Я убежден, что начинать играть с ребёнком никогда не может быть слишком рано, и что мы должны почти все бытовые предметы обращать в великую воспитательную ценность, если только мы собираемся идти верной дорогой.

Игра с маленьким ребёнком должна быть простым и приятным занятием, которое будит, ведёт и усиливает его дремлющие возможности. Можно начинать с самых простых чувственных предметов, ибо более утонченные будут пока недоступны для ребёнка.

Например, мы держали пальцы прямо перед глазами Карла и двигали ими то по одному, то по нескольку сразу. Скоро он заметил их и стал за них хвататься, но поначалу, конечно, ему это не удавалось. Мы не обращали на это внимания и то подносили свою руку поближе к нему, то его ручонку к нашей. Он хватал её, счастливый от успеха, совал палец в рот и сосал его. Затем мы произносили слово «палец» медленно, отчетливо и по многу раз, так чтобы неразумное существо имело время ясно его расслышать и осознать. Через некоторое время мы вытаскивали палец изо рта и снова держали у него перед глазами и повторяли: Один палец, потом проделывали такое же с двумя и тремя и так далее.

Если он хватался за большой палец, мы говорили таким же образом «большой палец». Но поначалу мы избегали давать ему большой палец, чтобы не сбивать и не путать его ещё слабенький разум. Когда он точно узнал пальцы, мы дали ему и большой, постоянно произнося это слово. Мы медленно дифференцировали названия: указательный, средний, безымянный и мизинец. В каждом случае дорога была тщательно приготовлена, и слова произносились громко, четко, медленно и по многу раз.

Позже мы стали как-то пользоваться пальцами перед его лицом, от простого касания до его ручки или какого-то предмета, и всё время говорили, что мы в этот момент делаем.

Для развития слуха мы пользовались двумя гладкими ключами, которыми стучали друг о друга попеременно перед его глазами или ушами. Произнося слово «ключ». Когда он, наконец, хватал их и подносил ко рту, мы продвигались дальше, увеличивая количество ключей и объясняя всё так же, как и в случае с пальцами.

Таким образом, на наш взгляд, при заботе и осмотрительности любой предмет можно превратить в игрушку, и я убежден, что лучше следовать по этому пути, чем покупать ребёнку массу игрушек, при этом оставляя его с ними один на один без разумного руководства. Неразумные маленькие человечки могут только повредить себя ими, и ничего при этом не выучить. Они проводят своё время наполовину бессознательно, устают, раздражаются, упрямятся и отшвыривают игрушки, привыкая таким образом к деструктивности — и таких, увы, слишком и слишком много.

Эта привычка к разрушению настолько плоха, что я с сожалением отмечаю тот факт, что она прилипает к человеку на долгие годы, часто заводя его не туда и делая избавление от неё весьма трудным. Внимательные родители поймут меня, поскольку они должны замечать, что привычка к разрушению имеет вредное влияние как на интеллектуальное восприятие ребёнка, так и на чувственное.

Ребёнок вымещает свое неудовольствие — само оно, как правило, результат скуки или усталости — на своих игрушках. Позже это переходит на всё, что он может достать, наконец, на животных и окружающих людей. Каждый может видеть к каким печальным последствиям это приводит.

Я стал бы слишком нудным, если бы стал упоминать и объяснять все воспитательные методы в деталях. Здесь достаточно и нескольких намеков. Некоторые их них я уже дал, и сейчас расскажу ещё о некоторых.

Как скоро Карл достиг определённой степени восприятия, мы перешли к новому этапу расширения его понимания. Например, приносили ему ветку и говорили «ветка», потом приносили листья и, держа их перед его глазами, называли «лист». Мы меняли ветки и листья несколько раз, давая малышу время накопить свои ощущения и каждый раз громко и внятно повторяли: ветка, лист. Постепенно мы стали срывать больше листьев, говоря: ещё один лист, ещё один лист. Потом держали перед ним два листочка и говорили:

— Смотри, Карл, два листа!

