Это произошло совершенно естественным образом. И если прав мой друг Глобиц, знающий меня лучше, чем кто-либо другой, то этому и не надо было помогать. Несмотря на средние способности сына и на то, что я всегда был против раннего скороспелого развития, основы его превращения лежат в том воспитании, которое он получил — и это столь же неизбежно, как то, что мяч, пущенный с более высокой части стола, скатится к его низкой стороне.

Не утаю и тот факт, что тогда я был не очень-то сведущ в человеческой природе, её возможностях и совершенствах. Я руководствовался только тем, что я знал и что видел вокруг себя. Со временем, конечно, мне пришлось заняться проблемами человеческой природы гораздо глубже и плотнее.

И оказалось, что возможности её огромны, гораздо больше, чем мы можем себе представить! Но этого почти невозможно увидеть при так называемом правильном воспитании. Обычный метод воспитания это огромная тяжелая ломовая телега, которая сама себя не может вытащить из болота или, наоборот, телега, несущаяся на всем скаку. Учитывая огромное количество средних — или, скажем точнее, плохо подготовленных умов — телега эта ни в том ни в другом случае не может добиться ничего. Неподготовленные умы подобны слабым странникам, бредущим рядом с телегой и верящим в нее тем более, чем медленнее она двигается. Едва начнет телега набирать скорость, они пугаются, а когда двинется вскачь, то и вовсе остаются далеко позади нее.

Совсем иное дело легкая безопасная комфортабельная повозка! Без всякого усилия со стороны лошадей она запросто обгоняют еле плетущуюся телегу. Но будет очень глупо, если возницы телеги и повозки не станут обращать внимания друг на друга, презирать друг друга или мешать. У обоих есть свои цели и обе приспособлены к своим обстоятельствам. Обе окажутся незрелыми, если вдруг вздумают поменяться местами, и хотя бывают такие случаи, но они очень редки. Возница телеги поедет побыстрее на легком склоне, а среди песка, на болоте или в камнях возница повозки поедет помедленней. Это так, и только дурак будет вести себя по-другому.

Карл научился многим вещам, о которых в отношении детей редко кто задумывается, ещё на руках у матери и меня. Он узнал и научился называть ВСЕ вещи по всем комнатам. Сами комнаты, лестницы, сараи, баню, конюшню, сад, — всё от самого большого до самого маленького называлось ему много раз ясно и чётко, побуждая его ясно и чётко это повторять. Как только ему удавалось назвать вещь чётко и правильно, он поощрялся лаской или иным способом. Если же ему это не удавалось, то мы говорили серьезно и холодно: Мама (или папа), посмотри, Карл всё ещё не может произнести то или иное слово. Постепенно для него стало необходимым правильно называть все вещи и чётко произносить их. Никакого опасения заикания не было, ибо мы давали ему возможность проговаривать их медленно и никогда не прерывали. Он думал и говорил свободно, но он должен был сначала подумать и лишь потом правильно назвать слово.

Мы никогда не позволяли себе неразумную склонность многих родителей и нянек, которые, обучая детей языку, начинают говорить на так называемом «детском языке», который на самом деле есть тарабарщина. Никому не позволялось говорить «му» вместо «корова», «бее» вместо «овца», «аф-аф» при виде собаки и «мяу» при виде кошки Жестко возбранялись и основанные на этом пары: никаких «аф-собака», «мууу-корова» и пр. Всегда только четкое название животного. Уменьшительно-ласкательные слова допускались только в отношении молоденьких или маленьких представителей. Так, собачкой можно было назвать только щенка или совсем крошечную собаку. Но и тогда в первом случае мы дополняли слово пояснением «очень молодая собака», напоминая при этом, что так говорить правильнее. Во втором же случае мы предпочитали говорить просто «очень маленькая собака», указывая при этом, что ласкательно-уменьшительные слова несут в себе идею привлекательности предмета и удовольствия для называющего его этим словом.

