Одним из любимых развлечений Карла было рассматривание картинок.

Разумеется, мы объясняли ему, что там нарисовано, а потом просили рассказать нам, то есть сначала действовали как учителя, а потом как ученики. А пока он не мог сам читать, мы с упреком приговаривали:

— Ах, если бы ты только умел читать! Это такая интересная история, но у меня сейчас нет времени прочитать её тебе!

И когда мы после этого уходили, он смотрел на историю в книге, как на талисман, чей секрет ему недоступен, ибо он не знает волшебного слова, которое откроет ему эту тайну. Порой он сам сочинял для себя какую-то свою историю по картинке, которую рассказывал нам в надежде, что мы прочтём ему настоящую.

Тем временем я купил элементарную книгу Базедова[26] с объяснительными текстами, а потом другие подходящие книжки. Должен заметить, что многие из них были позаимствованы у Базедова и часто его повторяли. Тем не менее, поскольку у меня самого имелась прекрасная коллекция всяческих изданий, из которой я время от времени выбирал подходящие истории для Карла, у него в целом было достаточно картинок, чтобы рассматривать их в плохую погоду. В хорошую же погоду его книгой с картинками становилась сама природа, или то, что мы видели с ним в путешествиях, или звёздное небо вечерами. Эти переходы от одного к другому — от книг к жизни — являются бесценными сокровищами для ребёнка.

С глубокой благодарностью признаю, что элементарная книга Базедова объединяет в себе большую часть преимуществ. Она почти неисчерпаема, поскольку представляет большинство предметов чрезвычайно отчетливо и наглядно. А великолепные гравюры Ходовецкого великолепно развивают эстетическое чувство детей.

Когда Карл привык, наконец, ничего не рвать и не пачкать, мы всю нашу медную азбуку с небольшими пояснительными текстами, которая может сохраняться невредимой в течение долгих лет в руках детей, решили убрать. Я с облегчением сказал:

— Теперь у нас есть подарок для других мальчиков, которые ещё этого не знают. А Карл, наконец-то, сможет читать настоящие книги! Карл ещё не читал настоящих книг! А в них такие неисчерпаемые возможности познания!

Теперь мы стали охотно давать Карлу книги с картинками (если они не принадлежали другим людям) и, пока он не научился читать сам, пояснять ему их содержимое. Он очень много узнал благодаря этому нового.

Рассказывание историй было воистину существенной частью раннего воспитания Карла. В этот период мы искали в книгах не слова, а картинки, которые представляли что-либо или плохое, или хорошее. Такие истории, вовремя и к месту рассказанные, ребёнком не забываются. Иногда, когда Карл вёл себя как плохой мальчик, про которого он слышал истории, нам было достаточно только коротко, но значительно произнести: «Мартин» или «Петер» — и он всё тут же понимал.

Также я советую учить с ребёнком наизусть коротенькие стихи, которые ему совершенно понятны. Можно начать с «Мы дети, и радостей много у нас…» или «Когда я вежлив…» и постепенно задавать для выучивания все более сложные стихи, после чего перейти к Шиллеру. Ребёнок поймет всё, и таким образом будут тренироваться и развиваться его разум, нравственность, набожность, благочестие, вкус, поведение и в придачу: память.

Когда Карл вел себя подобающим образом, мы с удовольствием и радостью часто замечали ему это. И из множества всевозможных случаев мне запомнился только один инцидент.

Когда Карлу исполнилось четыре года, а я был в гостях у Песталоцци, посетил нас брат моей жены в компании с ныне покойным тайным советником Райманном и с воспитателем Его королевского высочества принца Фридриха Прусского. В день их прибытия, когда моей супруги не оказалось в комнате, у Райманна с Карлом состоялась беседа следующего содержания.

— И как же тебя зовут, малыш? — спросил он, пытаясь вовлечь Карла в беседу.

Это стихотворение он выучил с матерью. Но никогда даже речи не заходило о том, чтобы использовать его в качестве ответа на вопрос. Райманн был чрезвычайно удивлён и рассказал об этом моей жене, когда Карла не было рядом. Оба сердечно порадовались этому но Карлу ничего говорить не стали.

Но её брат, настроенный против меня и моей системы воспитания, не поверил, что Карлу никогда не предлагалось использовать это стихотворение в качестве ответа. Настолько поразило его духовное развитие ребёнка.

Мы же благодаря этому стихотворению намеревались лишь ещё более подогреть его стремление к чтению.

Должен признать здесь, что обучение чтению, к моему стыду, проходило очень долго и ужасно мучительно. И это на фоне того, что все остальные науки давались Карлу совершенно легко. Но всё происходило так как происходило, и из песни слова не выкинешь.

