Правила, которым мы следовали в нравственном воспитании Карла и сами пытались выполнять с величайшей скрупулёзностью, заключаются в следующем: всегда быть честными и справедливыми, твердыми, но с любовью к ребёнку. Если кто-то из нас что-то упустил в отношении его или слишком легко простил что-либо, это являлось столь же большой ошибкой, как если бы он был слишком строг или чересчур фанатичен. Ибо всё это по сути одинаково дурно.

Карлу позволялось просить обо всем, что естественно, справедливо и хорошо. И обычно это давалось ему, даже если нам приходилось добавлять замечание, что по тем или иным причинам вещь не будет принадлежать ему долго. Если он просил дальше ещё что-то, ему в этом мягко отказывали, не пускаясь в дальнейшие объяснения в том случае, если он должен был знать их сам — и доступно и разумно объясняя, если что-то было ему доселе неизвестно. Если он забывал то, что должен был знать, мы дразнили его немного, чтобы воспоминания оживились.

Даже на первом году жизни мы привыкли произносить ясно, громко и серьезно слово «нет!». Потом иногда звенели парой ключей или показывали ему что-то новое, говоря подчеркнуто заинтересованно:

— Смотри, Карл!

Обычно он начинал смотреть на то, что перед ним, прислушивался к нашим словам и забывал о том, что только что просил.

До сих пор ещё не совсем понятно, что это за беспомощное существо — младенец. Как он может страдать от желания чего-либо кроме питья и еды, чистоты и порядка. Ведь иначе он не удовлетворялся бы звоном ключей, и физическое желание возвращалось бы, когда удовлетворялся момент любопытства. Но я рискну заявить, что наш ребёнок никогда не страдал от потерянного желания.

Спустя короткое время мы уже почти не нуждались в большем, чтобы отвлечь его внимание на другие вещи, поскольку он понял, что «да» у нас всегда «да», а «нет» — «нет», и плакать или смеяться по этому поводу бесполезно. Таким образом он незаметно привык к послушанию и нам нечего было больше желать в этом плане до тех пор, пока в дом не взяли несколько мальчиков на воспитание.

Точное послушание на самом деле гораздо важнее, чем можно было бы себе представить, ибо с возрастом ребёнок всё чаще и чаще оказывается в ситуациях, которые угрожают ему потерями. Послушному ребёнку достаточно только подсказать:

— Не делай этого, дитя моё!

Или даже просто позвать его по имени — и он тотчас остановится, осмотрится, обратит внимание на нужное и т. д. Потом вы можете поделиться с ним причинами этого запрещения, чтобы оградить его от подобной опасности в будущем. Но непослушному ребёнку вы можете громко кричать, сколько вам влезет. Не имея привычки к послушанию, он будет продолжать заниматься тем, что хочет, и тогда поздно его останавливать, ибо вред уже причинен.

Один случай послужит примером и доказательством свободы действий, которой Карл всегда радовался и которой он же был защищен от всего и всех. По природе вещей первые два или три года Карлу была гораздо ближе мать, чем я. Я много занимался делом, изучением наук и часто находился вне дома. Когда же я бывал с ним, я был серьёзен, отдалён, требователен, настаивал на порядке, чистоте, послушании и т. д., и таким образом тренировал его разум. То есть требовал таких вещей, которые мать, как существо женское, или не способна была требовать, или по материнской любви и беспечности просто упускала из внимания.

Малыш, конечно, не мог понять моего поведения и не мог распознать в нём справедливость и отеческую любовь. И потому любил мать больше, чем меня. Я давно заметил это, но был вполне этим удовлетворён, поскольку это казалось мне вполне естественным. Однажды мы все втроём сидели на диване, и Карл нежно играл с матерью. Но она по доброте своего сердца всё время подталкивала его ко мне, и ребёнок полез было ко мне, но тут же вернулся к матери. Она снова подтолкнула его в мою сторону, шепча, чтобы он был со мною поласковей. Я тут же обратился к ней с полной серьезностью:

— Ради Бога. Позволь ему играть с кем он хочет, ибо это правильно! Сейчас он любит тебя больше, чем меня, так и должно быть, и я не корю его. Он не может поступать иначе, если он не лицемер. Но придет время, когда я буду значить для него больше, чем ты. И тогда он станет уважать меня, если не сказать — любить больше!

Жена поняла меня. Она отпустила его чувства на волю, и время, о котором я говорил, наступило.

Но пока этого не произошло, я пытался сохранить его суждения чистыми и свободными. Тысячи предрассудков «за» и «против», которые встречаются в обычном воспитании, прицепляются к людям до могилы и постоянно мешают им в делах и жизненных ситуациях.

