Совсем нет! В школе и университете я, конечно, старался учиться как можно лучше, как и все, и закончив, тоже постоянно и тщательно повышал уровень своего высшего образования, что подтверждено различными экзаменами, которые я сдавал полковому благочинному Клецке в Консистории Магдебурга и в Высшей Консистории Берлина.

Не переставал я учить и других, что также повышало мою образованность. Кроме того, такие светочи Германии, как Гедике, Зальцман, Пфеффель, Каролина Рудольфи и др. со всей добротой своей предлагали мне преподавать в их заведениях. И всё же я полагаю немыслимым, чтобы один-единственный человек, пусть даже постоянно повышающий свой уровень, но не имеющий специальных навыков и не умеющий передавать свои знания, был способен руководить воспитанием быстро и хорошо развивающегося ребёнка далее 8-10 лет — то есть, как я подумал потом, до того времени, когда он овладеет самым нижним уровнем высшего образования.

Таким образом я планировал и до, и после рождения Карла, что в его воспитании примут активное участие такие люди, как Гедике и Шеве — с того времени, как сам я стану неспособен давать ему нужные инструкции. В их учебных заведениях было 10 или 12 преподавателей, а в Сером монастыре в Берлине[18] ещё больше. С их возможностями они вполне могли выбирать наидостойнейших кандидатов и повести их по тем путям обучения, которые подходили им наиболее. Я рассуждал именно так и был далек от того, чтобы вообразить себя занимающим их место.

Как во время процесса образования моего сына появилось несколько злых людей, которые попытались сломать то, что планировал я с друзьями, так они находятся и посейчас, говоря: «Это не что иное, как ложная скромность! У него явно была уверенность в том, что он сможет завершить то, что завершить намеревался, а то и гораздо больше!»

Я должен был ожидать чего-либо подобного, дабы судить этих сумасшедших, тайные деяния которых со времен будут открыты и с презрением осуждены, поскольку тот, кто способен причинять зло добрым делам, должен защищаться или по крайней мере скрывать свою глупость. Метод, которым пользовались эти господа, заключался в том, чтобы с помощью своих друзей, клиентов и учеников заставить циркулировать массу слухов, ходящих по городу, путем писем по другим городам и странам, статей и обзоров в периодической печати всех направлений.

И всё это было сделано с величайшей хитростью, принося вред мне и сыну, но хитрецы не достигли своих целей, поскольку Карл до сих пор любим и уважаем.

Доброе дело сделано и с божьей помощью будет только укрепляться. Перейдем ли мы с сыном скоро в мир иной, доказательство того, что человеческое воспитание может, не причиняя человеку вреда, происходить гораздо быстрее, чем обычно предполагается, явлено миру.

Я предвижу возражения в том, что я с самого начала был уверен в окончании задуманного мною, и сразу отвечаю: Нет! Мои приготовления к рождению младенца показывают, что я говорю правду. Мои дальнейшие действия докажут это ещё более отчетливо.

Как скоро мой сын несколько продвинулся в латыни и перешел к греческому, я стал искать себе в помощь учителя, поскольку чувствовал, что уже не в состоянии воплощать свои идеалы воспитания.

В Галле, в Лейпциге, в Магдебурге, в Берлине, везде я пытался, жертвуя своим тогда очень высоким для меня доходом, найти человека, которого бы мне хотелось найти. Но судьба была против. То, чего я хотел, могли исполнить очень немногие, и у них были более соблазнительные предложения или же такие, которые предоставляли больше выгоды в будущем.

Я хотел получить человека, читавшего по-гречески с той же легкость и наслаждением, с каким я читал по-немецки, — латински, — итальянски или — французски; который в то же время был бы большим знатоком родного языка, чтобы запросто переводить любое греческое выражение на немецкий; Который с такой же правильностью и легкостью мог бы переводить на греческий, зная все грамматические формы, даже диалектные, выводя одно из другого — короче, который в компании с мальчиком мог бы преподать ему основы греческой грамматики.

Ещё очень важно для меня было то, чтобы он был знаком со всей греческой литературой, и теми людьми, которыми она делалась, включая собственно Пелопоннес, Великую Грецию, Малую Азию, острова и все страны, имевшие к Греции отношение во всех периодах её истории. В то же время он должен был знать их конституции, занятия, жизнь во время войн и мира, образование, мораль, религию, закон, политику, коммерцию, науки и искусства. Я был бы ещё более доволен, если бы он был также хорошо знаком с Римом и всем, к нему относящимся.

