Выше уже шла речь о том, что хвалили мы Карала редко и при этом более всего выражениями типа «Хорошо, сын мой!» Или «Браво, мой мальчик!» Или «Ты совершено прав!» или «Да, это верно!», употребляемыми для подтверждения правильности. Пользовались мы и другими стимулами, например, маленькими вознаграждениями, с которыми, тем не менее, были невидимо связаны цели милосердия. Также заносили примеры его хорошего поведения в книгу, которую подарил ему доктор Функ из консистории Магдебурга. Хорошо действовал и спокойный, но приносящий удовольствие рассказ о его успехах матери или кому-то из ближайших друзей семьи. Но во всех случаях я всегда говорил скорее меньше, чем больше. Человек же, выслушавший рассказ, должен был отвечать что-нибудь вроде:

— Это меня радует, дорогой Карл. Таким ты мне нравишься.

Или что-то другое в таком же духе, не более.

Карлу надо было сделать что-то неординарное для его возраста для того, чтобы его похлопали по спинке и поцеловали. Но я делал это с удовольствием каждый раз, когда он говорил или совершал что-то благое с точки зрения морали. Удовлетворение, поцелуй от меня, таким образом, были особо им ценимы. Но ничто не имело такого эффекта для него, как моё уверение, которое я давал ему в особо значимые минуты его жизни, о том, что сейчас он, без сомнения, стоит в глазах Бога выше других разумных существ и людей, и что он когда-либо успешно и выгодно приготовится совершить на земле что-то подлинно доброе и будет продвигаться Господом всё выше и выше к новым достойным целям.

И тогда его детские глаза светились такой радостной верой, словно мы видели перед собой воплощенного ангела, вернувшегося к Господу после благородных подвигов в великом царствии Божием. Обычно после таких разговоров Карл становился ещё более послушным, работоспособным и добрым, чем прежде. Поэтому не было нужды в более высоких одобрениях, а уж тем более лести.

Но большинство людей не нашего круга не ценили этого, а многие и просто не хотели понимать. Они обвиняли меня в жестокости (некоторые добросердечные люди называли это чёрствостью!).

‹…›

Если, например, было замечено, что вопреки моему энтузиазму я награждал сына прохладным расположением, пытаясь уменьшить ценность того, что он сказал или сделал, и преуспевал в этом, они приписывали мне, а не божьим задачам такие грехи, как суровость, гордость, несправедливость, произвол и даже зависть к собственному ребёнку, ибо не могли подняться до высших целей. Если же я говорил о нём правду в его отсутствие, то мои отцовские чувства уничтожали, называя их: «тщеславие и гордость».

Подобные вредные суждения часто высказывались и в присутствии Карла, и через десять-двенадцать они изрядно меня утомили своим сарказмом, выражением жалости, равно как и явным вмешательством в моё отсутствие, призванным посеять раздор между мною и моей женой. И если бы я не был совершенно прав и в то же время разумен и добр, эти злопыхатели вполне преуспели бы в своем деле.

Те, кто были немногим получше, говорили якобы с мудростью, что по их мнению, я недостаточно ценю ребёнка, высылая его из комнаты, как только предвидел, что облака лести сгущаются в его присутствии. «О, вы совершенно неправы! Он заслужил это, и заслуженная оценка только вдохновит его!»

И не было никакой разницы, насколько я просил их быть внимательными в выборе слов — они всегда знали лучше, по крайней мере, думали, что знают и начинали только распаляться ещё сильнее в присутствии Карла.

Предохраняться от слабости или глупости моих друзей и соседей я не стал слишком долго, а тщательно и внимательно спланировал свое поведение. От некоторых я отошел совершенно, а других держал на приличном расстоянии. И как часто бывает, вопреки моим ожиданиям, это стало необходимым для блага моего ребёнка. И больше я не колебался ясно и отчетливо говорить об опасностях чрезмерных одобрений. Карл в этом случае понял меня полностью, но настроило против меня этих глупых всезнаек ещё больше.

