, он однажды, читая, увидел дьявола, следующего за ним с книгой на плечах. Он немедленно потребовал, чтобы дух показал ему, какие писания спрятаны в книге. Дьявол уверил его, что там записаны все человеческие грехи, которые он собирает везде и всюду и тщательно записывает. Августин распорядился дать ему прочесть какие-нибудь из его собственных грехов, которые могли оказаться в книге. Дьявол указал страницу, но Августин не увидел ничего, кроме того, что однажды забыл прочитать повечерие в последний час службы. Тогда святой потребовал, чтобы дьявол подождал его, а сам зашел в церковь и с пылким чувством прочел забытое, завершив службу обычной молитвой. Затем он вернулся и приказал дьяволу снова показать страницу. Тот быстро раскрыл книгу и обнаружил страницу чистой, после чего злобно заметил:

— Ты постыдно надул меня, и зря я показал тебе мою книгу, ибо ты стер свой грех силой своих молитв.

И, сказав это, в замешательстве исчез.

Несколько мерзавцев обидели женщину, и она отправилась к благословенному Августину, дабы получить его совет в этом деле. Она нашла его за занятиями и вежливо обратилась с просьбой, но он не только ничего не сказал в ответ, но даже не посмотрел в ее сторону. Думая, что по своей святости он не хочет смотреть в лицо женщине, просительница подошла ближе и подробно разъяснила свою беду, но он снова не поднял глаз и ничего не сказал. И она ушла, огорченная случившимся. На следующий день, когда Августин служил мессу, на которой присутствовала и эта женщина, она вдруг впала в экстатическое состояние и увидела себя перед судом Святой Троицы. Там был и Августин, стоявший со склоненной головой и горячо обсуждавший славу Троицы. И тогда к ней обратился голос, сказавший:

— Когда ты пошла к Августину, он был поглощен размышлением о славе Троицы и потому совершенно не заметил твоего присутствия. Но приди к нему снова со всей откровенностью. Ты найдешь его добросердечным, и он подаст тебе совет, который поможет.

Женщина исполнила сказанное, Августин сердечно выслушал ее и дал мудрый совет.

Также рассказывают о некоем подлинно святом человеке, узревшем в духовном видении святых во всей их славе. Но среди них не было Августина. Он спросил у одного из святых, где же он, и тот ответил:

— Августин пребывает в недоступных нам горних высях и там глаголет о совершенстве Святой Троицы.

Несколько человек из Павии находились в заключении у маркиза Малеспина, который не давал им пить в надежде получить за них большой выкуп. Некоторые из узников были уже на пороге смерти, другие пили урину, но был среди них один юноша, преданный святому Августину и молившийся ему о помощи. И Августин появился перед ним, взял правой рукой и вывел на реку Гравелон. Там, окунув в воду виноградный лист, он охладил им язык юноши, и тому, уже почти тоже готовому пить урину, показалось, что он испил нектара.

Ректор одной церкви, обожавший святого Августина, страдал от болезни столь серьезной, что вынужден был находиться в постели. Когда приблизился праздник святого и колокол заблаговестил вечернее бдение, священник стал горячо молиться Августину. И тут же тот появился перед ним в белых одеждах, три раза назвал по имени и сказал:

— Ты так часто звал меня, и вот я здесь. Быстро вставай и отслужи в мою честь вечерю!

Удивив всех тем, что поднялся с постели живым и здоровым, ректор отправился в храм и провел молебен с чрезвычайным рвением.

У одного пастуха была чудовищная язва между плеч, и он так страдал от нее, что силы его уходили с каждым днем. Он стал молиться святому Августину, и тот явился ему в видении, возложил руку на больное место и совершенно излечил его. Позже этот же человек потерял зрение и снова воззвал к помощи Августина. На следующий за полнолунием день святой снова появился, потер ему глаза и вернул зрение.

Около 912 года н. э. появилась компания людей из Германии и Франции, страдавших от всевозможных болезней и шедших в Рим на поклонение могилам апостолов. Некоторые из них были согбенны настолько, что вынуждены были толкать впереди себя маленькие санки, другие же передвигались на костылях. Слепцов вели зрячие, среди которых было множество со скрюченными руками и ногами. Они пересекли горы и добрались до места, называемого Карбонария, а потом дошли до Каны, находящейся в трех милях от Павии. И тогда из церкви Козьмы и Дамиана вышел святой Августин в одеждах понтифика, поприветствовал их и спросил, куда они идут. Они объяснили ему, и он сказал:

— Ступайте в Павию и спросите, как пройти к монастырю Святого Петра, называемому Золотыми Воротами. Там вы получите ту милость, которую ищете.

Пилигримы спросили имя говорившего, и тот ответил:

— Я Августин, когда-то был епископом города Гиппона.

И исчез из их зрения. Они пошли в Павию и, добравшись до монастыря, обнаружили, что там покоятся мощи Августина, и возопили в единогласной мольбе:

— Помоги нам, святой Августин!

Взбудораженные криками, жители города и монахи собрались посмотреть на это великое действо. Вены больных начали вздуваться и гореть, и кровь их хлынула таким потоком, что ею был омыт весь пол от входа в храм до раки святого. И когда их гнилая кровь дошла до раки, ко всем вернулось здоровье, словно никогда они и не были калеками.

С этого времени слава святого Августина возросла еще больше, и к его усыпальнице стали приходить толпы больных, которые возвращали себе здоровье и оставляли залоги своей благодарности. В результате со временем эти дары заполнили всю часовню Святого Августина и портик храма, затрудняя вход и выход. Тогда монахи решили поместить дары в другом месте.

Заметим, что во всем мире люди стремятся к трем вещам, а именно: к богатству, к наслаждениям и к почестям. Но таково было совершенство святого, что он презирал богатство, отвергал почести и убегал наслаждений. Он сам подтверждает свое презрение к богатству в своей книге «Солилоквий»[270], где Разум спрашивает его:

— Неужто ты не жаждешь никакого богатства?

И он отвечает:

— В любом случае не сейчас. Мне тридцать лет, и за последние четырнадцать я перестал хотеть его и думаю лишь о том, чтобы мне хватало на жизнь. Одна из книг Цицерона[271] легко убедила меня в том, что богатства вовсе не стоят того, чтобы их желать.

То, что он отвергал и почести, подтверждается в той же книге. Разум спрашивает:

— А как быть с почестями?

Августин отвечает:

— Признаю, что слишком поздно, воистину лишь в эти последние дни я прекратил желать их.

Наслаждения и богатства он презирает, особенно наслаждения постели и стола. О первых Разум спрашивает в той же книге:

— А как насчет жены? Разве не был бы ты доволен красивой, добродетельной, послушной и здоровой женой, особенно если бы знал, что она не причинит тебе никаких хлопот?

И Августин отвечает:

— Как бы ты ни приукрашивал и ни расцвечивал образ ее, как бы ни наделял всяческими достоинствами и добродетелями, я твердо решил ничего не избегать так, как жены.

Разум говорит:

— Я спрашиваю тебя не о том, что ты решил, но о том, нравится тебе это или нет.

Августин же продолжает свое:

— Я ничего не хочу в этом отношении, ничего не желаю и даже вспоминаю подобные вещи с отвращением и ужасом.

Но Разум все не унимается и опять спрашивает:

— А как насчет того, чтобы вкусно поесть?

И Августин отвечает:

— И не беспокой себя вопросами о еде и питье или о ванне и прочих телесных удовольствиях. Все, что я хочу от этих вещей, заключается лишь в надежде на доброе здоровье.