Я думал, что смогу найти такого человека среди своих бывших однокашников — а именно доктора Б., и через нашего общего друга Глобица сделал ему предложение, что стоило мне огромных денег. Но, как он заявил нам, он уже связан обещанием, которое как честный человек должен выполнить и от которого по соображениям дальнейшей карьеры не хочет отказываться.

Мне было рекомендовано множество других и до, и после него, но большинство из них при ближайшем знакомстве оказывались бесполезными по многим причинам. А в большей степени потому, что они не знали этих двух языков в объеме, которого мне хотелось бы. Ещё меньше они были способны исполнить мои высшие пожелания.

Я расскажу только об одном примере, поскольку остальные были почти такими же.

Студент из наших краев только что закончил Университет. Он сам, его родители и родственники уверяли всех, что он был любимым учеником наших великих филологов. Он был предложен мне с уверениями, что я буду просто счастлив в случае, если он станет моим помощником.

Его хвастливые утверждения, о которых я был наслышан, заставили меня заподозрить неладное. Посему я ответил, что пока я ещё не решил, что делать, но что я буду весьма счастлив, если г-н М. — таково было его имя — на недельку оставит родителей, чтобы побыть со мной и по полчаса в день позанимается греческим с моим сыном по моему методу.

Я позволил ему первый день понаблюдать, как я работаю во время занятий, после чего ознакомил молодого человека со своими идеями. На следующее утро учение началось. Я попросил его начать с какого-либо легкого чтения, которое я достал, но он вошёл в комнату с Илиадой в руках и начал разливаться в совершенно схоластическом предисловии, которое — я совершенно уверен — он заранее выучил наизусть. В этом предисловии я был поражен ошибками и потрясающими лакунами контекста.

Карл то и дело вздыхал и посматривал на учителя как на диковинное животное, на которое было смотреть скорее страшно, чем приятно. Как-то мальчик даже открыл рот, словно говоря: «Я ни слова не понимаю из этой речи!», но это было совершенно напрасно, ибо поток элоквенции г-на М. тотчас же заставил его закрыть рот.

Мальчик перенес всё это смиренно, как и я.

Когда полчаса истекли, а заученное предисловие всё ещё не закончилось, я попросил М. закончить урок на сегодня и взять хотя бы пять минут на перевод. Это я попросил сделать из антологии или уж если г-н так решил — из Илиады.

Г-н М. начал переводить из Илиады. Он исследовал каждую строфу с огромным пафосом, но переводил так нечисто, таким отвратительным немецким, что я ужаснулся. Мой малыш тоже преисполнился страха, поскольку он думал, исходя из всего своего предыдущего опыта, что я заставлю его тотчас повторить всё, что он услышал.

Разумеется, я тут же освободил его от дальнейшего слушания, сказав с веселым жестом: Мой дорогой мальчик, ты не можешь это повторять, ибо с тебя довольно уже того, что ты это слушал! Ты можешь повторить это правильно только в компании с твоим учителем, а это невозможно сейчас сделать, поскольку г-н М. знает Гомера слишком хорошо, а потому не пользуется словарем и грамматикой, как мы обычно делаем с тобой. Для него это будет скучно, а мы с тобой потом проделаем это с удовольствием, ты же знаешь.

Это успокоило Карла и не обидело г-на М. Когда же мы остались одни, я попросил его сойти с пьедестала, иначе Карл не вынесет никакой пользы из его уроков. Но он продолжал уверять меня, что это единственно верный способ обучения и что он в точности копирует своего великого учителя.

Простите меня, — ответил я, — это даже хуже, чем плохо, поскольку я совершенно не уверен, что этот путь годится для подростков и совершенно убежден, что он абсолютно бесполезен для ребёнка семи лет.

Он настаивал на своей правоте, а поскольку он был моим гостем, то я страдал терпеливо и только просил его принять во внимание слабость моего сына и моё искреннее желание заниматься с Карлом по одной из моих греческих антологий. Наконец он с неохотой пообещал. Однако на следующий день он снова стал пугать меня и Карла Гомером.

С мучением выслушав его ещё 15 минут, я всё же перебил его:

— Карл, — обратился я к сыну, — ты понимаешь, что говорит тебе г-н М.? То есть понимаешь ли ты это настолько удовлетворительно, чтобы потом пересказать мне?