Когда мы дошли до того времени, что Карл сам изъявил желание научиться читать — между третьим и четвертым годом — я купил в Лейпциге десять наборов печатных немецких букв, больших и маленьких, а также десять наборов латинского алфавита с диакритическими и другими знаками, а также цифры от 0 до 9. Каждая буква была высотой в три дюйма и наклеена на деревянный брусочек. Я сложил их все в коробку и объяснил Карлу, что это новая игра, игра в буквы.

Потом мы все трое усаживались на ковер и начинали выуживать строчные немецкие буквы, смешивали их и вслепую вытаскивали по очереди какую-нибудь. Вытащенная буква называлась громко и отчетливо. Она переходила из рук в руки, и все опять-таки громко называли её. Поначалу мы выбирали только гласные. Мы выкладывали их перед Карлом, предварительно снова назвав, и если он узнавал их, поощряли его. Если же он не узнавал, мы насмешливо говорили:

— Ах, ты, глупыш, это же а или о и т. д.

Уверяю вас, это заняло всего несколько дней и не больше, чем по четверти часа в день, как Карл уже выучил все буквы.

Заглавные немецкие буквы мы показывали иногда, будто случайно. При этом то я спрашивал жену, то она меня, то Карл нас, чем отличаются эти буквы от строчных, если внимательно на них поглядеть. Но это занятие может варьироваться по желанию.

Когда Карл выучил все виды букв, я тайно от него бросил в коробку несколько строчных латинских букв. Когда одна из них попадалась в руки, Карл удивлялся и смеялся тому, что она заплуталась среди немецких букв. И чтобы помочь букве, должен был найти соответствующую немецкую букву и сравнить их. Таким образом он скоро выучил и латинские строчные буквы, после чего и заглавные, что было уже совсем просто, поскольку он привык играть с буквами сам по себе.

Как только он выучил все буквы, мы начали складывать слоги и слова. Конечно, мы выбирали самые простые и забавные или позволяли выбирать ему самому. Иногда наши друзья предлагали показать Карлу буквы, которых он ещё не знал, или же в качестве награды за какой-то хороший поступок он сам имел возможность пригласить их играть. Так варьировали мы эти занятия, прибегая к различным ухищрениям, стараясь как можно легче достигнуть желаемого результата — без нашего (особенно — моего) участия подтолкнуть его к желанию научиться читать самостоятельно.

Он отлично знал все буквы, складывал слоги и слова совершенно правильно и без всякого труда, он даже составлял предложения. Также он выучил знаки и цифры, и знал, как ими пользоваться. Это было всё, чего я хотел для него к этому времени, ведь я опасался слишком скороспелого развития. И когда Карлу исполнилось 4, я со своими друзьями Глобицом и Тиллихом отправился в институт Песталоцци через Швейцарию и Верхнюю Италию. Моя жена, тоже питавшая опасения, что Карл по причине его средних способностей мало учится, и что я по причине своих частых отлучек мало времени с ним занимаюсь, решила научить его читать, дабы, когда я вернусь, удивить меня и порадовать успехами сына.

И то, чего я боялся, действительно произошло. Ребёнок, который до того всё изучал от природы, из окружения и по картинкам, пользуясь небольшими предметами, такими, как строительные кубики и буквы только в качестве игрушек, совершенно смутился, растерялся и потерял мужество, когда вынужден был заняться напечатанными словами, которые, будучи выстроенными в 4, 6 или даже 8 рядов не представляли для него никакого смысла и никак не могли привлечь его внимания.

Буквы, которые Карл привык складывать в собственные слова или те, которые ему было забавно произносить, бывшие в три дюйма высотой, теперь превратились в длинные связанные линии. Всё это крайне ему не понравилось и заставило мать заниматься с ним очень жестко. Слава Богу, что это вообще не отбило у него желания учиться.

Когда я вернулся, Луизе удалось под жестким контролем с трудом научить его читать. Я прекрасно знал её благие намерения и относился к ним с благодарностью, но ценности в том, чего она добилась, было мало, поскольку Карл по таким инструкциям никогда не учился, да и я пока не замечал в нем живого желания читать книги. Услышав, как он отказывается прочесть коротенькую историю, несмотря на наши уверения, что она забавна и удивит его, я испугался, что понуждение читать вскоре и вообще будет раздражать его.

— Спасибо, — твердил он, — но я не хочу читать это, я это уже знаю!

Я с легкостью позволил бы ему забыть весь тяжкий труд искусства чтения, но это причинило бы боль жене. Как раз в это время я писал об институте Песталоцци и полагал вопрос об обучении чтению делом очень важным. Таким образом я был вынужден искать для Карла приемлемые методы обучения, дабы он стал способен читать быстро и с наслаждением и радовался бы плодам своего труда. И я был несказанно счастлив, когда нашел несколько очень коротких и все-таки чудесных историй, которые ему понравилось читать и которые он по собственному почину часто читал нам с веселым смехом.