Потом три листа и т. д.

В другой раз мы указывали на ветку с листьями, громко их считали и с выражением удивления заканчивали:

— Много листьев!

Когда листья бывали оборваны, мы взмахивали веткой в воздухе и говорили:

— Прут! Посмотри, Карл, теперь это прут! Теперь, когда все листья ушли, оборваны, их нет, ветка стала прутом.

Спустя некоторое время игра повторялась по-другому со словами:

— Я отломил эту ветку от дерева. Пойдем, я покажу тебе, как я это сделал.

Мы брали его на руки или за ручку, вели к дереву, от которого отломали ветку так низко, чтобы ребёнок мог это увидеть. Мы прикладывали ветку или прутик к месту слома и говорили медленно ясно и отчетливо:

— Ты видишь? Я отломил эту ветку от этого дерева, — и указывали ему на дерево. — Так она росла на нем раньше.

Затем я говорил:

— Отрезать другую ветку?

Он, разумеется, отвечал:

— Да!

Я специально долго и напрасно искал по карманам нож, повторяя:

— У меня нет с собой ножа, а без ножа я не могу отрезать ветку о дерева. Через некоторое время я говорил: подожди, дитя мое, я найду нож.

Нож находился и, указывая на него, я повторял: Вот это нож. Теперь я могу отрезать им ветку от дерева!

И я проделывал это с важностью, говоря: Вот теперь ветка отрезана от дерева — и спустя время, прилаживая отрезанную ветку на место: — Видишь, Карл тут она была связана с деревом. Затем, прикладывая её к ранее отломанной ветке, добавлял: — вот теперь у нас две ветки!

И мы повторяли: у нас была одна ветка и ещё одна ветка, — указывая на них, — так что теперь у нас две ветки!

Потом мы стали обращать его внимание на различные размеры деревьев. Например, сначала мы указывали ему на карликовое дерево, говоря: — это дерево маленькое.

Затем на молодое деревцо с высоким стволом: — это дерево выше.

Наконец, на старое высокое дерево: — это дерево очень высокое!

Каждая фраза сопровождалась соответствующей интонацией и определенным выражением и движением рук. Так мы учили его в игре, и потом эти деревья радовали и учили его через прекрасные цветы и вкусные плоды. В то время, как другие деревья не имели таких богатств.

Если нам встречался дуб, то я говорил, будто бы желая исправить ошибку:

— А это дуб! Я сказал тебе неверно, что у дуба нет плодов. Нет, они есть, просто мы, люди, не можем их есть. Но свиньи их очень любят, ты скоро сам это увидишь.

Если находились желуди, мы подбирали их несколько штук и давали Карлу, чтобы он скормил их нашей свинье. Если это было ещё до появления желудей, я охотился за ними некоторое время, я потом делал вид, будто нахожусь в глубоком раздумье и, наконец, произносил:

— Ах, да, я думал, что спелых желудей ещё нет! Но посмотри наверх — вон сколько их там! Но они ещё очень маленькие. Через несколько недель они вырастут и тогда, возможно, некоторые упадут на землю. Тогда мы подберем их и возьмем с собой!

Подобным образом мы исследовали тысячи предметов, нас окружавших. Например, розу. Мы срывали ветку с несколькими листьями, немногим количеством бутонов, с наполовину и полностью раскрытым цветком и клали перед ним со словами:

— Вот ветка от розового куста.

Затем мы подробно рассматривали ветку, стебли, листья, шипы (большие и меньшие, прямые и изогнутые), ворсинки. Цветки, чашечки, окрашенные лепестки, внешние, внутренние, большие, маленькие, гладкие, завивающиеся, загнутые, сложенные, белые, розовые, красные, черноватые, пестрые, фиолетовые; семенники, их волокна, сумки, пыльники, пыльцу, тычинки, закрытые бутоны (смотрели, как они открываются) и так далее. Среди прочего до окончания расследования мы говорили и о запахе, который сравнивался с запахами других цветков и растений.