Несчастный мальчик, который никогда до того не был в столь болезненной ситуации, ответил с глубоким вздохом:

— Нет, папочка, я не могу! Большую часть я просто не понимаю, а остальное даже не в состоянии расслышать.

— Хорошо, — ответил я, — тогда я ещё более настоятельно прошу вас, г-н М., отложить Гомера в сторону и взять антологию (Ну, в смысле тексты для чтения). Я благодарен Вам за ваше доброе стремление, но Карл, как вы сами видите, слишком отстает от вас, чтобы понимать Гомера. Я уверен, вы хотели быть полезным ему и обязанным мне.

После множества возражений и уверений, что в конце концов всё будет в порядке, что с каждым днем Карл будет понимать его всё лучше и т. д. он наконец заставил себя делать то, чего так долго избегал: переводить вместе с Карлом небольшую историю в антологии.

Великое и превосходное учение тут же закончилось. Начались какие-то слова и формы, которые приводили учителя в замешательство, и он напрасно пытался понять их, потом удовлетворялся просто догадками и перевел всё более или менее правильно, но на очень дурной немецкий.

Все это настолько противоречило моим намерениям, что я постоянно требовал, чтобы он не спешил и тщательно переводил слово за словом. Карл тоже просил его об этом же, но напрасно. Наконец, я положил этому конец, показав учителю, что Карл с трудом понимает смысл читаемой ему истории. Я перевел следующую историю привычным нам путем, и Карл стал светиться от счастья и едва терпел, чтобы не начать тут же переводить эту историю нам. И когда он сделал это, он полностью владел текстом и несмотря на все вопросы и подвохи с моей стороны пересказал всё почти слово в слово.

И Моор отмылся бы добела при таком опыте, но г-н М. был слишком самонадеян, чтобы усомниться в своих педагогических способностях и знаниях. Я больше не стал беспокоить его инструкциями, и через несколько дней он благополучно нас покинул.

К несчастью, у меня было несколько подобных опытов, а видел я и слышал и о гораздо большем количестве. Каково же бедному ребёнку попадаться в руки подобных людей.

Такой ребёнок не только не выучивает ничего нового, но, что гораздо хуже, голова его оказывается забитой неверными замечаниями, что в дальнейшем мешает видеть правильное. Он привыкает умственно бродить в полуосознанных идеях и полагать, что учитель, внушивший ему их, есть светоч мира и подобно ему презирать тех, кто требует во всём ясности и точности. «Этот человек не учился! Он знает только то, что и так ясно любому!» — вот что слишком часто говорят ему учителя, и мальчик начинает повторять так за ними. Его идеи касательно учения, обучения и учёных постепенно превращаются в неверные, ибо слишком часто слышит он подобное от взрослых.

Ещё худшими бывают дурные последствия этого в отношении самой жизни. Ребёнок не учит ничего должным образом, ничего не усваивает отчетливо, ничего не получает, но постепенно позволяет полуправде а то и совершенной бессмыслице захватить себя, несет глупости, полагает себя мудрецом, словно его потрясающие способности могут поразить и переплюнуть других, как это случилось в отношении его самого и его учителя. И затем он начинает поступать так во всех сферах жизни.

Он начинает считать примитивными настаивающих на ясном просвещенном взгляде и не уважать тех, кто имеет таковые. Он никогда не может довести свое дело до конца, ибо не научен делать этого. Да он и не хочет доводить до конца, поскольку существует в полутемноте и боится яркого света здравого смысла.

Отсюда верно и мнение об учёных подобного толка, когда о них говорят, что они неспособны к делу, поскольку просто мутят чистую воду до тех пор, пока она не станет окончательно мутной. Они громоздят скалу на скалу, чтобы достичь уровня кротовой норки и только ухудшают положение.

Но самое плохое воздействие оказывает подобное обучение на сердце ребёнка. Я понял, что люди этого класса обычно крайне презирают и завидуют людям с ясным мышлением — если только их не боятся или не ждут от них чего-либо. А поскольку все грехи родителей и учителей запросто переходят на детей и учеников, а также существует опасность, что они передадутся и далее, новым поколениям.

После множества неудач я пришел к заключению, что наверное правы были мои друзья, профессор В., пастор Глобиц и другие, когда они уверяли меня, что я сам обладаю знаниями, необходимыми для дальнейшего обучения Карла — и я рискнул.

Тем не менее, хотя для начала их мнение и было справедливо, они были не совсем правы, поскольку обращали весьма мало внимания на перфекционизм человеческой природы, который велик безмерно.