Подобное имело место и в отношении сахара, пирожных, кофе, пива, вина и других соблазнов. Но мои ближайшие друзья, люди кто больше, кто меньше образованные, особенно помогли мне в этом отношении. Они понимали, чего я хочу, и всегда великодушно протягивали руку помощи. Мне достаточно было только намекнуть им, и они начинали работать на меня.

Если я или жена не были довольны Карлом, они никогда не защищали его, но наоборот, относились к нему с некоторой прохладцей. Если мы дружески высказывались о нем, они тоже одобряли его, но без излишней похвальбы.

Пока он был совсем маленький и знал мало или почти ничего, мы добивались своей цели беспроигрышными средствами повторения коротких добропорядочных историй с моралью.

Но когда он смог повторять наши выражения, когда к удивлению многих людей, он смог считать в уме и читать правильно и быстро, и даже начал понимать французский язык, мне пришлось прибегнуть уже к другим способам.

Высшим из них с самого начала и на все времена остался Христос и его постоянное и очевидное взаимодействие с людьми.

В разговорах о Боге я часто показывал сыну, как безмерно ниже стоим мы перед ним и тем бессчетным количеством духовных существ, которых называем ангелами. Я показывал ему, что мы сами всем обязаны Господу, своими телесными и умственными возможностями, своими удачами, образованием и даже склонностью к добру. В таких убеждениях уже воистину нетрудно было отыскать смирение духа и скромность во всё ещё чистом разуме ребёнка.

Через личность Иисуса мы показывали ему, как бесконечно многого может добиться человек даже высшего порядка, благодаря скромности и смирению добиваясь мудрости, умственной силы, великодушия, твердости, доброты сердца, справедливости, целомудрия, веры в Бога, подчинения его воле, послушанию его приказам, спокойствия и самоотречения.

Так в его сердце выросло наивысшее уважение к Богу, сильнейшая святая любовь к Иисусу и страстное желание стать подобным ему. Моя жена Луиза и я могли только намекнуть на эпизод из жизни Христа, который каким-то образом проливал свет на одну из его добродетелей, как Карл понимал нас с полуслова и пытался, как мог, приложить это к себе. Конечно, он всегда находил себя неизмеримо ниже Бога, но постепенно каждым сравнением, разумеется, на равняя себя с Ним, он заставлял себя скромно двигаться всё выше и дальше.

Кроме того мы часто рассказывали ему истории о выдающихся людях. И показывая их экстраординарные понимание, сноровку, ловкость и т. п., мы ясно и отчётливо заостряли внимание на том, насколько далеки ещё его собственные навыки от этой неизмеримой высоты, сколькому ещё нужно учиться. Но при этом мы полагали такие достижения не самым ценным. Гораздо выше ставили мы человеческие благородство и добродетель, рассказывали, не скрывая своих собственных чувств, о их благочестивых, гуманных поступках с горячностью, со святой радостью, порой даже со слезами. Всё это трогало, захватывало его сердце и возбуждало в нём желание поступать именно таким же образом.

Когда представлялись даже самые незначительные возможности, он всегда поступал так, как мы того желали, а если не поступал, мы напоминали ему какую-либо историю, и были уверены, что он не пропустит наши слова мимо ушей.

Он знал наизусть почти все стихи золотого века немецкой поэзии, которые рассказывали о бесчисленных подвигах, о жертвенности, о человеческой любви, доброте сердца, великодушии, дружбе и т. д. Он выучивал их быстро и просто, и их содержание становилось частью его сознания.

Его любимыми стихами были: «Песня храбреца», «Фрау Магдалина», «Рудольф Габсбургский», «Уловки тирана Дионисия»[24] и т. д. Он знал их наизусть, как бы длинны они не были.

А теперь я спрошу любого разумного человека и опытного воспитателя: мог мальчик с такими достоинствами стать гордецом, тщеславным и нескромным?

Ответ не так прост! Но для ребёнка, которого хвалят совсем нечасто, он один — нет!

Но чем дальше, тем больше давался ему этот яд (лесть). Он подавался в самых различных формах, и мне приходилось придумывать всё новые формы противоядия.