Надо заметить, что самые простые окружающие вещи представляют собой поле для игры и обучения, которое более чем огромно и богато для того, чтобы дать ребёнку достаточный выбор для умственной пищи первых пяти-шести лет жизни.

Должен здесь заметить, что всё выучиваемое таким образом, услышанное, увиденное, почувствованное, попробованное даёт ребёнку такое развитие умственных способностей, а также развитие слуха, зрения, чувств и души, что затем они будут развиваться дальше сами удивительным образом.

Вышеупомянутый метод важен и в отношении детской морали. Если Карл бывал неудовлетворен или плакал, поскольку ещё не мог понять чего-то из того, что мы ему объясняли, мы только говорили:

— Только посмотри, как это интересно! — и показывали ему что-то новое, чтобы отвлечь его внимание. Он забывал о своем дурном настроении и снова становился веселым хорошим малышом. Он никогда не заходил так далеко, чтобы орать или пускаться в истерику.

Я практически не покупал игрушек в обычном смысле слова. Эта статья расходов у нас отсутствовала, поскольку для Карла игрушками было всё вокруг.

Прекрасную возможность представляло собой большое открытое пространство перед нашим домом, проложенное на глубине почти двух ступней чистым гравием, на котором я рассадил цветы, цветущие кустарники и деревья. Благодаря дренажу, это место всегда было сухим, даже в дождливую погоду. Уже через час после дождя вода уходила через гравий, и место снова становилось сухим и здоровым.

Здесь и в саду, когда не было дождя и сырости, Карл жил и играл среди природы. И в первую очередь его внимание было направлено на все окружавшие его детали и подробности. Постепенно он начинал всё более самостоятельно наблюдать за ними, показывать нам изменения, отчасти желая учить и нас и отчасти — получить новые пояснения.

Когда я отсутствовал по своим делам и не имел возможности быть с ним рядом, с Карлом находилась жена. Если же и её отвлекали какие-то работы по дому или саду, он следовал вместе с ней, и они вместе обсуждали, что она делает, что сделала и что надо будет ещё сделать.

И он не только имел разрешение открыто высказывать своё мнение и про и контра — разумеется, с должной скромностью — но мы наоборот всячески побуждали его к этому. Иногда мы специально совершали маленькие ошибки или недосмотры и журили его, если он не замечал и не указывал нам на них.

Любая, даже самая простая работа давала нам шансы учиться: обрезка ли аспарагуса, срывание роз или фруктов и т. д. Если мы находили вескую причину не делать чего-то, а он напоминал нам о необходимости этого, как будто бы мы забыли или просмотрели, мы и из этого делали поучительную забаву, говоря:

— Ах ты, глупыш! Разве ты не понимаешь, что я не делаю этого по таким-то и таким-то причинам?

Подобные дискуссии успешно охраняли его от самонадеянности — поскольку такие случаи представлялись довольно часто, чтобы он не думал, что знает всё лучше нас.

Одной из его самых ранних забав была игра с песком. Когда ему было два года, я купил для этой цели небольшие столик и табурет. Два этих предмета до сих пор у меня и они будут дороги мне всю оставшуюся жизнь, ибо именно за ними он продвинулся от простой игры с песком до университетского диплома.

Даже в самые общие и простые игры с песком мы вкладывали много мысли и размышлений. В воспитании второго ребёнка мы использовали эти вещи гораздо с большей целесообразностью, и всё же я верю, что наши опыты с Карлом были отнюдь не вредными. Беспокоящиеся о здоровье детей матери могут возразить нам, но…

Поскольку подобного рода занятия падают главным образом на матерей, ибо срочная работа обычно удерживает отцов у письменного стола часами, я передаю в этом слово моей жене, чтобы она рассказала, что и как она делала.