Если бы я был обязан преподавать моему сыну всё, что преподаётся детям обычно, я бы не смог передать ему и половины необходимых знаний и только потратил бы в три раза больше энергии и времени, а ему причинял бы неоправданные мучения. Но я двигался совершенно в ином направлении, ведь он должен был узнать гораздо больше меня, а для этого мне следовало бы знать каждый предмет досконально.

Он учился постоянно, не замечая этого. Он рос, совершенствовался и увеличивал свои умственные силы до такого уровня, что скоро стал видеть каждый ему представляемый предмет насквозь — или, по крайней мере, делал всё, чтобы увидеть, поскольку «Крылья с победой только растут!»

И все-таки он ещё не представлял, что всё им делаемое делается и должно делаться любым ребёнком, любым нормальным человеком. Кроме того, он учился гладко ещё и потому, что испытывал огромное удовольствие от самого процесса и от наблюдения постоянного роста своих способностей, ведущего его всё дальше и дальше.

И в то время когда многие другие устают от учебы, Карл только хотел учиться всё сильнее. Он буквально рвался открывать поля знаний в тех областях, в которых он знал мало или ничего. «О, как много удовольствия я упустил!» — так он не только говорил со слезами жажды обладания, так он чувствовал. Так создавалось его уважение к тем, кто знал больше его, и изливалась та горячая благодарность, которую он выказывал им.

Он брал каждую книгу, каждую науку, каждый язык с настойчивым желанием составить своё собственное о них мнение. А когда такое состояние возникает у мальчика, всё удается. Остальное доделывается Господом или, вернее, даваемой им силой, божественной вспышкой, которая, невидимая простому глазу, ярко светит в таких людях.

Мальчик, обладающий таким желанием, будет продвигаться всё дальше и дальше, пока не будет ограничен природными человеческими возможностями или собственной натурой. Но в любом случае он должен достигнуть и достигает определенных высот.

Всё это я предполагал, только предполагал. Поначалу я ещё не видел этого ясно и отчетливо, как увидел потом. Но я понимал это с достаточной ясностью, чтобы базировать на этом свою идею, которая сразу же получила одобрение в Лейпциге. Воодушевленный своим недавним другом профессором Эрхардом, я решился открыть воспитательную школу, ученики которой получали бы там такое же образование, как получил мой сын.

Я намеревался в этой подготовительной школе иметь не более десяти детей, чтобы уделять им наилучшее персональное внимание, а также отбирать и воспитывать самих преподавателей, работая с каждым индивидуально, дабы минимизировать неожиданности. Было ясно, что я хочу сделать, и люди были уже мысленно устремлены к грядущими результатами, поскольку они верили в мою неколебимую власть и волю. Они приводили ко мне мальчиков со всех сторон именно в том раннем возрасте, в каком я считал нужным, и действовали так, что меня это абсолютно устраивало. Я всё ещё не мог брать пансионеров и брал только полупансионеров.

Моя жена тоже занималась с десятью девочками, и она брала детей из лучших фамилий на тех же условиях. Но судьба распорядилась иначе, поскольку правительство Вестфалии приказало мне с сыном отправляться в Гёттинген. Я не смог отказаться от этого предложения и ради сына оставаться в Лейпциге, но я на всю жизнь сохранил благодарность к доброте города и людей.

Ныне я знаю человеческое совершенство гораздо лучше. Теперь я решительно уверен, что такая подготовительная школа должна полностью удовлетворять воспитанию тела, ума и души, позволяя детям в силу их возможностей во всех трех направлениях быстро достигать небывалых высот и способных противостоять любому дурному влиянию извне. Умственные способности таким образом воспитанного ребёнка дают ему возможность в дальнейшем самому работать над собой собственным путём и добиваться экстраординарных успехов при наличии несложных обычных инструкций, поскольку силы человеческой души, будучи однажды правильно затронуты, никогда уже не смогут вернуться в прежнее состояние. Поставьте перед ними препятствия — и они преодолеют их, выйдя из этой борьбы ещё более сильными. Люди, чьи умственные способности были однажды разбужены, а потом начинают подавляться, совершенно неожиданно умеют находить новые пути, на которых они достигают потрясающих результатов.

Неясные границы человеческих возможностей ещё долго будут оставаться неопределенными — и мы, по моему глубокому убеждению, ещё далеки от цели найти предел им.