Я прекрасно знаю, что совсем не должно говорить с детьми об определенных вещах, о других упоминать нужно с большой осторожностью, а про третьи не высказываться до тех пор, пока ребёнок не сформируется и не сможет составить о них собственное мнение. Но и тогда его мнения не должны уводить его далеко от правды. Я стою только за то, чтобы с величайшей осторожностью как-то смягчить понятия, так чтобы их острые края были сглажены.

Если Карл ребёнком попадал в общество правильное, но слишком грубое или резкое в суждениях, я оставлял всё как есть, но наполовину с юмором говорил присутствовавшим:

— Он, видите ли, деревенский мальчишка! Не надо обижать его!

Скоро Карл понял, что в подобных случаях надо произносить правильное, но несоответствующее утверждение, и он был уверен, что когда мы останемся одни, он может спросить меня «почему?»

Тогда у меня бывала отличная возможность показать ему все за и против случая и позволить быть вежливым, не ограничивая интеллект и не принося боли сердцу. Кроме того, я пытался, когда возможно, обратиться при этом и к высшей нравственности и к подлинному благочестию. В таких случаях я говорил очень спокойно:

— Твое суждение совершенно верно, однако, хотя я и признаю это, с твоей стороны было бы нехорошо произносить его. Можно иногда произносить его в присутствии нас, родителей, и никогда в присутствии других. Ты же видел, как смутился г-н Н.? Он не мог или не хотел возражать, возможно, из большой любви и уважения к нам, но ему было очень больно услышать, как ребёнок говорит ему нечто неприятное. И если он был задет за живое сегодня или другие посмеются над ним, то стыдно за это должно быть тебе!

На Карла это глубоко действовало и он искренне горевал, что явился причиной неприятности для другого. А представим, что Карл не увидел бы своей ошибки и вместо этого ответил:

— Но он же хорошо со мной обращался всё это время!

И тогда я должен был бы ответить ему так:

— Возможно, это произошло от снисхождения к тебе, ведь мои слова «он деревенский мальчишка» показали ему истинное положение дел! Но твоим неприятным суждением ты не вызвал к себе ни уважения, ни любви, ни благодарности. Ты, видимо, не заметил, как присутствовавшие обеспокоенно смотрели то на тебя, то на меня, то на него, и разговор остановился бы вообще, если бы я не перевел его на что-то другое, что живо их отвлекло.

И снова возвращаясь к совершенно немыслимой ситуации, что Карл не устыдился бы, а ответил мне как-нибудь так:

— Но это ведь было правдой!

И тогда мне пришлось бы поправить его ещё более серьезно:

— А ты уверен в этом? Запросто ведь может быть, что ты ошибаешься! А если бы он тебе ответил, что мол, причина, с которой ты незнаком, вынудила меня поступить таким образом? Как тогда? Или если бы он сказал тебе: разве ты мне судья? Ты, маленький неразумный мальчишка? И даже, если бы это было правдой, даже безусловной правдой, и его утверждение ложным, в чем я, тем не мене, сомневаюсь, — разве ты не обязан был хранить молчание хотя бы из расположения к нему? Разве ты не видел, что все мы промолчали? Или ты настолько наивен, что веришь, будто ты один, кто заметил ошибку в его действиях?

Или так:

— Скажи мне, дитя мое, а как тебе понравилось бы, если бы он, как и сотня других, подняли бы тебя на смех из-за твоих оплошностей, слабостей, беспечности, слепоты и т. д.? Или более того — выложили бы их перед незнакомцами? И вот была бы штука, если бы взрослый человек стал укорять ребёнка, который, возможно, и прав, и говорит к месту? Ребёнку никак не повредил бы такой упрек, ибо от неразумного создания, каким ты являешься, люди ждут множества ошибок, и смотрят на них легко или вообще прощают.

— Или ты воображаешь, что другие люди не замечают твоих ошибок? В таком случае ты очень ошибаешься. Из доброты к тебе или, возможно, к нам, они просто делают вид, что не заметили их и не дразнят тебя указанием на них. Но некоторые из моих друзей, искренне тебя любящих, часто говорят мне или твоей матери о случаях, которые не делают тебе чести. Больше они не говорят об этом никому, а нам сообщают только потому, что желают, чтобы ты стал ещё развитее и благороднее.

— И ведь эта благородная доброта нравится тебе? Отлично, тогда и ты поступай так же! Как ты хочешь, чтобы люди к тебе относились, так в первую очередь относись и ты к ним!