Однажды мы отправились в Галле, и я заранее подумал, что в той компании, в которой мы будем обедать, и в том доме, который мы намеревались посетить, Карла, как обычно, начнут захваливать.

Итак, как мы только отправились в Галле, я начал с Луизой, которая тотчас меня поняла, серьезный разговор о комплиментах, хвале и лести. Мы говорили так, будто бы не имели в виду Карла, но на самом деле это говорилось именно для него. И все-таки я произнес несколько слов, которые должны были подействовать на него особенно сильно и которые он должен был понять именно в отношении себя.

И он понял, как показало ближайшее будущее, что некоторые люди просто по определенной мягкости духа, которая ошибочно именуется добротой сердца, любят говорить другим всевозможные приятные вещи. И что некоторые злые люди часто используют этот прием, чтобы получить выгоду для себя. А порой люди равнодушные, даже не будучи злыми, готовы делать то же самое потому, что чрезмерно впечатлены достижениями, которых лишены были сами. И, наконец, что существуют люди, которые пытаются использовать лесть в корыстных целях. Но обычно люди просто считают признаком утонченности — не говорить ничего неприятного, и потому говорят комплименты, хотя они часто совершенно не соответствуют истине.

Настоящее одобрение и похвала, добавил я, выражаются не словами. Они выражаются скорее в участливом взгляде, крепком рукопожатии, искренне сказанных стихотворных строках, даже порой в нежном похлопывании по щеке, поцелуе, но более всего — в любви и доброте и в добрых поступках по отношению к тем, кто заслужил эту похвалу.

В качестве примера я рассказал историю о том, как пастор Дж. В Х. поступал со мной. Он поступал как мой друг, поскольку вместо того, чтобы говорить мне комплименты по поводу моих интеллектуальных успехов или хвалить меня, просто делал замечания, которые помогали мне правильно оценить мою работу.

С этими разговорами мы подъехали к городу. Я встал и шутливо сказал:

— Ещё у самых ворот ты заметишь, что люди хвалят даже то, в чём или ничего не понимают или даже придерживаются совершенно противоположных взглядов. Поскольку я имею привычку давать городскому привратнику какую-нибудь мелочь, то он с радостью распахнет перед нами ворота и скажет, что он мой покорный слуга, поинтересуется моим здоровьем, и начнет уверять, что невыразимо счастлив услышать о моем здравии. Он спросит и о том, как мои дела и сердечно заверит, что у меня, конечно, нет с собой ничего, подлежащего обложению пошлиной. (Я знал, что он именно так и скажет). Но он будет невероятно удивлен, когда в ответ на его «покорный слуга» я заявлю, чтобы он снял с меня сапоги и начистил их, поскольку они изрядно запылились в дороге. Или если я попрошу его поклясться в своем уверении о невыразимом счастии при известии о моем здоровье. Или, если на его вопрос о моих делах, я отвечу ему: «А ступай-ка ты лучше к профессору В. и объяви о нашем прибытии!» Или если его начальник спросит у него, откуда у него такая убежденность, что у пастора нет ничего, подлежащего обложению.

Поскольку этот человек говорит на немецком, — продолжал я, — и он хороший немец, то поэтому он знает, что говорит. Видишь, так что если кто-то всерьез воспримет весь этот разговор, он будет введен в глубочайший обман. Но есть и ещё одна странность, заключающаяся в том, что некоторые люди, зная о серьёзности и разумности родителей, начинают рассыпать им комплименты через их детей.

Хорошо известно, что большинство родителей любят в своих детях не только высшее существо, кое Господь заключил в телесную оболочку и вверил им, но также испытывают к своим малышам чисто животные чувства. Такой человек, как Г. полагает, что Витте не настолько умен, чтобы остаться равнодушным по отношению к похвалам, рассыпаемым его сыну Карлу. Карл должен только воздерживаться: не делать «ничего неблагоразумного». И в душе я очень переживаю и боюсь за Карла. Бедный мальчик, он вынужден будет отвечать на явную неправду? Он должен пребывать в замешательстве. Вот почему я люблю профессоров Р. и В. Их похвалы честны и умны. Г. же расточает комплименты сотням родителей, но этим ядом отравлены дети, ибо они обмануты и верят, что умеют и знают всё.

