Основными требованиями и здесь, по зрелом размышлении, являются простота и естественность.

Моя жена тщательно изменила свои жизненные привычки во время беременности. Она как могла избегала употребления тяжёлых овощей или ела их совсем немного, и поступала так всё время, когда кормила Карла.

Люди знают, что мы придерживались идеи грудного вскармливания, и Карлу предстояло не иметь никакой другой пищи, кроме материнского молока, если только его будет хватать для полноценного развития. И они беспокоились о Карле и о нас, ибо, как они утверждали, мать не крупна и не сильна — как такая может успешно выкормить младенца?

Затем они пустились забрасывать нас советами, которые, если бы я был менее разумным или более слабым, и стал им следовать, сделали бы мою жену больной и, возможно, убили бы сына — или, по крайней мере, превратили бы его в заморыша.

Вообразите себе человека — это всем хорошо знакомо, — который никогда не ест ничего иного, кроме обычной пищи, принятой в его кругу, ничего не пьет, кроме воды, хотя имеет возможность употреблять дорогие напитки, чей завтрак состоит из хлеба с маслом и стакана воды во время прогулки по саду, кто никогда не пьет чая или кофе в полдень, а на ужин ест что-то самое простое и при этом — вообразите! — живёт нормальной жизнью, чувствует себя отлично и счастлив. А теперь представьте себе эту же персону, когда её вдруг заставляют «утром в постели выпивать две чашки крепкого кофе с густыми сливками, заедать это претцелем или чем-то подобным; в десять часов выпивать пару чашечек густого шоколада и съедать поджаренный в масле ролл».

Если она особенно хотела есть перед обедом или до него было ещё далеко, то советовали «выпивать чашку-другую наваристого мясного бульона». За обедом позволялось есть «только поддерживающий мясной суп, хорошие овощи, жареного цыпленка, или утку, или оленину с чем-то питательным и освежающим, несколько стаканов старого французского вина или просто хорошего красного вина, качество которого тщательно проверено». А в течение дня полагалось «пить крепкое пиво, лучше всего Морзебург с сахаром». После обеда опять «несколько чашек обычного хорошего кофе с обычными сливками; между 5 и 6 часами чай с претцелями или мясной бульон, а вечером мясной суп с жарким». И всё это с вином, запиваемым пивом, как уже говорилось. Жена должна была «оставить всю домашнюю работу, не бегать по дому, а только прогуливаться по саду».

Если бы жена моя при таком распорядке каким-то чудом выжила и осталась в добром здравии, то уж Карл превратился бы в пончика, постоянно будившего мать по ночам, страдавшего от зубов и болевшего всеми возможными детскими болезнями, часто самыми опасными особенно своими последствиями. Но, с Божьей помощью, ничего подобного не произошло. В чем помогли и моё посещение медицинских лекций и дальнейшее тщательное наблюдение.

Тем не менее, моя неопытная жена могла ощутить склонность последовать рекомендованному ей образу жизни, и мне пришлось доказывать ей его несостоятельность, указывая на себя — и она отказалась от него в целом и в частях, продолжила обычный образ жизни, много занималась хозяйством, как обычно, и много бегала по дому. И надо отдать ей должное вдвойне, ибо она могла бы донимать меня обычным в таком случае вопросом: «Так все говорят! Ты что, знаешь всё лучше всех?» От моего внимания не укрылось, что как любое человеческое существо, порой так думала и она, но очень редко высказывала нечто подобное, поскольку опыт предыдущих четырех лет доказал ей, что в моем здравом и простом отношении к человеческому телу есть свой резон.

Единственное изменение, сделанное ей в её жизненном обиходе, свелось к тому, что по утрам и вечерам она ела овсянку, а за обедом употребляла чуть больше супа, чем обычно. Постепенно молоко стало прибывать без излишеств, и потому о молочной горячке и прочем она знала только по слухам. Кроме того, молока хватало Карлу настолько, что он не нуждался ни в каком докармливании и всегда был сыт. Так много может сделать чистый не отравленный человеческий организм и это требует столь ничтожных усилий! О родильной горячке и прочем вообще не было и речи.