— Когда ты шалишь и не говоришь или не делаешь то, что положено, — указывали мы ему, — разве мы зовем тебя Карлуша? Нет, ты знаешь, что в таких случаях ты всегда Карл, разве не так?

Мы тщательно наблюдали за этими различиями, и в его присутствии всегда говорили на чистом хорошем немецком, иными словами — на книжном немецком, простом и понятном, произнося слова громко, отчетливо и медленно. Мы никогда не позволяли себе неверного слова или неверной интонации. Мы употребляли слова только в соответствии с их значениями, во всяком случае, всегда старались делать именно так. Мы избегали туманных и запутанных фраз, у которых нет точного значения.

Карл никогда не слышал и не говорил на так называемом «детском языке», и впоследствии у него не было и необходимости переучиваться.

Единственная вещь, которую я себе позволял некоторое время — именование себя в третьем лице вместо первого, поскольку это находится глубоко в природе необразованного человека и ребёнка, которым трудно быстро преодолеть эту разницу. Но этим я пользовался лишь в той мере и столько времени, сколько было необходимо, поскольку мы хотели быть абсолютно понятными для ребёнка. Но очень скоро мы сменили третье лицо на обычные «я», «ты», «он», «она» вместо «мама», «папа» и Карл, конечно объясняя, что к чему и добавляя, что так говорить правильнее. Чуть позже, немного в шутку, мы поясняли, что если бы он был боле разумен, мы называли бы его на «вы».

Такой дружеский жест, желание видеть в нем разумное существо, поощрял ребёнка делать над собой усилие и выучивать то, чего он раньше не знал.

Таким образом, Карл очень рано выучился правильно называть всё, что видел вокруг и произносить эти слова на чистом немецком, показывая потом эти слова в детских книгах. Но он и не мог делать по-другому, ибо никогда ничего другого и не слышал. И слова он соединял соответственно совершенно правильно, чем вызывал наши улыбки и удивление гостей.

Понятно, что правильное освоение родного языка сделало ребёнка разумным с раннего возраста, поскольку он постоянно задействовал свое внимание и свои ещё небольшие умственные силы. Он всё время был понуждаем искать, различать, сравнивать, предпочитать, отрицать, выбирать — иными словами — работать, то есть — думать. Если он преуспевал в этом, он поощрялся. Если делал ошибку, то порицался или же ему давался помогающий намек. И тогда ему приходилось пройти весь мыслительный процесс заново, побороться и достичь победы, что уже само по себе было для него счастьем, тем более — при одобрении родителей.

Кроме того, это было очень полезно для развития памяти! Если ребёнок вовлечен в такую работу сознания, о которой сказано выше, то возникает и необходимость в определенном наборе слов, а для того, чтобы ухватить и запомнить их, память должна работать очень активно. Здесь я напомню, что из всего неисчерпаемого богатства немецкого языка в первые 5–6 лет жизни ребёнка он может овладеть тридцатью тысячами слов — при очень хорошем воспитании. Представляете, как при этом тренируется и развивается память! И если ребёнок приучен думать и стараться говорить чётко и правильно, то какой это замечательный умственный труд для него! С самой небольшой помощью ребёнок поневоле становится грамматиком и в соответствии со своими возможностями начинает менять и составлять различные формы существительных и глаголов. И уже только после этого можно приучать его к настоящей грамматике, исходящей или из уст родителей, или из книг, если он приучен читать. И только потом можно приниматься за изучение древних языков. Увы, это понимание присутствует у нас только смутно, иначе не случались бы те непростительные ошибки, когда ребёнка сажают за сухие мертвые языки ещё до того, как он свободно овладел родным. И это загоняет его разум в тупик.

Раннее занятие родным языком уводило Карла всё глубже в его богатства и значительно облегчило ему занятия иностранными языками.

И то, что при других условиях отвратило бы или испугало его при изучении другого языка, теперь казалось ему новым, но отнюдь не странным и непонятным. Он уже многое знал подобного из родного языка и умел что-то конструировать сам. Надо было лишь кое-что поменять в конструкциях, и язык становился понятным. А поскольку он уже привык к умственной работе, то это занятие доставляло ему удовольствие, ибо он знал, что любая борьба заканчивается победой, а победа — это всегда радостно.

