Я не хотел воспитать из него не только юного, но и вообще учёного.

Это утверждение абсолютно правдиво, хотя я не удивлюсь, если многим оно покажется странным, если и вообще правдоподобным.

Но позвольте мне рассказать, что я хотел из него сделать, — и тогда станет понятным, каким я не хотел его видеть.

Я хотел воспитать его человеком в самом высшем смысле этого слова. И я делал для этого всё, что было возможно при моих обстоятельствах и средствах. Но в первую очередь я хотел, чтобы он вырос здоровым, сильным, активным и счастливым юношей — и в этом, как уже видно, я преуспел.

Он должен был начать свою зрелость прекрасно подготовленным, должен был развить свои телесные силы по максимуму гармонично, равно как и силы умственные. Я совершенно не хотел воспитывать его специалистом в греческом, или латыни, или математике. Именно поэтому я тут же вмешивался, когда замечал, что какая-то дисциплина или язык начинают сильно интересовать его.

Точно также я поступал и тогда, когда замечал, что какие-то чувства развиваются в нем в ущерб другим.

При помощи жены, я обращал внимание на такие вещи, которые, увы, чаще всего остаются в забвении — такие, как здравый смысл, сила воображения и деликатность чувств. Любое разумное существо, учтя сказанное мной выше, само поймет, что мы, родители, главное внимание уделяли воспитанию юного сердца. И мы вдвоем с самого его младенчества регулировали его склонности и антипатии в соответствии с законами внешней и внутренней морали, вследствие чего некоторые из этих склонностей и антипатий были подавлены, а некоторые наоборот взлелеяны.

Это скорее напоминало воспитание нынешних детей, чем тогдашних, из которых выросли нынешние учёные. Увы, в большинстве случаев — я не говорю про исключения — они слабы, вялы, более мертвы, как в жизни, так и в обществе, а в последнем ещё и застенчивы и трусливы. С внутренней стороны интересы их простираются едва ли дальше ближайших книг, а с внешней — не шире узкой их специальности. Отсюда сухие и пустые разговоры с любым, кто далек от их темы и недальновидные суждения о текущих событиях, которые делают их смешными и неприятными в любом изысканном и образованном обществе, в любой стране, неприятными настолько, что появились даже пословицы, вроде: «Он педантичен и неуклюж, как учёный» или «За версту видать, что это учёный!» А отсюда — сколько смешных историй про незадачливых и недалеких учёных, которыми я мог бы исписать целый том! И любой молодой человек, считающийся остроумным в обществе или как-то выдающимся, благодаря своим утончённым чувствам, постоянным занятиям, благородному сердцу, прекрасно владеющий языком, изысканно говорящий и пишущий, сразу попадает под подозрение у подобных учёных. Я сам не раз слышал от них суждения, вроде: Этак ничему нельзя научиться! Это что за учение — писать стишки и блистать ими в обществе!

С другой стороны их длинные занудные диссертации с бесконечными периодами, в которых то и дело цитируются классики; или их фразы: он далеко пойдет, ибо вырос на великих примерах древних!

Славные древние! Как саркастически они посмеялись бы, услышав речи этой моли, этих книжных червей, посмевших сравнить себя с ними, с теми, чья жизнь проходила в постоянном движении, в поступках во благо родины или родного города, в живых беседах на площадях или у городских ворот!

Вспомните, что древние всегда были увлечены вопросами возвышения или падения своего государства, в то время как нынешние так называемые учёные едва ли знают о его существовании!

Вы с трудом поверите, что один из этих высоколобых знатоков смел заявить своим студентам, что латинский и греческий — это единственное, что нужно выучить умному человеку, а все так называемые науки и современные языки суть ни что иное как детские игрушки, которые шутя можно выучить за пятичасовым чаем.

И, наконец, я прошу вспомнить и те не на пустом месте появившиеся классические выражения, типа «учёная зависть», «учёное зазнайство», «университетские интриги» — и тогда вы поймете, что я совсем не хотел вырастить из сына классического учёного.

Но поскольку наукой ему всё равно пришлось бы заниматься, я делал всё, чтобы из него не выросло некоего подобия университетского учёного. Учёный-скороспелка, тепличное растение, слабый ребёнок — через всё это я прошел сам, «благодаря» моим учителям — или, иными словами, благодаря нынешней системе воспитания. И если бы я повторил это в отношении моего сына, я совершил бы настоящее преступление против Бога.

Единственное, что я хотел для моего сына, это то, чтобы к 17–18 годам он был готов к поступлению в университет, но готов так, чтобы его не страшили никакие трудности и сложности, которые встретятся на пути. Я хотел только этого и ничего больше!

Я сам мог стать университетским учёным, но один мой высокочтимый друг, Райнхольд Форстер[17], некогда совершивший кругосветное путешествие, постоянно меня от этого удерживал. «Вы знаете дьявольщину, — говорил он мне своим сильным языком, — которой в университетах гораздо больше, чем где-либо в другом месте, не так долго. Но положитесь на старого человека, прекрасно знающего мир и университетскую жизнь. Она при этом ужасно дурна». ‹…›

Согласно моему замыслу, Карл должен был заниматься таким образом, чтобы к семнадцати-восемнадцати годам быть готовым к поступлению в университет, поскольку только там возможно получить более основательное и всестороннее образование. Это дало бы ему возможность без всяких колебаний вступать в состязание с любым сопутником и быть уверенным, что его аргументы способны победить.

Вот чего я хотел! И ничего другого! И для этого я сразу же после рождения Карла обратился с просьбой к своему дорогому, ныне покойному, учителю Гедике и к аббату монастыря Святой Девы Марии в Магдебурге Шеве, бывшему свидетелем его крещения, написав, что оба они в строгом смысле являются соотцами Карла и потому, если вдруг со мной что-нибудь случится, чтобы они продолжили занятия с моим сыном.

Оба они восприняли моё обращение благосклонно и выразили полное своё согласие. А вскоре после этого Гедике сказал мне:

— Как только вы увидите, что ваш мальчик готов и желает покинуть дом, сразу же отправляйте его ко мне! Я с удовольствием вступлю в права отцовства и приму его как своего сына, поскольку с удовольствием работал и с его отцом ещё при основании моей тогдашней гимназии.

Я затеял это, с одной стороны, на случай моей ранней смерти, а с другой — если бы моя любимая идея сделать из мальчика выдающегося учёного не исполнялась. Однако — человек предполагает, а Бог располагает! Оба эти человека умерли вскоре один за другим. Гедике ушёл в расцветет своих лет, когда мой сын ещё даже не начал разговаривать. Шеве, поскольку был ещё не стар, дожил до тех дней, когда моё искусство воспитателя уже принесло плоды, которых и он, и я ожидали.