Но как просто жена могла бы не достичь этого, а ребёнок просто был бы принесен в жертву, если б мы обращали внимания на обрушившиеся на нас советы, и это доказывается следующим случаем.

На крещении в К., где моя жена была счастлива, как обычно и имела хороший аппетит, за столом ей особенно понравилось одно мясное блюдо, и она вечером его переела. На следующий день с ней было всё в порядке. Но молоко потеряло ту мягкость, к которой привык Карл. У него поднялась температура и начался небольшой жар. Но вместо того, чтобы начать пичкать его лекарствами, мать почти не стала есть мяса, ела только легкую пищу и предприняла долгую прогулку под ясными Божьими небесами. И это излечило Карла, и на следующий день он снова чувствовал себя как рыба в воде.

А если бы мы не заметили его болезни и не поняли её причины, а стали бы пытаться лечить его средствами медицины, которые на самом деле суть некий род ядов, а жена продолжала бы в то же время объедаться мясом, — что могло случиться тогда?

Но наши советчики не учитывали подобные вещи или, скорее, не хотели принимать их во внимание, но были уверены, как и многие люди вообще, что их советы всегда правильны и что мы обязаны им следовать, если хотим снискать их уважение. В своей недальновидности эти люди путали понятия «совет» и «приказание». Я часто с сожалением наблюдал подобную путаницу и в среде профессиональных учёных.

Я никогда не понимал искусства говорить одно и при этом делать прямо противоположное! И поначалу я уставал убеждать наших советчиков в том, что нам лучше будет следовать другим методам, а не тем, которые они предлагают. Но переубедить их у меня не получалось. Тут же, как обычно, из Дискау через Галле повсюду, где меня знали, поползла клевета о том, что я сварлив, заносчив, тщеславен, язвителен и претендую на то, что знаю всё лучше всех. В открытую беспрестанно жужжали о том, что жена моя непременно ослабнет, и таким образом сын умрет.

Но когда не произошло ни того, ни другого, когда все тайные и публичные исследования доказали моим противникам — к их сожалению — мою правоту, они стали интриговать против меня ещё больше и стали осуждать меня в целом, хотя раньше делали это лишь в отношении отдельных моих поступков.

И с этого времени утвердилось мнение, которое много лет существовало по отношению ко мне в Галле, что я просто фаворит судьбы, ибо критики мои не признавали тот факт, что успех того или иного плана всегда является плодом зрелой опытности, больших раздумий и железной настойчивости.

Карла кормили грудью до 9 месяцев, не давая никакого прикорма. Только раз по человеческой слабости, то есть следуя всеобщему убеждению, что матери станет легче, если младенца прикармливать, мы попытались весьма осторожно давать Карлу прикорм, но и для ребёнка, и для жены это оказалось столь мучительным, что мы вернулись к старому способу.

Перед тем как отлучить его от груди, мы начали давать ему понемногу супчик из раскрошенных и подсушенных кусочков хлеба с водой и некоторым количеством масла. Постепенно мы стали расширять опыт, и жена всё чаще оставляла мальчика. Спустя несколько дней он совершенно забыл о груди, а у матери само собой пропало молоко.

Теперь вышеупомянутый супчик мы стали давать ему чаще, чередуя с овсянкой на воде, а иногда даже и на молоке. Потом он постепенно стал есть и мясной суп, разбавленный водой, если бульон казался нам слишком крепким. Потом мы приучили его к легким овощам и, наконец, ко всему тому, что ели сами, за исключением того, что мяса мы ему давали меньше. В процессе этой процедуры смены питания у него один за другим полезли зубы без всякой боли так, что мы даже и не знали о происходившем.

Потеря молока у жены была подготовлена следующим способом: с того времени, как Карла стали отлучать от груди, она начала значительно меньше есть, перестала употреблять мясо и особо питательные блюда, так что временами оставалась даже голодна, и пила много воды. Благодаря этому молоко становилось всё обезжиренней и вытекало, когда Карл не сосал грудь, а потом и вовсе пропало в течение нескольких дней без малейших болей.

В первые годы малыш по утрам получал немного супа, а потом и нашу обычную пищу: хлеб, масло и свежую воду. К четвертому году или около того мы стали давать ему второй кусок хлеба с маслом между 10-ю и 11-ю часами утра.