Но страннее всего то, — продолжал я, — когда родители хотят слышать похвалы их детям, в то время как порядочный человек не может услаждать свой разум таким образом. Это просто дань обычной вежливости, не более, и порядочный человек не должен обманываться ею.

Тем не менее, такие люди продолжают расточать комплименты якобы для того, чтобы растопить лёд безразличия. Если у порядочного человека есть дети, у этих расточителей им гарантирован легкий успех; они незаслуженно высоко оценивают успехи детей. Разумеется, порядочный человек будет достаточно вежлив, чтобы ответить пару слов им в ответ, но тогда они удваивают усилия до тех пор, пока порядочного человека не затошнит и он не станет протестовать. Это останавливает похвалы, но потом сразу же говорят: «Витте — неотесанный чурбан! Я так хвалил его Карла, но ни к чему хорошему это не привело. Я думал, он хоть немного похвалит моего Фрица или Дороти, но, увы! Он, что, воображает, что может воспитывать всех детей?! У него нет к этому никаких оснований! У его Карла отсутствуют многие вещи, в которых он весьма нуждается!»

— И они правы, мой мальчик! А ты как думаешь?

Карл воспринял этот разговор всей душой, назвал несколько вещей, которые ему действительно нужны, и назвал людей, которые хвалили его: одних, которые делали это без цели, других — которые делали это помимо его желания.

— Я знаю случай, — добавили не то я, не то Луиза, — когда два отца или матери устраивали постоянные аукционы. Один старался перещеголять другого в похвалах до тех пор, пока визави не убеждался в том, что его дети наполовину ангелы, в то время как они были ничто. И их родителям совершенно ни к чему было произносить эти бесполезные, даже вредные, похвалы.

Но вот мы оказались у ворот. Не успели мы ещё остановиться, как привратник, хорошо знавший кучера, экипаж и лошадей, ринулся к нам и завертел колесо комплиментов почти слово в слово повторяя мной сказанное. Поскольку никто из нас не мог удержаться от улыбки, я придал разговору шутливый характер, сказав:

— У нас с собой нет ничего, подлежащего обложению пошлинами. Но — я указал на Карла, — я везу с собой небольшого гусёнка! И он уже оценен! Вот деньги!

Я вложил ему в руку кое-что. Мы проехали в город, и я серьезно произнес:

— Итак, это стоило нам пару грошей!

Последствия этой беседы оказались весьма хороши, но тут я должен кое-что заметить.

Трудно вообразить, что этот разговор с Карлом или в его присутствии мог закончиться желаемым результатом сам по себе. Я наоборот убежден, что без предварительного, долгого и тщательного воспитания ума и сердца, без помощи наших прекрасных друзей, без глубоко укоренившихся моральных и религиозных мотивов все эти усилия пропали бы втуне. Мы не преуспели бы, если бы панцирь его сердца и разума уже затвердел, и произвели бы слабое и малоэффективное влияние. Это так же, как с повозкой, рассчитанной на трех лошадей. Если хотя бы только одна лошадь остановится, это приведет к остановке всей повозки, она не сдвинется ни на вершок. Чтобы заставить её двигаться вновь, и двигаться легко, нужны усилия всех трёх лошадей. И тогда можно путешествовать спокойно.

Поскольку многие люди были убеждены, что Карл совершенен во всём, что он может не совершать никаких грехов и ошибок, что он должен стать чем-то выдающимся, далеко обгоняющим других детей, и что это должно привести его к тщеславию и гордыне, я напомню ещё раз то, о чём говорилось выше.

Мы в его присутствии часто говорили о том, кем он мог бы стать, если бы не тщательное воспитание и постоянные упражнения — и кем бы могли стать другие дети, если бы они попали к нам в дом при рождении, а мы приняли бы их и воспитывали как родных. Мы также объясняли Карлу, что он достиг бы гораздо большего во всех отношениях, если бы всегда был внимателен и трудолюбив. Но он и сам отлично знал, как часто он сдавал позиции в том или другом отношении. Ему напоминали об этом и его память, и «Книга поведения».