— Сказать правду, высказать её в грубой и провокационной манере, судить жёстко, выискивать грехи в своих друзьях или укорять их в присутствии других без всякого резона, всё это далеко уводит нас от добра, а добро невыразимо прекрасно и недаром сумму всех совершенств мы именуем Богом, то есть Добром. Ведь ты же, дитя моё, хочешь стать таким, как наш Господь, а если хочешь, то совершенствуй себя, как только можешь! И прежде всего — никогда не забывай быть добрым!

Я уверен, что после этих слов Карл обещал бы мне со слезами на глазах никогда больше не причинять людям зла таким образом, разве что кто-нибудь, воспользовавшись его детской слабостью, вновь не склонит его к подобному.

Конечно, в ответ на мои слова Карл мог бы спросить только одно:

— Так я должен говорить неправду?

И тогда я ответил бы:

— Отнюдь нет! Тогда ты станешь лжецом или лицемером! В этом совсем нет нужды. Единственное, что ты должен — это промолчать. Ибо для тебя, для меня, для всех людей настанет весьма печальная жизнь, если каждый начнет выискивать у своих знакомых ошибки и слабости и бесстыдно выставлять их перед другими. Тогда начнется бесконечная война всех против всех, ибо нет человека без греха. Никого не оставят в покое. Каждому придется всё время быть на страже, чтобы нанести удар или защищаться. Станем ли мы тогда жить как люди, как христиане, как дети Божии, как представители наивысшего добра?

Но я несправедлив к бедному мальчику. Конечно, могло бы так случиться, что я вынужден был бы так сказать ему, но я уверен, что никогда не понадобилось бы говорить так много, чтобы он понял, устыдился и исправил свои грехи против морали и благочестия. Впрочем, едва не забыл упомянуть, что я к тому же рассказал бы ему подходящую поучительную историю, которую проницательный читатель угадает сам: незачем обязательно указывать на неё пальцем.

В заключение этой главы ещё раз повторю, что прежде всего воспитывал в своём сыне страх перед Богом. И для него от самой колыбели и на всю жизнь являлся основой познания и поклонения Бог или, вернее, во всём, и прежде всего в природе присутствующие Его всемогущество, мудрость и благодать. И гуляя по нашему саду, или по двору за домом Карл всегда видел во всех цветах, кустах, деревьях, плодах, насекомых, птицах и т. д. (а зимой в книжных иллюстрациях) Его присутствие. Бог всегда был прямо перед его глазами, и он постоянно и в молитвах, и в мыслях, и в разговорах от чистого сердца благодарил Его, чему мы неоднократно бывали свидетелями.

Все наши занятия с ним о предметах природы, о судьбах людей, о воспитании и образовании детей всегда вертелись вокруг вездесущего, всевидящего, всеблагого, наимудрейшего и справедливого Бога. Также о необходимости постоянной благодарности Ему за то, что Он никогда не оставляет нас без защиты, не допуская даже мысли о том, что Он может забыть о нас или что-то не заметить. Ребёнок из-за своего детского легкомыслия может забыть об этом и, следовательно, совершать ошибки. Но при таком постоянном поминании, конечно же, нет.

На основании всего бесконечного опыта моей жизни я могу уверенно утверждать, что ребёнок, у которого с колыбели воспитывается чистая набожность, не будучи впоследствии совращенным, никогда не станет злым. Но даже и поддавшись порой соблазнам, которые подстерегают нас повсюду, он сможет, благодаря сердечной связи с родителями (с обоими родителями!) вновь вернуться на правильную стезю.

‹…›

Время предоставляет нам тысячи случаев для наставления ребенка… И во всех таких случаях лучше всего действовать не столько словами, сколько примером…

Однажды, когда Карлу было три года, у нас дома собралась большая компания. Его всячески ласкали, и ему это нравилось. Тут к нему подошла наша комнатная собака, и я увидел, как Карл схватил её за хвост и стал ради шутки тянуть к себе. Я тотчас схватил сына за его длинные волосы и стал точно так же тянуть его к себе. Он понял, что это не шутка. Лицо его при взгляде на меня залила краска стыда. Я же громко спросил его:

— Тебе понравилось, как я тянул тебя за волосы?

— Нет.

— Точно так же это не понравилось и собаке. Теперь иди поиграй во дворе!

Последнее я сказал не столько ради того, чтобы он лучше погулял на улице, чем сидел в душной комнате, сколько из-за того, что заметил, как почти все собравшиеся осуждающе на меня посмотрели, явно сочувствуя мальчику, и с уст некоторых из них уже готовы были сорваться — и это в присутствии ребёнка! — слова порицания в мой адрес. Через мгновение они и посыпались… ‹…›