— Видишь, — сказал я, — какое наслаждение уметь читать! А подумай, какое удовольствие ты будешь получать от чтения, когда наступит зима, когда нельзя будет играть на улице!

Наши друзья тоже просили его развлечь их чтением, и таким образом я получил то, чего добивался. Карл начал находить в чтении всё больше и больше удовольствия, и вскоре я уже мог покупать ему подходящие книги. Он читал их серьёзно, а некоторые даже по два-три раза.

Я уже говорил о его правильных интонациях. Своей способностью читать он обязан только самому себе, поскольку для меня было правилами:

1. Заниматься чтением с любовью;

2. Учить его только самым необходимым вещам;

3. Пояснять и объяснять всё как можно более просто и понятно.

После этого, получив помощь родителей и время от времени помощь наших друзей, вдохновляемый, ободренный, ценимый и обеспеченный нужными книгами, всё остальное он сделал сам.

Я много занимался своими официальными обязанностями, готовил рукописи, часто путешествовал и пытался воплотить в жизнь идею детского образования и воспитания. Это порой отнимало немало времени и шло вразрез с моими планами.

Именно поэтому я не форсировал обучение Карла письму. Мы часто говорили друг другу, и Карлу и другим в его присутствии о великой пользе письма и часто давали стимул его желанию научиться писать. Но мы никак не помогали ему в этом, не тратили на это времени и приступили к занятиям только после его настойчивых просьб. Мы долго шутили над его требованиями и, наконец, показали ему письменные буквы, после чего он начал писать сам. Очень скоро он стал с легкостью делать то, чего другие добиваются тяжелым трудом: копировать и писать все, что он хочет.

Как много времени мы сберегли таким образом и мне, и ему! Сколько времени сэкономили для того, чтобы он мог предаваться радостям пребывания на воздухе! Насколько меньше мы его бранили и насколько легче он сохранил чистыми свое лицо, руки и платье! Когда он захотел писать каллиграфически, то смог заняться этим искусством, как и я, в возрасте 19–20 лет и овладел им в 4 недели, не тратя на это времени впустую раньше.

Одной из важнейших причин, по которой я не торопился учить его письму, заключалась в том, что я не хотел слишком завязывать его внимание на письменной речи. Это делается столь часто, особенно на университетских лекциях, где создают героев памяти. Если только сия пишущая машина не повторит в точности того, что было предано бумаге, то вряд ли удостоится звания такого героя. Мой сын, напротив, всегда обращал внимание на то, что сказано и делал минимум записей, а потому всегда владел материалом всей лекции к великому удовлетворению его академических преподавателей, подтверждённому добропорядочными свидетельствами, и моему собственному.

Здесь хочу упомянуть и ещё об одной игре в буквы, которую мы узнали позже в Вильдеке при дворе Гессен-Ротенбургов. Игроки сидят за круглым столом, на котором набросано огромное количество букв, знаков и т. п. (напечатанных на плотном картоне размером примерно в дюйм). Кто-то из компании берет несколько из них и создает два, три или больше слогов. Потом снова смешивает и отдает соседу. Здесь пять слов — говорит он. Первое начинается с К, второе с П, третье с В, четвертое с Х и пятое с Р. В то же время буквы ставятся перед ним вертикально, чтобы ему было виднее и легче формировать слова. Это создает удивительные варианты и возможности. Красивая и умная Клотильда, принцесса Гессен-Ротенбургская почти всегда отгадывала всё тотчас же, вне зависимости, были ли это слова немецкие, французские или итальянские. Игроки могут мешать или помогать друг другу вопросами и ответами, и мозг занят тысячами вариантов.

Мы играли с Карлом во все полезные и занимательные игры, выученные нами в Берлине, Лейпциге и т. д. или о которых мы просто прочли. И мы не только играли в них, но и усложняли правила, чтобы затруднить Карлу игру. Это очень полезное действие, ибо начавший играть, скоро начинает играть механически, а здесь каждый раз надо было думать заново. Когда потом Карл стал заниматься высшей математикой, ему было очень просто играть в любые игры, связанные с подсчетами, свободно менять их правила или вводить совершенно новые и порой гораздо более интересные. Должен признаться, когда он начал этим заниматься, мне не всегда было легко.

Я платил и некоторым фокусниками, чтобы они научили нас нескольким своим трюкам, а другие нам объяснили. Этим я добивался того, что Карл не просто наблюдал за представлением, но должен был попытаться разгадать секрет того или иного фокуса сам. Что ему часто и удавалось. Тем не менее, как я только замечал, что он по своей склонности к подражанию стремится сорвать в конце аплодисменты и восторги публики, особенно у прекрасного пола, я старался избегать подобного, а после, благодаря удачно сложившимся обстоятельствам, позволил ему забыть и фокусы и свою в них ловкость. Постепенно бурный ручей пузырей-аплодисментов иссяк, чего я и добивался.