Естественным следствием этого было то, что он без большого усилия стал читать в подлиннике Гомера, Плутарха, Вергилия, Цицерона, Оссиана, Фенелона, Флориана, Метастазио и Шиллера в 8 лет — и всё это с подлинным удовольствием, а порой даже с горячим энтузиазмом. Тогда-то известный лингвист Гейне из Гёттингена отметил в своей вышедшей через 16 месяцев книге, что Карл обладает проницательностью, позволяющей ему правильно угадывать то, чего он не знает. И Гейне был прав, ибо серьезно экзаменовал Карла среди тысяч других. И если бы вышло по-другому, то я вынужден был бы признать, что мой метод воспитания провалился. Вот его письмо Виланду.

Геттинген, 25 июля 1810

Уважаемый ветеран!

Пастор доктор Витте говорил мне о своей высокой оценке Ваших наилучших пожеланий и планов относительно дальнейшего образования его сына.

Хотя я и не сторонник преждевременного развития и уважаю законы природы, я также признаю, что последняя иногда делает исключения, и нашей обязанностью является понимать её намеки и продвигать раннее развитие наиболее способных умов. Исходя из этого и чтобы ближе изучить способности мальчика, равно как и его природные таланты, с точки зрения дальнейшего развития ради его самого и его будущего, я позволил себе наблюдать его как можно ближе и подвергнуть его экзаменам, чтобы сформировать собственное суждение, независимое от других людей, особенно от обожателей. Наблюдать не только с целью видеть в нём продукт природы, годящийся для экспериментов, но также чтобы решить, будет ли возможно сделать из него через образование, приспособленное к его природным способностям, счастливого, человечного и граждански полезного члена общества — что само по себе задача непростая.

Я нашел мальчика здоровым и счастливым как телом, так и разумом — и в гораздо большей степени, чем предполагал. Я испытывал его Гомером и Вергилием и обнаружил, что он обладает достаточной вербальной и материальной информированностью, чтобы переводить быстро и понимать смысл — то есть обладает природной способностью и вразумительностью ума, чтобы без особых знаний грамматики или логики правильно понимать контекст. Самой замечательной для меня вещью явилось то, что он читал со смыслом, с чувством и эмоционально. С другой стороны, не нашел я в нем никакой выдающейся душевной мощи, ни поразительного таланта: память, воображение и разум находятся в полной гармонии. В остальных вещах я нашел его счастливым здоровым мальчиком, не склонным к самообману, что было для меня истинным успокоением. Что же касается его пристрастия к эпическим поэтам, душещипательным поэмам и произведениям, то это следствие его прежнего образования — свидетельство отцовского воспитания.

Мы едва ли проживем так долго, чтобы увидеть финальные результаты использованного метода, но я, как и Вы, всем сердцем надеюсь, что государство, как нам того бы хотелось, всячески поможет необычному баловню Природы, и что в один прекрасный день мальчик добьется соизмеримой степени счастья. Судя по внешности, его занятия, его полезность и счастливая судьба будут лежать в области учёной эрудиции, возможно, — с преобладанием истории.

Простите меня, уважаемый друг, что я излил свои соображения столь пространно. Таким образом я еще раз насладился общением с Вами.

Еще будучи 4-х или 5-ти лет, Карл извлекал трудно представимое количество пользы из хорошего знания родного языка. И брал он их не из мертвых книг, как обычно пытаются вдуть латынь и греческий детям, чего до сих пор придерживаются многие порядочные учителя.

16 часов латыни в неделю для 13-летнего мальчика! Ужас! Это я говорю про лучшую школу в Берлине 1818 года…

Карл овладевал родным языком, скорее, по ходу жизни. Дома, в саду, на лугу, в небольших путешествиях, в лесу, в обществе — иными словами в тех условиях, которые я по своим возможностям мог ему создать. На первом году жизни мы стали брать его с собой куда только можно и тут же объясняли ему все, что вызвало его внимание или каким-то иным образом его привлекло.