Несмотря на наше пристальное внимание, ребёнок иногда тайно получал что-нибудь, особенно от крестьянок, которые не знали иного способа выразить свою любовь. Однажды он едва серьезно не пострадал таким образом, когда г-да П. Дж. и Р. накормили его кровяной колбасой в то время, когда он ещё был грудным. Мы узнали это на следующий день, когда Карл заболел, от слуг, которые это видели.

Начиная с третьего года пища Карла стала точно такой же, как наша. После простого завтрака и постоянного движения на воздухе у него всегда бывал отличный аппетит к обеду. Он был приучен есть всё. В этом мы соединяли любовь, серьёзность и разумность, как и в целом в его воспитании. Все блюда у нас готовились на свежайшей воде, не оставлялись назавтра и были тщательно приготовлены. Если порой какое-то блюдо ему не совсем нравилось, мы позволяли ему не есть его много. В то же время мы обращали его внимание путем рассказывания какой-нибудь подходящей к случаю истории на тот факт, что благодаря своей нелюбви он отказывает себе в большом удовольствии, поскольку еда — это одно из удовольствий человека.

— Мы, как приходит пора обеда, радуемся, — говорили мы, — а ты печалишься! Приучись есть это, и печали не будет, и ты станешь радоваться вместе с нами!

И поскольку мы, его родители, ели всё, то нам несложно было приучить к этому и Карла, являя собой живой пример. В самом скором времени он тоже стал есть всё.

В 4 часа он получал свой хлеб с маслом и выпивал горшочек воды. Часто он ел хлеб и без масла, поскольку из наших рассказов уже знал о пользе сдерживания свои желаний. Вечером, как правило, перед нашим ужином ему давали его суп так, чтобы он мог вовремя отправиться в постель.

Не припомню случая, чтобы у него было расстройство желудка пока он жил дома. Даже вдалеке от дома это случалось весьма редко и не причиняло особого беспокойства. Но его портили гости своей так называемой любовью. Но как только он стал более разумным, он стал отказываться принимать подобные выражения любви и даже когда ему предлагали самые вкусные сласти говорил к удивлению или даже вызывая гнев у предлагавших:

— Благодарю Вас, я уже сыт.

Я очень сомневаюсь, что глупая любовь к Карлу заходила так далеко, чтобы люди этого типа считали меня настоящим недоброжелателем, поскольку они не видели и не могли признать, что отказ Карла исходит из самой его души.

— Это противоестественно природе ребёнка — отказываться от лакомств, — твердили они. — Должно быть, вы со всей строгостью запрещаете ему есть их или подаете ему какие-то знаки, и бедный малыш повинуется вам слишком буквально!

Именно так они и говорили прямо в моём присутствии, да и при Карле тоже. И для них было однозначно ясно, что я настоящий варвар.

Эти замечательные люди, конечно, говорили о природе с их точки зрения и даже не подозревали, что делом воспитателя является облагораживание низкой чувственной природы, что его обязанностью является облагораживание человека посредством воздействия на разум и привычки; чтобы сделать его сильным, чтобы сделать его господином. И ещё меньше они знали о том, что сделать это весьма просто, потому что если вы всё с самого начала будете делать правильно, этот результат явится сам собой.

Ведомый сотнями различных путей к высшему состоянию человеческой природы, Карл полагал самым бесценным обладание двумя добродетелями: здоровым телом и здоровым духом. Мы никогда или очень редко упускали возможность одобрить их или посетовать на их отсутствие.

— Тот, кто слишком много ест, — часто говорили мы, — теряет бодрость, становится вялым, а порой даже больным.

Когда его где-то перекармливали, мы сочувствовали ему, потому что ему становилось нехорошо, и он не мог быть таким счастливым, как обычно. Очень живо и вместе с тем правдиво мы живописали ему те неудобства, которые ему приходилось терпеть после объедания, обращали его внимание на возможные, могущие быть даже очень плохими последствия, напоминали — особенно в хорошую погоду — что он потерял возможность поиграть на воздухе, или учиться, или помогать нам. И даже то, что из-за него мы тоже не можем выйти, не сделаем каких-то дел и вообще недовольны.