Если в течение беседы мне случалось увидеть пастушка, вынужденного пасти скот вместо того, чтобы ходить в школу — а я всегда устраивал так, чтобы какой-нибудь такой мальчик нам встретился — я говорил с глубоко выраженной жалостью:

— Бедняга! Он мог бы сейчас учиться в школе, изучая что-либо, но он вынужден пасти скот, чтобы заработать себе на жизнь, поскольку у его отца девять детей и он слишком беден, чтобы прокормить их. А знаешь ли ты, сын мой, как разумно говорит этот мальчик! И что бы из него выросло, если бы только он получил должное воспитание и образование!

Потом я разговаривал с пастушонком и указывал ему, как много он потерял, часто не ходя в школу и просил его ходить туда почаще, хотя бы зимой.

И это попадало в цель. Сердце Карла преисполнялось жалостью, а его разум ясно видел, что он обязан своими ещё малыми знаниями отнюдь не только себе, а и своим родителям.

И как можно было бы спасти его от яда лести без таких предохранительных мер? Рискну сказать, что редкие дети растут в таком потоке похвал, в каком рос он — и все-таки благодаря небесам, они не причинили ему вреда, что известно всем, наиболее близко с ним общавшимся.

— Он должен быть гордым, — говорил мне весьма рассудительный член консистории в Галле доктор Зенф до того, как узнал Карла. — Он должен, должен! — твердил он снова и снова, — ибо с его данными было бы противно человеческой природе не гордиться!

Я не уставал повторять:

— Нет, он не гордец!

— Но он должен! — наконец изрек доктор, — иначе он просто сверхъестественное существо!

Я хранил молчание, ибо ответить на это было нечем.

— Вы его увидите, — только и сказал я после паузы.

Скоро я привел к нему мальчика. Он немедленно обласкал его, тем самым порадовав, долго с ним разговаривал, беседуя в отеческой и доверительной манере и, наконец, повернулся ко мне со словами:

— Нет, он не гордится! Бог знает, как вы этого добились!

Потом я отослал Карла и поведал доктору Зенфу об уже упоминавшейся мной методе. Время от времени он дружески кивал и закончил такими словами:

— Да, таким способом этого можно добиться! Теперь я верю сам, что он не гордец и никогда таковым не станет. Потому что, если с такими убеждениями он достигнет ещё большего, то станет тем, что мы называем — мудрец. А по здравому размышлению мудрец не может быть гордецом.

Я пропущу бесконечные препятствия и сложности, чинимые мне людьми — регентами, их женами, детьми и их окружением — и расскажу лишь об одном случае, произошедшем в Гёттингене, поскольку он лучше всего иллюстрирует мою обеспокоенность и мой способ действовать в подобных обстоятельствах.

Директор школы в городе Н. по имени Х. навещал своих родных в Гёттингене. Он много читал и слышал о Карле и узнал ещё больше после своих расспросов о нем в городе, особенно от своих родственников, которые были с нами близко знакомы. Поэтому он попросил, чтобы они пригласили нас к себе, когда он там будет, и при этом всё устроить таким образом, чтобы он мог проэкзаменовать Карла. Они с готовностью пообещали ему это, поскольку знали, что возражать я не стану.

Мы приняли приглашение и просьбу об экзаменовке. Х. в личном разговоре сказал мне, что хочет проэкзаменовать сына в языках и различных науках, но больше всего в математике, поскольку это был его любимый предмет. Я согласился на всё, поставив, как обычно, только одно условие — чтобы он не хвалил мальчика или похвалил, но весьма скромно, если будет действительно удовлетворен его знаниями.

— Любите его, сколько угодно, — добавил я, наполовину в шутку, — но не хвалите ни в коем случае. Впрочем, вы же сами отец и воспитатель! И поэтому моё требование, вероятно, не совсем уместно в данном случае, и я прошу за него прощения.

Карл, которого мы перед этим выслали из комнаты, вошел. Х. занялся им, и его разговор с ребёнком скоро перешел в формальный экзамен.