Так до двух лет своей жизни он сопровождал нас в Мерзебург, Галле, Лейпциг, Вайсенфельс, Наумбург, Дессау, Вёрлиц, Виттенберг и т. д. и во всех этих местах он выучил массу вещей, которые не мог бы увидеть дома.

На третьем и четвертом году он тоже постоянно и часто посещал другие места, получая наилучшие впечатления от увиденного и услышанного, понимая их уже более отчетливо и включая в свой круг знаний. Разумеется, он увидел и узнал много важного и интересного, когда на третьем году жизни провел 8 недель в Лейпциге, а на четвертом и пятом побывал с нами в Магдебурге, Хальберштадте, Зальцведеле, Штендале, в горах Гарца и т. д. Он увидел разные слои общества и вообще всё, заслуживающее внимания. Постепенно мы стали брать его на концерты, в драму и оперу, смотреть водяные и ветряные мельницы, показывали ему слонов, страусов и львов, равно как и кротов с летучими мышами, соляные копи, паровые машины, деревенские базары и лейпцигскую Ярмарку, угольные шахты, светское общество и хижину поденщика, танцклассы и смертный одр.

Ни одну из этих вещей он не рассматривал с глуповатым пялением, как это свойственно детям в целом, но очень тщательно, может быть, гораздо тщательнее, чем взрослые, поскольку мы с матерью постоянно обсуждали при нем и для него эти вещи. У него часто спрашивали, что хорошего и что плохого он в них заметил, и как они ему понравились. Скоро он привык повторять и обсуждать увиденное и услышанное, и сам стал обращаться к нам, сообщая замечания, выспрашивая, возражая и т. д.

Если учесть, что в 5 лет он путешествовал со мной в Потсдам и Берлин через Прегниц, по дорогам от Мекленбурга до Ростока, Варнемюнде и Бад-Доберана, что он выходил на берег моря и в штиль, и в шторм, что наблюдал торговлю и навигацию, неделями живал на природе, во всех социальных слоях и районах страны, везде принимаемый как свой и любимый, что люди с подлинным удовольствием общались с маленьким почемучкой и болтушкой, тем самым давая ему необходимую информацию — то всякий поймет, что таким образом он получил колоссальные лингвистические богатства и информацию, которую получает и редкий взрослый.

Должен особо подчеркнуть, что он постоянно получал лишь проверенную, честную информацию, о чём тщательно заботились мы, родители. Если же таковая отсутствовала, мы прерывали общение и находили более сведущих людей.

В 6 лет я провел с ним 6 недель в Дрездене, тщательно знакомя сына с красотами места и природы, а особенно с творениями искусства, которые развивали его вкус через постоянные и подробные мои объяснения. Также и потом, бывая в Берлине, Лейпциге и Потсдаме, я всячески ограждал его от детского восторга перед яркими, но плохого качества картинками. Мы водили его в дрезденскую галерею, особенно во внутренний итальянский зал, к прекрасным работам Рафаэля Менгса. С тех пор я никогда не замечал в нем никаких глупых суждений об искусстве, которые мы так часто слышим даже от взрослых.

С установлением хорошей погоды мы посетили Плауишскую долину, Тарандт и всю саксонскую Швейцарию. Поскольку я уже не раз видел эти красоты, обойдя их с книгой в руках и с хорошим гидом, ничто не было пропущено или осмотрено бессмысленно. Эти благословенные места чего только не представляют интересного для взрослого, а уж для 6-летнего ребёнка тем более! Где мы только ни побывали: и в Винтерберге, и в Лилиенштайне, и в Зонненштайне. Видели выступающие в скалах базальтовые столбы. А в Кёнигштайне с его знаменитой крепостью мы задержались подольше, и я был счастлив, что мне удалось там представить его глазам незабываемую картину: вся долина внизу была покрыта тучами, а над нами сияло безупречно синее небо. Ребёнок пришёл в неописуемый восторг. Вообще все эти облака, тучи, дождь, туман, снег, град то и дело закрывающие солнце, луну, созвездия и т. д. дают такой прекрасный повод для наглядного и отчетливого погружения ребёнка в познание.