Игры в путешествия, в которые она тоже была вовлечена, особенно интересны и занимают детей, и особенно тех, кто уже хоть раз путешествовал. И я всей душой желаю детям путешествовать, ибо ничто не имеет такого глубокого и длительного впечатления, как частые смены домашнего ежедневного быта, особенно если потом всегда возвращаешься в родные пенаты. И тогда всё дома видится, слышится, наблюдается, судится, понимается и оценивается иначе, чем раньше.

И если в игровых путешествиях насколько возможно объективно, в игре возвращается память о настоящих путешествиях, тем лучше. Таким образом ребёнок вспоминает сотни вещей и обстоятельств, которые в противном случае он скоро забыл бы. А в игре он судит и сравнивает их с величайшей проницательностью.

Полезны даже самые маленькие путешествия, особенно если они правильно приготовлены и повторяемы. Богатым в этом отношении, конечно, гораздо проще, чем бедным. Но позвольте мне, наконец, предоставить слово матери, чтобы она рассказала о своем общении с нашим ребёнком.

Рассказ матери

Для игры у Карла было много мелкой хозяйственной утвари. Когда я бывала занята на кухне, он всегда смотрел, как я готовлю, а я объясняла ему всё, что делаю. И он всегда был очень заинтересован этим занятием и начинал, поначалу в игре, подражать мне. Я стала помогать ему в этом, руководила им и, используя игру, рассказывала ему о самых разных вещах. Затем мы купили ему сундучки побольше и поменьше, в которых он, по образцу нашей кладовки, хранил свои песочные запасы. В одном то, что он называл песочной мукой, в другом — рис, соль, молоко и прочие съестные припасы.

Когда мы делили роли, я спрашивала его, кем он хочет быть: мамой или кухаркой. Если он представлял мать, он мог приказывать, что сегодня приготовить. Я задавала ему массу вопросов, и если он не мог соответствующе на них ответить, он терял свою власть и становился кухаркой. Тогда командовала я и рассказывала, из чего состоит то или другое блюдо. Например, ему надо было принести из огорода зелень для супа. Если, как это поначалу часто случалось, он приносил не ту зелень или не мог вспомнить название, которое уже много раз произносилось, он увольнялся вообще после разумного объяснения такого увольнения.

После этого не мог сразу снова стать даже кухаркой, но должен был удовлетворяться ролью кухонной девушки.

Мы часто играли разные пьесы вдвоем, что давало ему верные представления о различных жизненных обстоятельствах.

Например, он был мать, а я дитя. Он давал мне распоряжения, которые я иногда выполняла неправильно или не исполняла вообще. Если он пропускал мои ошибки, он терял роль. Но это случалось нечасто, когда он видел моё специальное непослушание. Наоборот, он делал мне серьёзные, но добрые внушения. Я обещала, что исправлюсь, просила прощения, но через некоторое время снова начинала делать ошибки, словно совсем забыв, что это мне делать запрещено. Если он снова замечал их, его забавная серьёзность доставляла мне настоящее удовольствие. Он грозил мне спокойно и порой говорил:

— Да, я вижу, ты так и не исправилась! Я не могу тебя больше любить, я самая бедная мать!

Иногда он был учителем, а я ребёнком. Я опять-таки специально допускала снова ошибки, в которых когда-то уличали его самого. Он замечал их почти всякий раз, исправлял и стыдил меня. Таким образом он лучше чувствовал собственные ошибки и учился их избегать. Мы исправляли его огрехи, совершая такие же, когда я представляла его.

Если он вел себя особенно хорошо и ярко, то ему позволялось изображать отца. И тогда он разговаривал со мной, «своей женой» о совершенно различных предметах, даже о нашем сыне и его воспитании, и здесь-то он делал самые поразительные наблюдения. Я же говорила ему о том, что замечаю в Карле множество грешков, которые постепенно убираю один за другим. Он утешал меня и обычно заключал свою речь словами:

— Не волнуйся, дитя моё! Карл всё же станет хорошим человеком!