И каково это было слышать ребёнку, чьи разум и сердце всегда были настроены помогать? И если я хоть что-то знаю о человеческом сердце, то Карл никак не мог не упрекать себя за сделанное и разумом призывал себя больше так не делать в дальнейшем. Оправдания же типа «Они просто впихнули в меня это» не принимались, а посему никогда и не произносились Карлом.

— Ты знаешь, наш дорогой малыш, что есть больше, чем необходимо, вредно. Зачем же ты сделал это? А те, кто тебя накормил, разве они сейчас страдают вместе с тобой? Иди и спроси у них. Нет, ты просто не должен был есть, как и они сейчас не должны страдать по поводу того, что тебе нехорошо. Так что на будущее будь осторожней, и в подобных случаях помни, что ты не один, что мы связаны с тобой. Или ты думаешь, что они знают лучше, чем мы? Или воображаешь, что они любят тебя больше, чем мы? Да как это может быть, милый? Мы, твои родители, которые каждый день даем тебе столько доказательств нашей любви и заботы! Нет, дитя, ты не можешь так думать! Пища, которую ты ешь не дома, не стоит нам ничего — тогда почему же мы так серьезно не хотим, чтобы ты её ел? Только потому, что она вредит тебе!

Глубоко тронутый, он бросался обнимать нас и давал самые торжественные обещания, что в будущем будет следить за собой гораздо тщательней.

Как правило, после этого мы рассказывали ему какую-нибудь подходящих к случаю историю, приводили примеры из жизни, которых, увы, жизнь вокруг предлагала слишком много. Среди крестьянских детей переедание, к несчастью, дело крайне распространенное, поскольку эти люди цепляются за чувственные удовольствия в силу того, что высшие радости им неизвестны и недоступны. Главным образом мы обращали его внимание на подобные случаи в более культурных слоях, особенно, если они случались среди знакомых.

У пастора неподалеку был сын по имени Ф. Когда я пришел к ним впервые, ребёнку было около года. Это был такой хорошенький мальчик, что по дороге в Лохау я даже сказал жене: Этого ребёнка можно было бы вырастить до очень высокого состояния.

Но очень скоро мальчик превратился в «золотого сыночка», «сокровище отца», «драгоценность матери» и т. д. (при том, что он был только двумя последними определениями, но никак не первым), и спустя некоторое время я понял, что ничего хорошего из него не вырастет. Ребёнок был такой прожорливый, что скоро стал огромным и жирным. Его мать часто демонстрировала его нам с гордостью, поскольку он был этаким масляным шаром. Я очень беспокоился о нем и потому не мог удержаться, чтобы не попробовать объяснить ей все опасности, которые поджидают такого закормленного ребёнка.

Но она только улыбалась с понимающей миной, а отец, весьма довольный собой, указывал на своих девятерых детей, которые действительно «выросли». И поскольку дальнейшие разговоры были бесполезны, я остановился.

Но то, чего я опасался, всё-таки случилось. Ребёнок начал время от времени страдать от столь обильной пищи, с каждым днем всё больше сидел дома, мучаясь ужасной зубной болью, переболел всеми детскими болезнями и был близок к смерти. Но поскольку оба родителя его отличались отменным здоровьем, витальность у него тоже была сильная: он страдал, но выжил.

В 8 или 9 лет я уже не мог смотреть на него без сострадания: он был маленький, раздутый, отталкивающей внешности с ненормально огромной головой, с лицом в прыщах, с неправильными чертами лица, тусклыми глазами и унылым выражением.

Остается только посетовать, что люди так часто попирают свою человечность. У маленького существа не было времени для раздумий — оно всё было поглощено пищеварением. Посему его интеллект остался в самом плачевном состоянии. Правда, он не знал об этом. В деревенской школе, куда он ходил, он оставался далеко позади крестьянских ребят, хотя они и уважали его как сына пастора, но он чувствовал эту дистанцию, объясняя её только своим умственным превосходством.

Я был настолько уверен, что он обжирается каждые каникулы, что однажды вскоре после Рождества, спросил его старшего брата, встреченного мной на прогулке:

— Как дела дома? всё в порядке?

— Да, спасибо, господин!

— Но ведь Ф. болен, разве нет?

— Да, болен. Но откуда вы это знаете?