Теперь у меня нет более нужды заниматься самообороной, которой посвящена была речь выше.

Мы можем однозначно принять, что из всего чудовищного массива немецкого языка в первые пять-шесть лет жизни душа ребёнка способна отчетливо воспринять только около тридцати тысяч слов — и превосходно образованный ребёнок может этим запасом очень легко распоряжаться! Какие прекрасные возможности упражняться и развиваться имеет при этом память! И как раздражает, когда ребёнка принуждают обычно делать иначе, тем более, ребёнка, чувствующего склонность к разумной и разнообразной речи.

Вообще необходимость в разнообразии подходов, к чему я ещё вернусь далее, возникает из разумного отношения каждого к самому себе. Теперь же я говорю лишь о наиболее важном влиянии, которое это оказывает на язык детей.

Все эти и многие другие места были названы и показаны Карлу, и мы говорили, читали и обсуждали всё, связанное с ними. Наши гиды и приятели разделяли с нами свои соображения. Потом Карл пересказывал их матери, равно как и своим маленьким и взрослым друзьям в Мерзебурге, Галле и Лейпциге, а также писал дальним знакомым. То есть он уже имел возможность полностью выразить себя разумно и отчетливо.

Полезный результат этого больше, чем можно подумать, поскольку чем больше человек точно знает объектов, с их названиями и всем, имеющим к этому отношение, и чем лучше он может делиться этими знаниями с другими, тем обширней его умственный запас, которым он распоряжается — и тем чаще он находит себя соблазненным «искать, сравнивать, различать, предпочитать, отрицать или выбирать — то есть работать, то есть мыслить». А чем больше человек мыслит, тем больше он учится мыслить. Постепенно то, что мы научили ребёнка думать прежде, чем что-то сказать или сделать, превращается в неизмеримое богатство.

Ребёнок, приученный мыслить, учится с каждым днем всё больше и больше. Может случиться и так, что какой-то объект слишком сложен для него в данное время, но стремление понимать (а правильно воспитанный ребёнок, как я считаю, становится обязанным понимать), он в конце концов будет пытаться вычленить из объекта то, что он не может понять и спокойно работать над непонятным. Он займется расследованием, изучением, послушает или прочтет то, что имеет к этому отношение. И пусть он будет читать о чем-то ином, но и в этом он найдет какой-то намек, отсыл к тому, что он не понимает. Иными словами, начинают активно работать все его умственные возможности. Он читает книгу за книгой, мучает родителей, учителей, друзей, одноклассников вопросами — короче, не останавливается до тех пор, пока, продираясь сквозь дебри незнания, не обретет твердый цветущий берег точного знания.

Важно и то, что ребёнок, который в раннем возрасте познакомился со множеством вещей, знаком с их названиями и свойствами, легко и правильно выражает к ним своё отношение, будет с большим вниманием слушать разговоры взрослых. Он не будет находить их утомительными, не будет зевать в это время, но и не будет сидеть, раскрывши рот с тупым вниманием, что тоже есть безмыслие. Понимая хотя бы часть бесед, он неизбежно заинтересуется всем. Если там говорится о том, чего он не знает, его интерес только увеличивается, ибо услышанное для него ново, он хочет и должен понять это, и его умственная активность работает до тех пор, пока узелок не развяжется.

Какое неизмеримое количество знаний может получить ребёнок в пять, шесть, десять лет: это 3650 дней, 36500 часов, если брать 10 часов в сутки, если в каждом разговоре с ним или в его присутствии он узнаёт что-то новое!

Именно на этом основано моё твердое убеждение в том, что даже средний ребёнок может вырасти до очень высокого уровня, если понимать, как правильно его воспитывать и иметь к этому возможности и желание.

‹…›