Я часто спрашивала его совета, как заботиться о ребёнке в том-то и том-то, и он предлагал все возможные способы. Но когда я говорила, что уже использовала их все, он с горячностью восклицал:

— Хорошо, если все они не принесли результата, дай ему шлепка, чтобы он как следует задумался!

В другое время мы играли в путешествия. Он должен был сказать, куда он собирается, что хочет увидеть и кого посетить. В то же время он должен был назвать все места, по которым мы будем проезжать во время путешествия. Они отмечались в зимнее время в комнатах, летом в саду, какими-то специальными метками. Так, например, если он собирался отправиться в Магдебург, то комод представлял Галле, стол — Кённерн, стул — Бернбург, а диван — Магдебург. Я сидела неподалеку, у окна на стуле, и представляла пастора Глобица в Кляйн-Оттерслебене рядом с Магдебургом.

Поначалу Карл делал все приготовления к путешествию, например, спрашивал себя, надо ли брать с собой все необходимые вещи, после чего отправлялся в дорогу от плиты, представлявшей наш дом в Лохау. Он то шел пешком, то ехал верхом на своей игрушечной лошадке и, как то бывало в настоящих путешествиях, находил дорогу то сырой, то грязной.

Если же он путешествовал с воображаемыми компаньонами, что частенько случалось в действительности, то они путешествовали в экипаже.

То время, что он шёл пешком, ехал верхом или в повозке от одной станции до другой было точно пропорционально реальному расстоянию между городками, дороги были так же плохи или хороши, люди вокруг занимались своими подлинными занятиями, а я, естественно, делала замечания, если он поспевал слишком рано или опаздывал. Он пытался исправлять меня, доказывая своё и т. д.

В Галле он посещал профессора В., с кем имел беседу. По дороге в Кённерн останавливался в трактире, заказывал бутерброд и стакан воды, платил за кусочки турнепса, а потом отправлялся в сам Кённерн в гости к семье Х., чтобы у них переночевать.

Следующий обед проходил у него в Бернбурге, в котором он знал и называл несколько семейств. И затем, если представлялась такая возможность, он отправлялся в Магдебург и, наконец, добирался до Кляйн-Оттерслебена, где рассказывал мне — своему другу Глобицу, всё интересное, что произошло с ним в дороге. Подобные путешествия мы предпринимали в самых разных направлениях.

Если ему нечего было рассказать достойного, я со смехом говорила:

— Объехал Петер целый свет, Да никому в том проку нет!

Потом путешественником становилась я и рассказывала ему много интересного о тех городах, в которых мы бывали вместе. И так мы разнообразили игру всеми воображаемыми способами.

Иногда мы оба садились за стол. Я брала в руки грифельную доску, а ему позволялось сказать, что он хочет увидеть нарисованным мною.

— Человека! — обычно первым делом просил он.

— А что еще?

— Лошадь!

Потом шли кошка, дерево, собака, дитя и стол. Когда всё было нарисовано в соответствии с его желаниями, он начинал спрашивать, как зовут человека, ребёнка и собаку, и что они тут делают. Потом я сочиняла какую-нибудь историю, типа такой:

— Человека, дитя моё, зовут Петер Шульц, и он только что построил себе новый дом. Он был очень беден, но много работал и таким образом был спасен от нищеты. Он заработал достаточно денег, чтобы построить себе дом. Затем он женился на доброй работящей девушке, и спустя некоторое время у них родился малыш, которого назвали Август. Его мама сейчас на кухне, готовит семье обед. Видишь, из трубы идет дым? Совсем недавно она позвала мужа и поспросила его, поскольку он уже закончил свою работу, покормить Августа, игравшего под деревом, ведь обед уже был готов. Он должен был также привести кота и собаку, чтобы они тоже поели. Добрый отец так и сделал, погода была прекрасной, и потому он сказал маме, что обед можно подать в саду. Для этого-то и вынесли стол.