Так как я буду вынужден позднее говорить про подобные испытания его знаний, то сейчас только замечу, что Х. был совершенно удовлетворен, он обласкал Карла в отеческой манере, но справедливо избегал любых похвал. Я не спускал с них глаз, и тоже был доволен. Наконец, они добрались до математики, и он предложил Карлу несколько задач по геометрии и т. д. Карл легко ответил на все вопросы и часто в различных вариантах. Так же он совсем покорил Х., приняв его методы доказательств, и без всякой фамильярности пользовался ими к полному удовлетворении экзаменатора.

Тут у него вырвалось несколько слов похвалы, которые показались мне слишком сильными. Я посмотрел на него со строгостью, он меня понял и умолк.

Но экзаменатор и экзаменующийся ушли в предмет ещё глубже и поскольку стали скоро относиться друг к другу как друзья, которые оба любят и охотно обсуждают одну и ту же науку, они углубились в математику. Причем, даже в такие её отрасли, которые не были хорошо знакомы Х.

— О, так ты знаешь в этом больше, чем я! — сорвалось у Х. в порыве приятного удивления. Я испугался, но все-таки спокойно заметил для предупреждения: Мой сын посещал лекции по математике последние полгода и потому ещё не успел ничего забыть. Х. понял меня и взял себя в руки. Спустя некоторое время он сказал Карлу: Теперь я заканчиваю, но напоследок дам тебе задачу, над которой великий Эйлер тщетно бился три дня. Надеюсь, что ты о ней не слышал.

Я совсем разбеспокоился, а вдруг Карл и правда быстро решит её, но не рискнул заметить это вслух, поскольку Х., не знавший меня близко, мог оценить это как свидетельство отцовской гордыни. И если бы я прервал их разговор — что я уже склонен был сделать — он мог подумать, что я боюсь, что Карл может не решить задачи и от гордости стану этого стыдиться.

Х. между тем перешел к постановке задачи.

— Один крестьянин имел поле вот такой конфигурации.

Перед смертью он вызвал к себе трёх своих сыновей и велел им разделить поле так, чтобы каждому досталось поровну и чтобы каждая отдельная часть была полностью подобна целому. Знаешь ли ты эту задачу или читал о ней? — уточнил он снова.

— Нет, — ответил Карл, и я ему поверил, ибо всегда разделял с ним его математические задания.

Х. дал ему время подумать и отошел со мной в дальний конец комнаты, заявив, что ребёнку, конечно, будет невозможно решить эту задачу.

— Я предложил её только для того, чтобы показать, что он знает далеко не всё.

Едва он успел закончить свою речь, как Карл позвал его.

— Я решил!

— Это невозможно! — в замешательстве воскликнул Х.

— Посмотрите сами, — ответил Карл, неся ему бумагу, на которой были нанесены вспомогательные линии, отмечающие три новых поля, которые были равны по площади и — аналогичны целому!

— Ты, должно быть, знал решение! — воскликнул Х. с горькой укоризной и жёсткостью.

Карл ужасно застыдился, но твердо повторил со слезами на глазах:

— Нет, я не знал!

Я не мог более оставаться в молчании и дал доктору самые серьезные доказательства того, что Карл не слышал о задаче ранее, а особенно того, что он станет прибегать ко лжи в подобном случае.

— Тогда он более велик, чем сам великий Эйлер! — ответил Х., всё ещё сомневаясь и во все глаза глядя на Карла.

Я изо всех сил прокричал из дальнего конца комнаты, где стоял:

Отнюдь нет! И уж вам-то, как опытному человеку, — добавил я, подходя и со смехом, но значительно сжимая его руку, — должно быть известно, что даже слепые голуби порой находят зерна.

Он понял меня и с некоторой неприязнью ответил:

— Да, конечно.

Затем, приблизившись ко мне, прошептал на ухо: «Только таким образом вы и смогли воспитать сына, привив ему такую скромность при таких знаниях!»

А Карл тут же затеял с доктором какой-то веселый разговор на совершенно иную тему, чем окончательно ублажил доктора Х.