— Иначе и не могло быть! Ведь это случилось после Рождества?..

Гуманистически ориентированный человек поймет, с каким горьким чувством я произнес эти слова. Но я рисковал мало. Поскольку старший сын тоже объедался в школьные годы.

И я пошел навестить Ф. с Карлом. У него были сильные желудочные и жуткие головные боли, кроме того, его мучило похмелье.

Разговор вел я в присутствии Карла и так, чтобы правильными вопросами и ответами дискуссия шла ему на пользу, и чтобы он вынес для себя даже больше, чем нужно. Затем я высказал своё сожаление жертве обжорства, от всего сердца пожелал ему скорейшего выздоровления, и мы вернулись домой.

Спустя некоторое время на прогулке Карл стал обсуждать со мной этот печальный случай, сопровождая рассказ соответствующими ремарками. И, наконец, стал настойчиво просить меня охранять его в будущем от переедания и со своей стороны обещал слушаться беспрекословно.

Таким образом, нам было достаточно дать ему малейшее предупреждение перед тем, как мы шли в гости, а потом и это стало не нужно.

И что я мог ещё сделать, если Карл был так воспитан? Даже в его 4-5-6 лет, когда он жил в Магдебурге, Лейпциге, Дрездене, Берлине и Ростоке, а особенно в маленьких городках и деревнях, часто далеко от меня, многие усаживали его за обильно накрытый стол и предлагали разделить трапезу. Даже в 7-8-9 лет, когда он стал широко известен, он всегда подвергался опасности, когда нас приглашали за богато накрытые столы. В этих случаях, Карла обычно отделяли от меня, чтобы лучше наблюдать за ним, и все потом уверяли меня, что тщетно пытались соблазнить его едой.

Поначалу это беспокоило меня, но потом я только улыбался и оставался спокойным, ибо, начиная с пяти лет, он дома всегда ел без ограничений, согласно своим склонностям — и никогда не переедал.

В отношении сахара и прочих сластей мы также научили его с самого начала есть совсем немного, а лучше и вовсе не есть. Сахар и сласти развивают у детей привычку к вкусностям и потом они становятся равнодушными к простым блюдам. Это уже само по себе плохо, но затем они пристращаются к сахарным лакомствам вообще и начинают покупать их себе. Это ещё хуже. Если они больше не могут их купить, то становятся недовольны родителями и их обстоятельствами и, возможно, начинают воровать сласти или деньги на них. Что уже совсем плохо.

Кроме того, я верю, что частое употребление сластей портит желудок. А поскольку сласти очень питательны, в конце концов, они разрушает его. Появляются глисты, влекущие за собой раздражение и ужасные спазмы. Сахар тоже нельзя употреблять в больших количествах, равно как и грызть его, что любят делать дети, поскольку это разрушает молочные зубы. То же делает и соль, повреждая эмаль, сами зубы и нервные окончания. И даже если остается здоровым желудок, зубы, как правило, всё равно разрушены. Я наблюдал это повсеместно, как и благоприятные последствия обратного.

Я уже упоминал о том, что сласти обычно даются детям, когда их аппетит уже утолён, и уже одно это очень плохо, это воспаляет желудок, поскольку сладкое стимулирует дальнейшее потребление пищи, большее, чем нужно.

В любом случае я нашел этому и популярные подтверждения: «Сласти делают детские зубы черными» и «От сахара выпадают зубы». Поэтому Карлу никогда не позволяли получить привычку есть много сахара или сладкого. Его с этого пытались сбить многие, но тщетно.

В одной семье в Галле существовала традиция то и дело дарить детям кульки с конфетами. Я умолял их не давать подобного Карлу, но бесполезно. Я приводил свои доводы, но меня подняли на смех. Наконец, я уже решил прервать наш визит в этот дом, позволив Карлу бывать там как можно реже, но это оказалось ненужным.

Карл понял всё наилучшим образом, он стал делить содержимое кулька между нами и другими присутствовавшими, а кусками сахара, которыми оделяли его в большом количестве, кормить пса, крайне этим довольного. Удивительно было то, что он никогда не угощал сахаром людей, словно бы считал человека недостойным есть сахар.