Как правило, Карл повторял эту историю отцу за обедом, выражая, как выражал уже раньше мне, опасения касательно морального и духовного поведения людей в сказке, особенно же детей, а мы соглашались или спорили с ним.

* * *

Надо заметить, что этот метод могут использовать даже самые бедные люди со всеми вариациями и импровизациями, чтобы занять детишек и одновременно чему-то научить их.

Одной из самых полезных игрушек была коробка со строительными блоками. Под разумным руководством эти блоки занимают ребёнка и удивляют его в течение многих лет, и с помощью их можно достичь очень многого. Блоки есть разных видов; с помощью одних можно имитировать деревянные строения, с помощью других — каменные. Из деревянных можно построить сараи, конюшни и т. д. Особенно они хороши в сельской местности, где ребёнок видит по преимуществу одни деревянные строения, и ему легче имитировать именно их. Но, как правило, из них можно построить только один дом, и части его строго помечены, что может быстро прискучить правильно воспитанному ребёнку, приученному думать самому, искать и творить. И всё же они полезны, ибо дают мальчику объективное представление о строительстве деревянных зданий.

Если кто-то имеет возможность, то лучше купить несколько наборов и, конечно, с согласия ребёнка стереть номера на блоках — тогда полезность игры возрастет в несколько раз. Можно также купить ветряные и водяные мельницы, как и другие объекты, которые ребёнок привык видеть, такие как шлюзы, соляные копи, паровые механизмы и пр.

Но главным условием должно оставаться то, что все эти вещи могут разбираться по частям и быть собраны снова.

Указывающие номера тут тоже должны быть стерты как можно раньше.

Если из-за неправильно сложенных частей что-то рухнет, отец или сам ребёнок — а позже ребёнок один — должен исправить строение, и таким образом последний незаметно приучается помогать себе сам и одновременно исполнять механическую работу.

Несравнимо более важен набор с «каменными» блоками, сделанными из дерева. Купленные мною имели по дюйму по четырем измерениям, а некоторые по два, три, четыре и так до 12 дюймов в длину. Некоторые были в четверть дюйма по площади и в 6, 8 или 12 по длине, эти использовались для крыш и строений древних зданий.

Кроме того, имелись замковые камни и камни, сточенные косо, из которых можно было построить каменный мост с апрошами. Не было там и недостатка в камнях для брустверов.

Из них Карл строил все, что угодно, сначала с моей помощью и помощью матери, потом сам. Он строил большие и маленькие дома, дворцы (иногда такие, какие уже видел), службы, сараи, конюшни, мосты, церкви, башни, изгороди, беседки и прочее. Каждый дом населялся людьми, скотом и обставлялся домашней утварью. Сараи были полны зерном или соломой, сеновалы — сеном, подвалы и кладовки полны всяческих иных вещей.

Сено и солому можно было найти в изобилии, сад поставлял провизию, её давала мать, а Карл набирал песка, земли, гальки и пр. Люди и животные вырезались из турнепса и пр. и снабжались деревянными ногами. Утварь делалась в основном из бумаги. Карл становился хозяином дома. У него были жена, дети и слуги. А также лошади, коровы, овцы, поросята, цыплята, гуси, утки и т. д., которые считались его собственностью. Он следил за всем с величайшей тщательностью и всегда помнил, чего хотел.

Каждый может понять, какое широкое — я сказал бы безмерное и при этом крайне плодотворное — поле открывалась для родителей и ребёнка в этих играх. Правильно воспитанный ребёнок может проводить часы каждый день, играя в строительство, поскольку мысль его будет занята всё время, пытаясь обнаружить что-то новое, и подвигая его к различным путям достижения своей цели.

Таким образом Карл, однажды открыв искусство строительства из блоков, находил всё новое и новое применение своим «камням». Радость его при этом была велика, а искусство строителя возрастало неимоверно. Естественно, мы давали соответствующие одобрения его склонности.

