Мне очень неприятно, но к своему стыду из-за предрассудков и близорукости я был убежден тогда во всеобщем правиле: «Раннего интеллектуального развития можно достичь только ценой телесного или душевного здоровья». Я принял это утверждение за неопровержимое без всякой проверки, иначе я должен был вступить в спор с этой безосновательной всеобщей истиной.

Следовало заявить: «Если ребёнок обретает раннюю учёность ценой или телесного, или душевного здоровья, или даже утратой сердечности, то это не плохо».

Это представляется мне настолько верным, что я готов подписаться под этим даже сегодня. Однако я уже тогда! быстро понял, что к моему сыну это не относится.

Дай Бог каждому ребёнку иметь такое телесное здоровье каким обладает мой сын.

‹…›

Не исчислить всех возражений, которые выдвигали люди. Одни от доброты сердца, другие — от необдуманности, третьи — от глупости и т. д. Я коснусь только тех, которые кажутся мне значимыми и потому остались у меня в памяти и опишу их по возможности кратко.

В восемь лет Карл стал известен учёному миру.

— Он, должно быть, слаб и болезнен, — говорили одни, — плоды раннего развития ничто по сравнению со здоровьем ребёнка!

Но врачи, которые близко знали Карла, письменно подтверждали его абсолютное здоровье.

— Он станет слабым лет в 9-10, затем станет тяжело болеть и лет в 12 умрёт от истощения и перенапряжения!

Он не стал болезненным и не умер.

— Он без сомнения большую часть времени проводит за партой, что совеем плохо для ребёнка!

Люди, близко знавшие Карла, подтверждали, что за партой он проводит меньше времени, чем любые другие дети.

— Он не наслаждается детством!

Другие — не я — громко говорили о том, что трудно найти более веселого и счастливого ребёнка.

— Он слишком много времени живет вне социума!

Однако я всегда брал его с собой ещё в самом раннем возрасте и представлял его в самых разных слоях общества, и это хорошо известно.

— Он вырастет слишком серьёзным!

Самые высокие авторитеты отметили, что он мог быть крайне серьёзным, когда требовалось, но как только этого больше не требовалось, он становился по-детски счастливым, озорным, мог проказничать и шалить, как любой нормальный ребёнок.

— Удивление детей должно раздражать его!

Гутсмутс и другие письменно подтверждали, что Карл принимал активное участие во всех детских играх, прыгал и играл с детьми с неподдельной радостью.

— Он никогда не знает, как вести себя с детьми без взрослых!

Дети, познакомившись с Карлом, всегда предпочитали потом играть с ним, а не с другими детьми, потому что он не требовал от них ничего непонятного, не таскал их игрушки, а наоборот отдавал с радостью свои.

— Он вырастет гордым, тщеславным, самолюбивым и станет с презрением смотреть на своих однокашников!

Его одноклассники никогда не завидовали его знаниям, выражали ему свою любовь и уважение, и он радовался их чувствам и таким же чувствам их родителей и близких, ибо был воспитан и непретенциозен и всегда пытался научиться у них тому, что они знали лучше него.

Он никогда не демонстрировал свои знания, и потому вокруг никогда и не могло быть мыслей о хвастовстве.

— Он воспитан лишь для обучения и потому будет чувствовать себя не на месте в обществе, не зная, как себя вести!

Но его одинаково любезно принимали как при дворе, так и в крестьянской хижине, в доме богатого купца и у министра, в обществе рафинированных лордов и честных бюргеров — и все подтверждали, что он входил в их общество так, словно вырос в нём с детства.

— В 13–15 лет, когда наступит время пубертата, он ослабеет, захиреет и умрет!

Ничего этого не произошло, наоборот, Карл вырос весьма сильным, цветущим, как роза, и продолжает жить в полном здравии.

— Если он переживет этот критический период без вреда телу, то уж умственные способности его явно пострадают. Он остановится в развитии и тогда возникнет вопрос, зачем же было так спешить!

Однако умственные способности Карла не пострадали, а продолжали развиваться столь же быстро, как и раньше.

— Он будет способен лишь чему-то учиться и учить мертвые языки. Он навсегда останется равнодушным ко всему живому и прекрасному. Какая невозвратимая потеря!

Это было бы действительно так, если бы было правдой! Но уже малышом он любил красоту природы, людей и животных, равно как и произведения великих авторов и поэтов, умел быстро отличать их и указывать нам. Позже он читал и отлично цитировал, как то подтверждает большинство культурных людей. Поэтому и по тому, с какой радостью он принимал участие во всех социальных играх и руководил ими, его очень желало заполучить элегантное общество, а особенно общество молодых и рафинированных юношей и девушек.

Сейчас он сочиняет и прозу, и стихи с неописуемой легкостью и, как я уверен, не без успеха.

Последнее возражение, о котором я сейчас упомяну, происходило из Санкт-Петербурга. Оно было единственным, которое несколько смутило меня, поскольку относилось к слишком далекому будущему, чтобы отказаться от него в настоящем. И всё же я не осмелился посчитать будущее слишком благоприятным для меня. Кроме того, возражение исходило от того, кого я уважал равно как философа и как разумного, опытного и здравомыслящего человека, от того, кто любил меня и всё мое, и передал мне свои ошибочные суждения конфиденциально, не пытаясь настроить против меня и моего труда научный мир.