Я много страдал от возмущения этой семьи, хотя они очень по-доброму относились ко мне. Каждый раз, когда Карл разделял кулек и кормил собак, его за это ругали, так что я вынужден был сказать ему, чтобы он делал это потихоньку. Подобное я не стал бы делать ни за что в мире, но увы… Поначалу всё это очень мешало всеобщему веселью, но постепенно наши хозяева привыкли, и на третьем году жизни Карла, не отказавшегося от привычки не есть конфет, они совершенно прекратили понуждать его к этому.

Уже упоминалось о том, что Карл ел сравнительно мало мяса. Эта практика продолжалась долго, но общий объем его рациона возрастал год от года, особенно когда мы замечали, что он растет больше обычного или когда мы понимали по каким-то иным причинам, что увеличение рациона пойдет ему на пользу.

Для этой цели мы одно время отмечали каждый день — а то и по два раза в день — комплекцию Карла, его аппетит, активность, состояние духа, а потом также ту лёгкость, с которой работал его ум и то, как он растёт. Его рост отмечался на дверном косяке. Сначала мы измеряли его каждый месяц и, как правило, этот рост был всегда заметен. Если он весил больше, чем обычно, мы давали ему поменьше мяса.

Не требует доказательств тот факт, что большое количество мяса вредно для желудка и кишечника ребёнка. Оно нарушает порядок, для которого они предназначены, нарушает чистоту соков, отчего случаются различные неприятности.

Но даже если ребёнок полностью его переваривает и развивается без видимых телесных нарушений, оно всё равно портит их, ибо дети от мяса становятся упрямыми, жестокими, использующими силу, начинающими судить и т. д.

Это лежит в природе вещей и доказывается дикостью животных, питающихся только мясом, и великой кротостью травоядных. Я нашел, что это в той же мере относится и к людям, и вся информация, полученная мной из различных источников, полностью совпадает с моими личными наблюдениями. У нас есть убедительный пример в случае с Карлом, что полностью растительная диета и человека делает мягким и податливым. И я полагаю своим долгом сообщить об этом, поскольку вышеприведенное утверждение справедливо, верен и сделанный мной вывод.

Средствами тщательного питания и диеты Карл на третьем году своей жизни не был ни слишком мягок, ни слишком агрессивен. В это время я решил по определенным причинам совершить с женой поездку в Гамбург. И наша самая большая забота заключалась не в том, на кого оставить дом, а в том, как быть с Карлом.

Много людей выражало желание взять Карла к себе на время нашего отсутствия. Но мы опасались тут излишек сахара, там мяса, в третьем месте — всепрощения, и потому долго колебались. Наконец, мы решили доверить его нашему преданному другу и родственнику, купцу Дж. Х. Хайнцу из Лейпцига. Он доказал, что знает, как заниматься детьми, поскольку три его сына и две дочери, все уже взрослые, принесли ему уважение и почет. Кроме того, он был единственным человеком, который более чем кто-либо другой соглашался со мной в плане моей методы воспитания. В его доме, который мы часто посещали, Карла никогда не испытывали никакими вышеупомянутыми соблазнами.

Хайнц очень хотел заполучить Карла к себе, но потребовал письменных инструкций о том, как он и его семья должны взаимодействовать с ребёнком. Я написал их, но, возможно, сосредоточился слишком на том, что Карл должен получать очень немного мяса и они со всеми благородными намерениями восприняли мои слова слишком буквально. Так или иначе, но за все восемь недель нашего путешествия он ел мяса совершенно недостаточно. Когда он предстал перед нами, то мы едва не зарыдали, увидев, как он ослаб. Когда-то живой, резвый, даже проказливый мальчик совершенно исчез. Перед нами стояло мягкое, покорное, ласково улыбающееся существо, которое поначалу нас даже не узнало, а затем с сомнением, слезами на глазах и слабым голоском ответило на наши горячие объятия.

В тот же день, ещё в Лейпциге я дал ему мяса побольше, чем обычно, и мы вернулись в Лохау. А ещё через две недели он уже был весел и носился по дому, двору и саду, как и раньше, шалил и много шутил. И все последующие годы, особенно когда он рос, Карл ел больше мяса, чем обычно, и выглядел очень бравым парнем, что в противном случае было бы невозможно.