Несмотря на то, что игрушек у Карла было мало и на то, что зима в провинции тянется долго, Карл никогда не скучал и не уставал от своих игрушек. Наоборот, он всегда был весел и счастлив с ними.

У большинства детей столько игрушек, что они быстро становятся к ним равнодушными. В конце концов, они вообще перестают обращать на них внимание, поскольку они пресыщены, постоянно требуют чего-то нового, порой более дорогого только потому, что видели подобные игрушки у других детей. Настоящее использование их, их полезность и удовольствие от них получаемое вовсе им неизвестны.

Они становятся равнодушными и ко всему, что имеют, и жадными до того, что принадлежит не им, что весьма опасно для их будущей жизни. Их рождественские подарки заканчиваются, ибо это начинает требовать слишком много денег, а удовлетворения не приносит. В то время как несколько игрушек, которые могут быть использованы огромным количеством способов, давали Карлу невыразимое в словах удовольствие.

Как только позволяла погода, он жил на воздухе в обстановке, описанной выше. Зимой даже в сильные морозы, он играл на улице, гулял, бегал, прыгал, занимался всеми видами акробатических упражнений, скакал верхом на палочке, возил коляску или сани.

Если погода была помягче и земля сухой, его обиталищем становился сад. Он проводил часы, высевая семена, охотясь за аспарагусом, сравнивал листья и цветы у разных растений, узнавал, как выходят на поверхность цветы и растения, как они зацветают, подробно рассказывая нам об этом. Он наблюдал за бесчисленными насекомыми, ползающими, бегающими, скачущими и летающими, и рассказывал потом нам свои наблюдения. У него и мысли не было бояться их. Даже когда он был ещё младенцем у нас на руках, мы показывали ему их, как что-то привлекательное. Рассказывали о них и давали ему трогать. Позже мы заявили, что мальчик не должен бояться! и тому подобными высказываниями завершили то воспитание, которое начали в младенчестве.

Когда он находил что-то, и полагал, что мы не знаем этого, он притаскивал это нам с восторженным криком, настойчиво прося объяснений и желанием знать, для чего это предназначено. Но особенно ему нравились птицы. Их гнезда были для него почти так же священны, как человеческое жилье, а птенцы — как дети. Он никогда не уставал удивляться умелой и целенаправленной архитектуре гнезда; самоотверженному выкармливанию птенцов; их росту, изменениям, первым расправлениям крыльев, попыткам покинуть гнездо поначалу в сопровождении родителей, а потом свободному полету. И всё это давало повод для образования и воспитания.

Как бы мы были способны привести его к религии и страху Божиему, если бы не наш двор, сад, луга и леса? Мысль о том, что не нами, а Господом всё создано и процветает, включая солнечный свет, ветер, дождь, туман, росу и пр. была в Карле развита настолько сильно, что он не мог видеть растение, зеленеющее и дающее цвет без одновременной мысли о Боге-создателе, отце, хранителе и благодетеле всего сущего.

Мы же постепенно стали варьировать утверждения типа «это растет, цветёт, приносит плоды» на более правильные «Благодаря Господу они растут, цветут, плодоносят». Это же мы повторяли и в отношении погоды, когда она была хороша или плоха для урожая.

Если Карл был в саду или где-то на открытом воздухе, он ощущал себя в земном видимом царстве Божием, где управляли власть, мудрость и доброта Отца, создающая новые чудеса, благодатные для людей и зверей. Как мог бы он думать, говорить или делать в этом царствии что-то дурное — в присутствии и пред глазами Отца небесного?!

Ребёнок, который ещё не испорчен неверным воспитанием — говорю я с полной откровенностью — при вышеупомянутых обстоятельствах всегда будет любить и бояться Бога, будет послушным, уважительным и дружелюбным, благодарным, трудолюбивым и так далее.

Заканчиваю эту главу с ощущением, что к ней еще много чего следовало бы добавить. Но об играх и занятиях, готовящих более строгое обучение, мы поговорим далее.