Коллежский советник фон Якоб, бывший мой учитель, профессор философии в Галле, позже мой друг и крестный отец последнего моего ребёнка, написал мне 23 июля 1811 года, когда Карлу было 11 лет, следующее:

23 июля 1811, Петербург

…Что касается Вашего сына, я легко могу понять, как подобный ребёнок может доставлять огромное удовольствие своим родителям, а поскольку последние суть мои друзья, которых я люблю, это ещё более мне приятно. И все-таки я должен признаться, что мои приятные чувства обременены примесью сожаления, поскольку я все-таки не убежден, что такая ранняя зрелость пойдет Вашему ребёнку на пользу, и что благодаря ей он станет счастливей и совершенней других людей. Я совершенно убежден в том, что за столь раннее развитие ребёнка отвечают Ваши знания и Ваше руководство. Так же, как я уверен и в том, что Ваш сын имел экстраординарные способности от природы, которые с охотой следовали за отцовскими инструкциями.

Если это раннее развитие воистину даст Вашему сыну все преимущества, то, конечно, это стоит продолжать. Способности и знания, которые мальчик получил к своим 9-11 годам, другой талантливый юноша достигает обычно лишь к 15–19. Возрастание умственных способностей в целом происходит к 21 году, после чего добавляются уже только знания и опыт, но не дальнейший рост интеллекта. Если сейчас умственные силы вашего сына будут продолжать расти в той же пропорции от 9 до 21 года, он безусловно станет самым выдающимся человеком среди остальных людей его поколения. Но давайте предположим, что степень его развитости остановится в 14 лет. И тогда в 21 год у него не будет никакого преимущества перед сверстниками, правда, за исключением того, что он будет обладать большими знаниями. И юноша, которым все будут восторгаться в 18 и 20, после этого вдруг опустится на общий уровень.

И я должен предупредить Вас, что продолжающиеся сейчас восторги по его поводу, которые его пока не трогают, тяжело скажутся на нём, когда в 20–21 год он будет поставлен в ряд ординарных людей. И каковы будут при этом его чувства?! Это соображение наполняло бы меня великим беспокойством, если бы я был отцом этого ребёнка. Человек, испытавший обожание толпы с детства, должен тяжело переносить его исчезновение в юности. Таковы, мой дорогой друг, мои сомнения относительно той образовательной системы, что Вы выбрали. Вы знаете, что я имею привычку высказывать мои мысли свободно и открыто, и мне особенно приятно делать это по отношению к людям, которых я люблю и уважаю.

Я ответил ему сразу же, сообщив, что то, чего он опасается, может быть правдой, но я по разумению своему не имею подобного опасения, и что, конечно, предприму соответствующие предосторожности, чтобы не навредить Карлу, если таковое и случится. И что через три года, когда Карлу исполнится 14, я напишу ему открыто и честно — поскольку это и моё желание — обо всем дальнейшем его развитии. Если его опасения станут правдой, я не стану скрывать это от него, но наоборот он должен позволить объявить ему правду от моего имени и от имени моего сына.

22 июня 1814 года, когда Карлу должно было через десять дней исполнится 14, я написал следующее:

22 июня 1814

…Сначала сосредоточимся на Вашем мнении о моем сыне! Ваша идея, что степень его интеллекта может остановиться в 14 лет, и он не будет далее продвигаться вперед, а потому перестанет быть предметом восхищения в 20–21 год и, соответственно, получит дурной характер — чрезвычайно мудра. Я должен признаться Вам, что ещё ни один человек не выставлял мне такого возражения, и оно поначалу сильно меня озадачило. Я ведь из тех немногих, кто не пытается отодвинуть разумный довод о том, что может причинить неприятность в будущем. Может случиться, что дела действительно пойдут так, как Вы предположили, но пока на это не похоже. Первого июля сыну исполнится 14, и он:

1. Всё ещё заметно набирает умственные силы.

2. Всё ещё крайне скромен, не ищет восхищения людей или, вернее, не обращает на него внимания.

Таким образом, я надеюсь, что он не придёт к остановке развития, или если всё же однажды это случится, впадет в уныние меньше, чем это произошло бы при прекращении обожания с тщеславным юношей. И потому ничего не будет потеряно, в то время как приобретается многое: тщательное воспитание, обилие информации, ранний опыт, знание мира, знакомство с избранным обществом во время путешествий и благодаря уважительному и доброму приёму, оказываемому ему в лучших домах.

Никто из нас не может решить этот вопрос заранее — он лежит «в объятиях благословенного Господа», но правильность решения сегодня, скорее всего, в большей степени, чем три года назад, на моей стороне.

Таким образом, это последнее возражение по уже упоминавшимся причинам причинившее мне больше беспокойства, чем другие, счастливо было преодолено. Хвала небесам, если бы я вынужден был отвечать на это письмо сейчас, я сделал бы это с большим спокойствием и с более радостным благодарением Господу, поскольку то, что я написал 22 июля, полностью справедливо и на сей день. Воистину мне кажется, что теперь я могу сказать больше и о себе, и о сыне.

Но теперь я считаю необходимым остановиться на той весьма существенной разнице в воспитании и образовании моего сына, которая отличает его развитие от развития двух других молодых людей — Хайнеке и Баратьера, которые рано расцвели, но умерли молодыми.